Мой ненаглядный, боль моя

16 сентября 2024 Autumn’s Midnight — Porque Te Vas? С нервного срыва и матча с «Ростовом» прошло два дня. Оставалось ещё два до Кубка с ЦСКА и пять до «Акрона». Календарь неумолимо приближал игры, а с бесконечной дорогой из Краснодара в любой другой город России один тур РПЛ плавно перетекал в другой, не давая им ни дня на отдых и восстановление. Пытаясь забыться в работе, Стас усиленно тренировался к субботней игре, но мысли всё равно занимал не чемпионат, а тот, о ком думать было невероятно больно и неизбежно. — Ты с Мотей общаешься? — спросил он как бы невзначай у Эдо. — Ну, так, — пожал плечами капитан Сперцян. — По случаю. А вы что, поссорились? — Да нет… А может, и да… — Забей вообще на этого эмоционального инвалида. Но Стас чувствовал, что забивали пока только ему. Сафонов-Черников-Сперцян были незаменимой тройкой воспитанников Академии, зажигавшей на краснодарском поле. Потом к ним добавился Никита Кривцов, но Стас, как младший и как ещё один вратарь, никогда на этот элитный клуб не претендовал. Ребята вместе играли, дружили, переживали эйфорию побед и горечь поражений, а он сидел на скамейке и смотрел — тихий тыл, бессменный наблюдатель. Только во вратарском романе Эдо неизменно вставал на его сторону: лишний раз подходил, хлопал по плечу, поддерживал, кидал сочувственные взгляды. Агкацев долгое время в них не нуждался. Удивлённо пожимал плечами и грешным делом думал, что Эдо пусть и деликатно, но лезет не в своё дело. А сейчас словно прозрел. Совет Сперцяна сводился к необходимости навсегда вычеркнуть из жизни и из памяти то, что когда-то было очень дорого, а сейчас причиняло непереносимую боль. Хуже, чем в колене. Только чем глубже Стас копал в проблему, тем отчётливее понимал, что больно было и раньше, просто по-другому. И от этой боли он был по-настоящему зависим. Эта боль угнетала его, пришибала к земле — а для вратаря нет хуже страха, чем быстротечность полёта. Они люди не земные, по газону не ходят — летят. И Стас торговался с собой, совестью — раньше ведь получалось. Раньше Матвей ковал эту цепью взаимозависимости, когда и любишь, но от любви плохо, а без любви не можешь, и так до конца. Сейчас эта цепь порвалась — может, перегнул Мотя с ковкой, и Стас остался без опоры. Прыгнуть не успел, а землю под ногами вышибли. Совет Эдо — простой до грубости, но действенный — крутился в голове как бегущая строка. Стас хоть и был футболистом, но даже по меркам профессионального спорта к мазохистам себя не относил. Он действительно хотел забыть Матвея. Пытался. Но забудешь тут, если после каждой грёбаной игры тебя спрашивают в микст-зоне, как дела у Сафонова, как учит язык Сафонов, обустроился ли в Париже Сафонов, сколько игр планирует сыграть Сафонов, а Сафонов оплатил?, а Сафонов выйдет? — а скиньте Сафонова… Наверное, ему бы задавали сто пятьсот тысяч этих вопросов и без многолетнего служебного романа: он тут выступал исключительно предметным фоном, усугубляющим и без того патовую ситуацию. Стас по природе был человеком спокойным, добрым и порядочным, вступать с журналистами в холивар не собирался — в РПЛ это себе дороже. Перейдёт тебе дорогу какой-нибудь гад со «срач ру», и будешь до гробовой доски читать про себя километры помоев. Поэтому сжимал зубы и терпел. Мужественно. И очень упрямо. Улыбался, отвечал заученные фразы, когда было совсем невмоготу — стоял с лицом «что я тут забыл, нахрена я вообще этим занимаюсь». Ему не хватало Мотиной харизмы, подвешенного языка, умения уйти от ответа или обернуть его в комический шедевр. Иногда просто ступор настигал: стоит, не мигая, а в голове пустота. Потом пустота расходится, начинают складываться какие-то туманные образы, но образы никак не рендерятся в слова. Вот и стоит как идиот. Молчит. И хочет провалиться под фундамент стадиона. Но хуже всего всего было слышать «а вот Мотя бы сделал так», «а этот Мотя бы взял», «а здесь Мотя бы сыграл ногами». Стас понимал, что сравнения неизбежны, но когда противный шёпот доносился даже из своей раздевалки, у него мороз шёл по коже, а челюсти сводило в неистовом раздражении. Это било по самому больному — уязвляло неукротимую осетинскую гордость. Хотелось всё делать не «как Матвей», а ровно наоборот. Забыть его уроки и наставления, проплеваться, отмыться. Видимо, пять стадий принятия поломались и пошли наперекосяк: сначала отрицание, потом торг, потом депрессия, а вот сейчас гнев. Гнев на Матвея за то, что оставил его. Гнев за то, что не уехал раньше и не дал времени добрать практики. Гнев на журналистов за дурацкие вопросы. Гнев на товарищей за сомнения. Гнев на себя за то, что вообще думает об этой ереси и забивает голову какой-то хренью. Но хрень имела под собой глубинную историю и корневые смыслы. Стас боялся признаться себе, что всё это время тайно желал перехода Матвея в любую другую команду. Ведь его самого-то нигде особо не ждали. У вратарей как в «Гарри Поттере»: один не может жить, пока жив другой. И если Мотя достиг в «Краснодаре» своего потолка, то Стас упёрся в потолок засилья первого номера. В сладком летнем прошлом — в том прошлом, где они юны, влюблены и большое будущее только впереди — было донельзя хорошо, но острая крошка песочных часов размыла годы в несбывшуюся вечность. Сезоны пролетели как оборот секундной стрелки на часах — большом болте на левом запястье, и привели их в напрасное далёко, что в строках современного классика бессмысленно-жестоко. В это гадкое будущее Стас и Мотя вошли как взрослые люди и вратари, хоть и отказывались признать, принять и смириться. Матвей в силу цифр в паспорте прочно укрепился на заслуженным пьедестале, а у Стаса не было ни единого шанса его сместить — значит, оставалось либо искать себе другую команду, либо ждать. И Стас ждал. Дождался. Но всё равно по-человечески эта история счастья ему не принесла. Стас любил футбол, но больше футбола любил Матвея Сафонова. Поэтому винил себя в том, что недостаточно ценил дни и ночи, проведённые с любимым человеком на тренировочном поле и дома. С Мотей было непросто, но они принимали друг друга такими, как есть. Находили слова поддержки. В их отношениях не было ничего идеального, но в этом принятии и скрывалась потаённая идеальность. Стас любил, Матвей позволял себя любить. Наверное, это было не совсем здорово, потому что с каждым годом юношеское очарование давало слабину, а профессиональные амбиции росли. Стас хватался за каждый шанс проявить себя — Мотя ревновал, потому что привык считать его надёжным тылом, вынужденной заменой, верной тенью. Но Стас тенью быть отказывался. Просто до этого лета не осмеливался в этом признаться. В первую очередь — себе. А Матвею признаваться уже не пришлось. Зато пришлось клубу и болельщикам. И кто бы сказал, что из этого хуже. Todas las promesas de mi amor Se irán contigo.