Жизнь второстепенного персонажа за кадром Фан продолжение

Наступила самая тяжёлая часть — тишина. Не спокойная, а зловещая, натянутая, как струна перед разрывом. Холодная война началась без единого слова. Тога не исчезла. Она стала тенью в прямом смысле. Она присутствовала на уроках, но её словно не было. Она не отвечала на вопросы, не поднимала руку, не общалась ни с кем. Её «невидимость» достигла максимума. Она стала пустым местом, оболочкой, за которой скрывалась неизвестность. И эта неизвестность пугала больше всего. Она больше не следила за мной. Не оставляла записок. Не пыталась приблизиться. Когда наши взгляды случайно встречались в коридоре, в её глазах не было ни ненависти, ни обиды. Там была ледяная, абсолютная пустота. Как будто я для неё стал таким же фоном, как стены или мебель. И это было хуже любой ярости. Я пытался ловить её «запах», как она это называла. Но от неё не исходило ничего. Ни тревоги, ни гнева, ни даже её обычного сладковато-металлического аромата одержимости. Она научилась блокировать и это. Она стала призраком, и я не знал, где этот призрак находится и что замышляет. Френзи тоже молчал. Ни звонков, ни сообщений. Его молчание было таким же пугающим. Он давал мне время. Время осознать свою ошибку, прочувствовать одиночество и, возможно, добровольно вернуться в его сети. Он был мастером психологической пытки. Даже Хуба-Буба заметил перемены. — Что-то твоя тень сегодня не на месте, — как-то раз заметил он на тренировке, кивая в сторону окна, за которым было пусто. Раньше Тога всегда находила способ незаметно наблюдать за моими занятиями. Теперь её не было. — Не знаю, — буркнул я, концентрируясь на удержании барьера. Мои способности тоже дали сбой. Без её нездорового, но стабильного внимания, без этого странного «якоря», я снова начал терять контроль. Барьер дрожал и рассыпался. — Ссорились? — Буба поднял бровь. — Что? Нет! — я слишком резко ответил, и барьер лопнул с тихим хлопком. — Ладно, ладно, не кипятись, — он поднял руки в притворном ужасе. — Просто заметил, что ты сам какой-то нервный. Как будто ждешь удара в спину. Он был чертовски проницателен. Именно это я и чувствовал. Постоянное, изматывающее ожидание удара. От неё. От него. От кого угодно. Одиночество, от которого я бежал, снова накрыло меня с головой. Я сидел в своей комнате, вглядываясь в экран «стабилизатора», но абстрактные фигуры больше не успокаивали. Они казались насмешкой. Я пытался вернуть то чувство контроля, ту холодную ясность, но внутри была лишь пустота и тревога. Я потерял её. И теперь понимал, как сильно я к ней привык. Как сильно мне не хватало её безумного, но абсолютно искреннего внимания. Её веры в наше «тихое» будущее. Даже её кровожадных инстинктов, направленных на мою защиту. Теперь у меня не было никого. Только я, мои страхи и надвигающаяся буря, о которой я знал, но не мог никому рассказать. Как-то раз, возвращаясь из магазина, я увидел на асфальте у своего подъезда нарисованное мелом. Несложный, детский рисунок. Кошка, играющая с клубком ниток. Но одна из ниток была изображена не мелом, а чем-то тёмным и бурым, похожим на засохшую кровь. Ледяной комок сжался у меня в горле. Это было не случайность. Это было послание. «Я всё ещё здесь. Я всё вижу. И я играю. Но теперь по своим правилам». Она не забыла. Она не ушла. Она перешла в новую фазу — тихую, холодную, изощрённую месть. Она не пыталась меня уничтожить. Она пыталась свести меня с ума. Заставить меня самого прийти к ней. Или сделать что-то глупое. Я стёр рисунок ногой, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Холодная война продолжалась. И я проигрывал её по всем фронтам, потому что не знал правил, не видел противника и не понимал его целей. Осталось только ждать, когда тишина взорвётся. И я знал, что когда это произойдёт, последствия будут ужасными. Для меня. Для неё. И, возможно, для всех, кто окажется рядом. Моё единственное утешение заключалось в том, что я, по крайней мере, избавился от пробирки. Но я всё чаще ловил себя на мысли, что это была не победа, а лишь отсрочка приговора. И что настоящая расплата ещё впереди.