Жизнь второстепенного персонажа за кадром Фан продолжение

Прошла неделя. Неделя леденящего молчания, прерываемого лишь нарастающим гулом тревожных новостей. Герои проводили зачистки, Лига Злодеев отвечала новыми, точечными ударами. Город жил в состоянии постоянной паранойи, и моя личная холодная война идеально вписалась в этот общий фон. Я почти смирился с новым положением вещей. С одиночеством. С постоянным ожиданием удара. Я снова погрузился в тренировки, пытаясь найти опору в собственной силе, а не в чьём-то одержимом внимании. Получалось плохо. И вот, в пятницу, когда я уже механически собирал вещи после уроков, надеясь просто добраться до дома без происшествий, это случилось. В моём шкафчике не было ни записок, ни странных подарков, ни угроз. Лежал лишь один-единственный предмет — мой собственный, старый блокнот. Тот самый, в который я в первые дни своего попадания сюда заносил обрывки воспоминаний о сюжете, имена, даты, всё, что мог вспомнить. Потом я перестал им пользоваться, перенеся всё в зашифрованные файлы на компьютере. Я и не помнил, куда он делся. Считал его потерянным. Ледяная рука сжала моё сердце. Я схватил блокнот и лихорадочно пролистал его. Мои записи были там. Все. Но теперь на полях, рядом с именами героев и злодеев, датами ключевых событий, появились другие пометки. Аккуратные, выведенные тонким острым почерком, который я узнал бы из тысячи. Рядом с именем «Томура Шигараки» было написано: «Больно. Одинокий. Хочет всё сломать, чтобы перестало болеть. Как я.» Рядом с «Всемогущий»: «Пахнет старой раной и грустью. Сломанный идол.» Рядом с датой нападения на Юэй: «Громко. Очень громко. Но потом стало тихо. Слишком тихо.» И на последней странице, чистой, где я ничего не успел написать, было выведено всего три слова: «Я тоже всё знаю.» Меня бросило в жар, а потом в холод. Она не просто нашла блокнот. Она его ПРОЧЛА. И она всё ПОНЯЛА. Не так, как я, с моим знанием из другого мира. Она поняла это через призму своего собственного, искажённого восприятия. Она увидела в великом противостоянии добра и зла... отражение своей собственной боли и одиночества. И последняя фраза... она была не угрозой. Это была констатация. Признание. И, возможно, предложение. Она давала мне понять, что теперь она владеет моим самым страшным секретом. И что она... на моей стороне? Или просто ставила меня перед фактом, что теперь мы связаны этой тайной навеки? Я захлопнул шкафчик, судорожно глотая воздух. Руки тряслись. Это был не взрыв. Это было нечто худшее. Это была абсолютная, тотальная уязвимость. Она держала в своих руках не просто мою жизнь — она держала правду о том, кто я есть. Я не помнил, как добрался до оранжереи. Я просто очнулся там, сидя на нашей скамейке и сжимая в руках злополучный блокнот, словно он мог меня защитить. Сумерки сгущались, окрашивая стеклянные стены в синие тона. И тогда из-за зарослей винограда вышла она. Она не кралась. Она шла медленно, уверенно. В её руках не было скальпеля. Она была пуста. Но в её глазах горел новый, незнакомый огонь — не голод, не ярость, а... знание. Спокойное, неотвратимое знание. Она остановилась передо мной и молча смотрела на меня. Ждала. — Зачем? — выдохнул я, и мой голос прозвучал хрипло. — Что ты хочешь? — Я хотела понять, — её голос был тихим, но твёрдым. Без тени безумия. — Почему ты боишься. Почему ты знаешь то, чего не должны знать. — Она указала на блокнот в моих руках. — Теперь я понимаю. Ты... как я. Ты из другого места. Ты видишь то, чего не видят они. Она подошла ближе и присела на корточки передо мной, чтобы наши глаза были на одном уровне. — Ты не доверял мне. Думал, я сломаюсь. Использую это против тебя. — В её глазах мелькнула тень старой боли, но она подавила её. — Но я не сломаюсь. Потому что это... про нас. Правда про нас. Про всех, кто... другой. Она положила свою руку на блокнот. Её пальцы были холодными. — Теперь у нас есть не только тишина. У нас есть правда. Наша правда. Я смотрел на неё, и во мне боролись ужас, паника и... невероятное, оглушительное облегчение. Она не уничтожила меня. Она... приняла. Приняла самую сумасшедшую часть меня. И сделала её нашей общей тайной. — Они... они могут использовать это, — прошептал я. — Если узнают... — Они не узнают, — она покачала головой, и в её взгляде засветилась та самая, знакомая, хищная уверенность, но теперь направленная не на меня, а вовне. — Это наш секрет. Самый главный. Мы будем охранять его. Вместе. Она не просила прощения за свой гнев. Не требовала объяснений про Френзи. Она просто... перешагнула через это. Потому что нашла нечто большее. Нечто, что перевешивало обиду и ревность. Она встала и протянула мне руку. Не чтобы укусить или схватить. А чтобы помочь подняться. — Холодная война окончена, — сказала она. — Теперь у нас настоящая война. И нам нужен мир. Наш мир. Я медленно поднялся, не принимая её руку, но и не отталкивая её. Мы стояли друг напротив друга в полумраке оранжереи. Два изгоя. Два носителя страшной тайны. Два существа, связанные чем-то гораздо более прочным, чем одержимость или страх. Связанные правдой. — Хорошо, — наконец выдохнул я. — Мир. На её лице расцвела улыбка. Не безумная, не восторженная. Спокойная и уверенная. Улыбка союзника. — Тогда пойдём, — она повернулась к выходу. — Нужно планировать. Они не будут ждать, пока мы готовы. И я последовал за ней. Не как за хозяйкой или угрозой. А как за партнёром. Наконец-то.