Борьба.

Виктория изучала документы, и каждый лист давался ей с трудом. Помимо груза утраты, на неё давила тяжесть предстоящего ритуала — похороны. Она знала, что это будет тихое, камерное прощание. День, на который явятся десятки, если не сотни людей: старые соратники деда из российского Министерство магии, друзья, с которыми он когда-то пировал и воевал, официальные лица, чьи соболезнования сейчас пылились на столе. В России провожают в последний путь с размахом, собирая всех, чья жизнь хоть как-то пересеклась с усопшим. Это и дань уважения, и суровая необходимость, когда прощаются со столпом общества. Именно поэтому её решение было твёрдым и безоговорочным: никого из-за рубежа. Никаких иностранных гостей, особенно из волнующейся магической Европы. Её опасения нашли полную поддержку у генерала Кутузова. Российское Министерство магии, действуя согласно строжайшему указу, изданному самим Виктором Юсуповым пять месяцев назад, держало все магические границы и порталы наглухо закрытыми. «Железный занавес», некогда метафора, теперь был реальным, нерушимым заклятием, охраняющим покой страны и её последнего прощания с одним из своих архитекторов. Вскоре после кончины деда в поместье прибыли двое: неутомимый Кутузов, чьё лицо было высечено из гранита скорби и долга, и Альбус Дамблдор, чьи яркие одежды казались неуместным пятном в этом царстве траура, а взгляд был полон бездонной, понимающей печали. Именно Дамблдору Виктория сообщила своё решение, её голос звучал устало, но не допускал возражений. — Профессор, Артемий и я отправляемся в Россию. Он не будет в школе пять дней. Я — две недели. Дамблдор лишь молча склонил голову, принимая это как данность. Никакие школьные правила не могли сравниться с весом семейного долга и необходимостью обустройства столь масштабного наследства. И тогда началась сложная, тихая работа. При содействии Кутузова и, что было несколько неожиданно, британского Министерства магии, было получено особое разрешение. Тело Виктора Юсупова, соблюдая все возможные магические и светские формальности, было подготовлено к путешествию. Не через портал — их граница была закрыта даже для этого, — а иным, освящённым вековыми ритуалами способом, под надёжной охраной, оно было переправлено в холодные объятия родной земли, чтобы обрести вечный покой там, где он его заслужил. Два дня, за которые жизнь Виктории Юсуповой раскололась на «до» и «после». Теперь у неё был официальный, скреплённый печатями древнего семейного совета статус — Глава Дома. Семнадцатилетняя девушка в траурных чёрных одеждах, чьи плечи оказались слишком хрупкими для внезапно обрушившейся на них тяжести титула, истории и ответственности. Она сидела в кабинете деда. Его кресло, массивное, дубовое, с высокой спинкой, казалось, поглощало её, пытаясь вобрать в себя вместе с тенью прежнего хозяина и его наследницу. Воздух в комнате был неподвижным и густым, пахнущим воском для мебели, старым пергаментом и тишиной, в которой уже не слышно было его ровного дыхания. На столе громоздилась стопка писем с соболезнованиями. Конверты из дорогой бумаги, гербы старинных родов, витиеватые подписи. Она не вскрывала ни одного. Не касалась их пальцами. Эта гирлянда из чужих, пусть и формально учтивых, слов была ей не нужна. Ей казалось, что одно прикосновение к этим посланиям, одно прочитанное «примите мои глубочайшие соболезнования» — окончательно разорвёт ту тонкую плёнку онемения, что отделяла её от всепоглощающей боли. За неё всё делал старый домовик, чьи выпученные глаза были полны влажной печали. Он бесшумно появлялся, забирал непрочитанные письма и так же бесшумно исчезал, чтобы позже вернуть уже готовые, каллиграфически выведенные ответы — сухие, церемонные, полные признательности, за которой скрывалась лишь пустота. Виктория готовилась к похоронам. Церемонии, назначенной на завтра. Последнему долгу, который она могла отдать человеку, бывшему для неё всем. Но даже в этом священном для семьи ритуале царила не только скорбь, но и тень страха. Пока жив Волан-де-Морт, пока его Пожиратели Смерти рыщут по Европе, ни одна тёмная сущность, ни один приспешник Тёмного Лорда не должен был переступить порог России. Это был не просто закон. Это был заслон, возведённый на костях и воле, последний бастион. И завтра, в день, когда земля должна будет принять одного из великих Юсуповых, этот бастион должен был стоять неколебимо. Мысль о том, что кто-то чужой, кто-то вроде Долохова или иного Пожирателя, мог осквернить своим присутствием эти минуты прощания, заставляла кровь стынуть в жилах. Это была не просто угроза. Это было бы поругание. Надлом последнего оплота. И потому подготовка к завтрашнему дню была похожа на подготовку к осаде. Тишина в замке была звенящей, напряжённой. Каждая тень казалась подозрительной, каждый шорох заставлял настораживаться. Грусть смешивалась с параноидальной бдительностью, а хмурое небо за окнами, затянутое сплошной свинцовой пеленой, довершало картину безысходного, давящего горя, от которого, казалось, не было спасения. Виктория отложила пергамент, на котором буквы расплывались перед глазами. Голова гудела от бесконечных церемониальных деталей и списков гостей, которых нужно было допустить, и тех, кого следовало опасаться. Но одна мысль жгла её изнутри, настойчивее любой другой. Она поднялась и вышла из кабинета, её чёрные одежды бесшумно скользили по холодному паркету. Она знала, где его искать. В этом огромном, наполненном тенями прошлого замке, у него было лишь одно по-настоящему своё место — зверинец Юсуповых. Открыв тяжёлую дубовую дверь, отделанную бронзой в виде сплетённых ветвей, она вошла под сень искусственного волшебного леса. Воздух был влажным и тёплым, пахло сырой землёй, озоном и сладковатым нектаром экзотических цветов. В полумраке, подсвеченном лишь мягким свечением летающих насекомых и люминесцентных грибов, она увидела его. Артемий стоял на колене перед вольером, где обитала грациозная, покрытая инеем зверюшка с печальными голубыми глазами, редчайшее и самое беззащитное существо в их коллекции. Он осторожно протягивал ей пригоршню сверкающих льдинок-ягод, и тварь нежно брала их с его ладони, доверчиво прикасаясь холодной мордой к его пальцам. Он не услышал её шагов. Виктория подошла почти вплотную. И только тогда он обернулся. Увидев её, он не сказал ни слова. Он просто встал, отряхнул колени, закончив кормление, и шагнул к ней. И обнял. Обнял так, как будто хотел спрятаться от всего мира. Он прижался головой к её груди, и Виктория замерла, поражённая. Его голова лежала уже не у неё под подбородком, как было всего полгода назад. Теперь он доставал ей почти до плеча. Он вырос. Вытянулся, плечи стали шире, детская мягкость линия уступила место угловатости юности. Она, погружённая в свои битвы, интриги и учёбу, просто не заметила, как её маленький брат, её Арти, почти сравнялся с ней ростом. И в этом внезапном осознании была новая, острая как бритва боль — боль того, что дед не увидит, каким мужчиной он становится. И страшная тяжесть ответственности — теперь она одна должна быть для него и защитой, и опорой в этом стремительном взрослении. Она обняла его в ответ, её пальцы впились в ткань его простой тёмной рубашки. И в тишине волшебного леса, под пристальными взглядами магических существ, они стояли, двое сирот, находя в объятиях друг друга единственное пристанище в рушащемся мире. Они сидели на старой каменной скамье, утопающей в тени диковинных растений. Артемий лежал, устроившись головой у неё на коленях, как в детстве. Его дыхание было ровным, но она чувствовала, как напряжены его плечи. И самое ужасное, невыносимое знание давило на неё, пока он лежал у неё на коленях. Знание, которое она вынесла из холодных расчётов и пророческих намёков Дамблдора. Он возненавидит её. Через год. Он отдалится, будет смотреть на неё глазами, полными боли и непонимания. И это будет ад. Но в этом аду он будет жив. Он будет в безопасности. Это был чудовищный, но необходимый план, и её сердце разрывалось от одной этой мысли. Виктория тихим, монотонным голосом, словно зачитывая доклад, рассказала ему о порядке похорон, о сотнях людей, которых она допустила, о мерах безопасности. Артемий лишь молчал, прикрыв глаза, впитывая её слова. Потом она сказала то, что должна была сказать. — Ты вернёшься в Хогвартс через три дня. Он открыл глаза. Его синие глаза были полны немого вопроса и упрёка. — А ты? — Мне нужно остаться ещё на неделю, может чуточку больше, — голос её дрогнул, но она заставила себя говорить твёрдо. — Здесь есть дела, которые нужно уладить. Я приеду, как только закончу. Обещаю. Он снова закрыл глаза, но теперь его лицо исказила гримаса обиды. Он был ещё ребёнком, и ему было нужно, чтобы сестра была рядом сейчас, а не когда закончатся её «дела». — В школе осталось учиться меньше месяца, — тихо, почти шёпотом, произнёс он. — А что мы будем делать... потом? Его вопрос повис в воздухе. — Мы подумаем об этом потом, — мягко сказала Виктория, проводя рукой по его волосам. Её прикосновение было нежным, но в её глазах стояла ледяная решимость. Потом. А про себя она уже знала ответ, выжженный в сознании, как клеймо. «Я отправлю тебя обратно в Россию. К Кутузову. А сама останусь в Великобритании. Останусь, чтобы закончить то, что начала. И чтобы отвести от тебя беду, даже если ценой этого станешь ты сам». *** День похорон. День выдался таким, каким он и должен был быть в день прощания с таким человеком, как Виктор Юсупов — хмурым, мрачным и безутешным. С самого утра небо затянуло сплошной свинцовой пеленой, и с неё заморосил холодный, назойливый дождь. Он не лил стеной, а сеял мельчайшую водяную пыль, которая пропитывала всё насквозь, забираясь под воротники, заставляя ёжиться и кутаться плотнее в чёрные одежды. Воздух был тяжёлым, влажным и ледяным, словно сама природа скорбела вместе с собравшимися. Замок Юсуповых, обычно поражавший своим величием, в этот день казалось гигантским каменным стражем, застывшим в печали. Все дорожки парка, ведущие к фамильной часовне, были усыпаны чёрным гравием. По обеим сторонам, невзирая на дождь, стояли бесшумные фигуры в мундирах — гвардейцы Кутузова, создавая живой, непроницаемый коридор. В центре беломраморной часовни, утопая в море из лиловых и белых цветов, стоял гроб из тёмного, почти чёрного полированного дерева, украшенный лишь одним примитивным серебряным гербом рода. Крышка была открыта наполовину, и в бархатном ложе покоился Виктор Юсупов. Его лицо, облагороженное смертью, казалось высеченным из бледного мрамора, спокойным и безмятежным, навсегда свободным от боли и тягот власти. Ровно в назначенный час двое детей в трауре вышли из тени и встали у изголовья гроба. Виктория, закутанная в длинное чёрное платье с высоким воротником, больше походила на строгую, юную вдову. Её влажные от дождя волосы были гладко зачёсаны назад, открывая лицо, белое как снег, на котором горели лишь два угля — её тёмно-синие глаза, сухие и огромные. Она стояла недвижимо, выпрямив спину, сжав перед собой руки так, что костяшки пальцев побелели. Рядом с ней, почти вплотную, прижался Артемий. Его чёрный мундир казался на нём чуть великоватым. Он не пытался скрыть слёз — они беззвучно текли по его щекам. Время от времени он украдкой, дрожащей рукой, вытирал лицо, но новые слёзы выступали вновь. Он смотрел на деда с таким недоумением и болью, что сердце разрывалось от одного взгляда на него. Медленно, торжественно и бесконечно, мимо них проходила вереница гостей. Старые волшебники с седыми бородами и орденами на груди, суровые генералы Министерства, дамы в чёрных вуалях. Они склоняли головы, произносили тихие, заученные слова соболезнования, бросали цветы в гроб или на крышку. Каждое рукопожатие, каждый взгляд, полный жалости, были для Виктории ударом хлыста. Она лишь кивала, едва заметно, её губы были сжаты в тонкую, белую ниточку. Артемий не выдержал. Когда к гробу подошла пожилая чета, знавшая его с пелёнок, и женщина, рыдая, попыталась его обнять, он сжался ещё сильнее, и из его груди вырвался сдавленный, детский всхлип. Виктория, не меняя позы, чуть сдвинулась, чтобы прикрыть его собой, приняв следующий удар соболезнований на свою непробиваемую броню. Дождь не прекращался. Он барабанил по крыше часовни, стекал сосульками с карнизов, запотевал на холодном мраморе. Это был день прощания. Не только с дедом, патриархом и воином. Это было прощание с их старой жизнью. С беззаботностью Артемия. С последними остатками детства Виктории. И пока гроб медленно опускали в сырую, поддающуюся землю, они стояли вдвоём под хмурым небом — двое детей, на которых сомкнулись холодные воды судьбы, и чьё будущее отныне было окутано туманом, почти таким же густым, как этот промозглый, бесконечный дождь. *** Похороны остались позади, оставив после себя гулкую пустоту и запах влажной земли, смешанный с ароматом увядающих цветов. Прошло два дня — два дня, которые Виктория целиком и полностью посвятила Артемию. Она была с ним рядом за завтраком, гуляла с ним по безмолвным парковым аллеям, сидела в библиотеке, пока он пытался делать уроки. Она не говорила много, но её присутствие было плотным, защитным, попыткой создать для него хоть какой-то островок стабильности в мире, который рухнул. И вот настал момент, которого она одновременно ждала и боялась. В парадном зале, где так недавно стоял гроб, она сама, без помощи домовиков, вычертила мелом сложную руну и активировала портал. Изумрудное пламя закрутилось, открывая вид на заснеженную улочку Хогсмида. — Слизнорт встретит тебя у «Трёх мётл», — сказала она, поправляя воротник его мантии. Голос её был ровным, но взгляд, прикованный к его лицу, выдавал всё напряжение. — Учись. И... будь осторожен. Артемий кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он обнял её — быстро, по-мальчишески смущённо, а затем шагнул в сияние. Портал захлопнулся, оставив в зале гробовую тишину. Виктория осталась одна. Совершенно одна в этом огромном, эхом отзывающемся замке. Одиночество навалилось физической тяжестью, сжимая горло. Единственным, кто ненадолго нарушал это безмолвие, был Кутузов. Он приходил пару раз — не для того, чтобы выразить соболезнования, а для деловых, коротких визитов. Он был похож на утёс, и Виктория, превозмогая внутреннюю дрожь, училась говорить с ним на равных, спрашивала совета по управлению наследством, по политической ситуации. Он отвечал лаконично и по делу, и в его строгом взгляде она иногда ловила нечто, похожее на одобрение. Одним из её первых распоряжений как главы дома стала одна, на первый взгляд, незначительная перестановка. Она вошла в кабинет деда, подошла к стене, где в золочёной раме висел портрет её отца — красивого, надменного мужчины с холодными глазами. — Вон, — тихо сказала она. Портрет ахнул, потом закричал, его лицо исказилось гримасой ярости. — Как ты смеешь?! Я твой отец! Я глава этого дома! — Нет, — так же тихо ответила Виктория. — Больше нет. Она сняла портрет со стены, не обращая внимания на его вопли и проклятия. Она не знала, куда его деть — сжечь казалось слишком милосердным, а выбросить — кощунственным. В конце концов, она заперла его в дальней кладовой на одном из заброшенных этажей. Пусть кричит там в пустоту. На освободившееся место она водрузила портрет Виктора Юсупова. Первые два дня холст оставался пустым. А на третий, когда она вошла в кабинет, он был уже там. Он был точной копией живого деда — в его позе было больше величия, во взгляде — отстранённой мудрости вечности. Он сидел в своём кресле и молча смотрел на неё. Виктория понимала, что это всего лишь магическое подобие, набор воспоминаний и черт характера, запечатлённых краской. Это был не он. Но когда она, подавленная грузом решений, садилась перед камином и тихо спрашивала: «Дедуля, как поступить?», портрет, после долгой паузы, отвечал. Советы его были краткими, но всегда попадали в самую суть. Это не утешало боль утраты. Но это давало ей точку опоры. Призрачное эхо его воли, на которое она могла опереться, оставаясь в одиночестве правительницей империи. *** Прошла неделя с момента отъезда Артемия. Дни Виктории слились в череду бесконечных дел, каждая минута была расписана. Утром — встречи с управителями поместий и доклады об урожае магических трав. Днём — переговоры с российским Министерством по завещанию деда и тонким политическим вопросам, где каждое её слово взвешивалось на золотых весах. После обеда — разбор семейных архивов и финансовых отчётов, где цифры танцевали перед глазами. Она тонула в пергаментах, её стол был завален свитками, а в голове гудело от постоянного напряжения. И вот в один из таких дней, когда она пыталась разобраться в запутанном вопросе о поставках драконьей скорлупы с Уральских гор, бесшумно появился домовик. В его скрюченных пальцах был поднос, а на нём — аккуратная стопка писем. — Госпожа, — просипел он, почтительно кланяясь. — Вам письма. Личные. Я... я их не читал. Не посмел вскрыть, как те, официальные. Виктория с облегчением отложила в сторону сложный отчёт и взяла поднос. Домовик исчез. Она осталась одна, её взгляд скользнул по конвертам, разложенным веером. И её брови чуть приподнялись от лёгкого, почти забытого удивления. Это была связь с внешним миром, с той жизнью, что осталась за стенами замка. Конверты были от Эвана, Северуса, Лили Эванс, Джеймса Поттера, Регулуса Блэка и Нарциссы Малфой. Виктория позвала домовика Сливи и вернула ему письма от Лили, Джеймса, Регулуса и Северуса, приказала ответить на них также как и на другие. Внезапно её размышления прервало тихое посвистывание в камине — условленный знак. Виктория взглянула на часы. Вечер. Она почти забыла, что сегодня к ней пожаловала гостья — Анастасия Орлова, её подруга ещё со времён учёбы в Колдовторце, ныне — перспективный сотрудник российского Министерства. Лёгкая улыбка тронула губы Виктории. Впервые за долгое время её ждал не деловой ужин, а встреча с человеком, с которым можно было говорить не только о политике и наследстве. Она медленно протянула руку к самому верхнему конверту — тому, что был от Эвана. Её палец скользнул под сургучную печать, разламывая её с тихим, хрустальным щелчком. Письма могли подождать. Сейчас ей нужно было навести порядок в мыслях перед встречей с единственным человеком, с кем она могла позволить себе на несколько часов перестать быть Главой Дома Юсуповых. — Сливи, — позвала Виктория, и старый домовик тут же возник с почтительным поклоном. — Как идёт подготовка к ужину? — Всё готово, госпожа, — просипел он, потирая длинные пальцы. — Подано, как вы приказывали. И глинтвейн для гостьи уже греется. Виктория кивнула и направилась в малую столовую — уютный зал с камином, где когда-то собиралась семья. Она только собиралась сесть, как раздался новый щелчок, и появилась Милли, младшая домовиха. — Госпожа! Гостья прибыла! — взволнованно прочирикала она. Виктория встала и пошла во входной зал. И тут же её лицо озарила редкая, тёплая улыбка. На пороге, сметая с плаща капли вечернего дождя, стояла Анастасия Орлова. Она была полной, низенькой девушкой, на три года старше Виктории, с румяными щеками, тёплыми карими глазами и густыми тёмными волосами, собранными в небрежный пучок, из которого уже выбивались непослушные кудряшки. Несмотря на разницу в возрасте и статусе — Анастасия происходила из скромной, но уважаемой семьи учёных-травологов — они невероятным образом подружились ещё в Колдовторце. Анастасия, тогда уже старшекурсница, взяла под своё крыло первокурсницу Юсупову, и их дружба, скреплённая взаимным уважением и любовью к сложным заклинаниям, пережила даже выпуск. — Настя! — вырвалось у Виктории. — Вика, родная моя! — Анастасия распахнула объятия и, не дав Виктории опомниться, притянула её к себе в тёплые, мягкие и безмерно уютные объятия. Виктория на мгновение забылась, позволив себе утонуть в этой искренней нежности. — Пойдём, — наконец выдохнула Анастасия, отпуская её, но тут же взяв под руку. — Веди меня, я с дороги просто умираю с голоду! И пахнет тут у тебя божественно! Они прошли в столовую, где у камина их ждал накрытый стол. Разговор за ужином тек легко и непринуждённо. Анастасия, с присущим ей талантом, избегала скользких тем, рассказывая забавные истории из Министерства, о проделках новых рунных котов в их отделе, о смешной выходке одного важного чиновника. Виктория слушала, и камень на душе понемногу таял. И самое удивительное — Анастасия не стеснялась есть. Она с явным удовольствием пробовала каждое блюдо, хвалила поваров и тут же, жестом, полным детской непосредственности, клала Виктории на тарелку кусочек особенно удачного пирога с мясом. — Попробуй, это же твоё любимое! Ты должна есть, Вика, смотри, какая худая стала! И Виктория, обычно столь сдержанная в еде, подчинялась. Она ела, и пила тёплый глинтвейн, и смеялась тихим, хрипловатым смехом, которого не слышала сама от себя уже несколько недель. В эту ночь огромное, холодное поместье снова ненадолго стало домом, где можно было просто быть собой — скорбящей, уставшей, но не одинокой девушкой в компании единственной подруги, которая не боялась обнять её и накормить пирогом. Их разговор, плавный и тёплый, как пламя в камине, неожиданно коснулся Хогвартса. Это случилось после того, как Анастасия, доев свой пирог, с любопытством спросила: — Ну и как тебе эта их английская школа? Говорят, мрачновато, в башнях... Виктория сделала глоток глинтвейна, отчего щёки её приятно запылали. — Школа... неплохая, — ответила она после паузы, подбирая слова. — Сильная магическая традиция, хорошая библиотека. Но, конечно, — она позволила себе лёгкую, почти ностальгическую улыбку, — наш Колдотворец был лучше. Основательнее. Однако... мне нужно было там остаться. Связи в Европе сейчас важны как никогда. Анастасия, будучи девушкой умной и тактичной, тут же уловила намёк и не стала развивать тему необходимости этих связей. Вместо этого она задала другой, более личный вопрос: — А друзья там у тебя есть? Не все же англичане спесивые, я надеюсь? И тут в голове Виктории чётко и ясно возникли два образа. Первым — Эван, с его вызывающей ухмылкой и пылающим взглядом. Вторым — Северус, тёмный и угловатый, как тень в углу библиотеки. — Появился... молодой человек, — неохотно, обходя взглядом стол, призналась Виктория. — Эван Розье. Со стороны может показаться высокомерным хамом... — она сделала паузу, ловя на себе понимающий взгляд Насти, — но на самом деле он... не такой. В нём есть огонь. И преданность. Затем она перевела дух. — А ещё есть Северус Снейп. Гений зельеварения. Грубый, местами жёсткий... но человек он неплохой. Другом я бы его не назвала, — она покачала головой, — но большинство вечеров в Хогвартсе провожу за учебой именно с ним. Она сознательно опустила целые пласты своей жизни. Не сказала ни слова о тренировках Эвана и братьев Пруэттов. Эта информация не должна была выходить за стены замка. И, конечно, она не стала раскрывать, что они с Эваном *встречаются*. Слова «мой молодой человек» — это была максимальная уступка, граница, которую она не могла и не хотела переступать. Её личная жизнь была крепостью, и даже перед самой близкой подругой она не собиралась спускать все мосты. И в этот момент, глядя на тёплое, открытое лицо Анастасии, Викторию пронзила холодная мысль. «А можно ли назвать Настю близким человеком?» Они не виделись несколько месяцев. Жили в разных мирах. Да, было прошлое, была старая дружба... но сейчас? Внутри что-то ёкнуло, и привычная стена недоверия, на мгновение рухнувшая, стала снова медленно подниматься, заставляя её сомневаться уже не только в новых, но и в старых связях. Она будто стала параноиком. И ее это раздражало. Провожая Настю взглядом, Виктория в очередной раз с досадой наткнулась на глухую стену в том месте, где у других людей клубился поток мыслей. Она сама же её и возвела — в школьные годы, движимая порывом дружбы и желанием защитить подругу от постороннего вмешательства, создала для Анастасии амулет ментальной защиты. Амулет оказался на редкость мощным; он не делал исключений даже для своей создательницы. И теперь это раздражало. «Такой же нужен для Артемия, — холодно отметила она про себя. — Потребует времени и сил, но это необходимо». — Останешься на ночь? — спросила Виктория, уже зная ответ. — Ох, Вика, не могу! — с искренним сожалением воскликнула та, надевая плащ. — Дела, завтра раннее совещание... Ты же понимаешь. Виктория кивнула, не настаивая, и проводила её до массивных входных дверей. Они обнялись — ещё одно короткое, тёплое прикосновение в этом холодном замке. Домовик проводил Анастасию до специально отведённого места за пределами поместья, откуда можно было трансгрессировать. Оставшись одна, Виктория поднялась в свои покои. Ночь оказалась беспокойной. Ей снились кошмары: падающие стены, искажённые лица, тихий плач Артемия, доносящийся из темноты. Она просыпалась несколько раз, в холодном поту, сердце бешено колотясь. В конце концов, с раздражением сметая остатки сна, она встала и выпила флакон «Зелья Без Сновидений». Только тогда тягучая, чёрная муть отпустила её до утра. Настал её последний день в родовом гнезде. Утром Виктория собрала всех домовиков — их было несколько десятков, от старого управителя Сливи до самых юных кухонных помощников. Они выстроились в большом зале, похожие на собрание серых, большеухих теней. — Я покидаю замок на долгое время, — её голос, холодный и чёткий, эхом разносился под сводами. — Артемий, вероятно, также не вернётся сюда летом. Он будет под опекой генерала Кутузова. Она обвела их бесстрастным взглядом. — Замок наделён всеми защитными чарами, какие только могли быть наложены. Я лично усилила периметр. Трансгрессия в радиусе двадцати пяти километров от этих стен теперь невозможна для магов. А также я хочу, чтобы 20 из Вас, кто хочет, отправились в мое поместье в Великобритании. А также, слушайте внимательно. Если Артемий когда-либо появится здесь и попросит вас принести ему что-либо из библиотеки, особенно по тёмным искусствам, — вы ему откажете. И скажете, что это приказ главы дома. Любое его действие, любая просьба, если он обратится к вам, должны быть немедленно доложены мне. Понятно? Хор тихих, послушных «да, госпожа» прокатился по залу. — И продолжайте ухаживать за питомником и зверинцем, да и за замком, если возникнут трудности с чем-то или вопросы, обращайтесь ко мне. Замок защищен всеми возможными заклинаниями, я сама лично поставила еще несколько, а также создала артефакт скрывающий наш дом. Никто, даже Кутузов больше не сможет найти замок, пока я этого не позволю. Пожалуйста, не запустите здесь всё. Если почувствуете неладное, сразу пусть кто-то из вас свяжется со мной. На этом все. — добавила она, и в её голосе впервые прозвучала чуть заметная мягкость. Отдав распоряжения, она вернулась в кабинет и написала короткое, деловое письмо Кутузову, подтвердив все договорённости. Затем, не оглядываясь на портрет деда, Виктория Юсупова вышла из замка, села в ожидавший её экипаж и направилась в Министерство Магии России для последних формальностей перед отъездом в Англию. За её спиной оставалась не просто резиденция, а целая эпоха её жизни, теперь наглухо запертая и охраняемая, как гробница. Экипаж доставил её до специально отведённой зоны на окраине, где чары, подавляющие трансгрессию, ослабевали. Твёрдым шагом Виктория вышла, сжимая в одной руке небольшую, но вместительную сумку, в которой благодаря расширяющим заклинаниям уместилось всё необходимое. На безымянном пальце левой руки тёмным огнём горел фамильный перстень — символ её нового статуса, тяжёлый и холодный. Она трансгрессировала с привычной ей точностью, оказавшись на Красной площади, в её магической части, скрытой от глаз маглов. Здесь воздух звенел от древних заклятий, а стены Кремля отливали призрачным сиянием. Прохожие — волшебники и ведьмы в традиционных и современных одеяниях — замечали её, и по толпе пробегал почтительный шёпот. Пламенно-рыжие волосы, ставшие теперь такой же отличительной чертой, как и фамильный перстень, выдавали в ней Юсупову. Многие склоняли головы в глубоком, уважительном поклоне. Она принимала это как данность, не замедляя шага. Министерство Магии России располагалось в одном из скрытых бастионов. Виктория прошла внутрь, минуя главный холл, и направилась прямиком в давно знакомый ей отдел — тот самый, что ведал созданием портключей. Она и сама могла создать портключ, её мастерства хватило бы с лихвой. Но Глава семьи, в отличие от студентки, не могла действовать в обход установленных процедур. Она не собиралась подрывать свой собственный авторитет, выстроенный на соблюдении правил, и уж тем более — авторитет Министерства, который её дед так лелеял. Её встретили с подчёркнутой, почтительной теплотой. Старый чиновник, помнивший ещё Виктора, кивал, утирая слёзы. — Конечно, госпожа Юсупова. Для вас всё будет готово в лучшем виде. Портключ оказался изящным фарфоровым чайником с синей росписью. Виктория бережно взяла его. — Передайте министру мои извинения, — сказала она секретарю, протягивая заранее подготовленное письмо. — Я вынуждена спешить. Не теряя ни секунды, она вышла на безлюдный магический переулок, сжала в ладони маленький чайник и мысленно произнесла пароль. Мир сжался, провернулся, и через мгновение её ноги ступили на брусчатку Косого Переулка. Воздух тут пах иначе — овсянкой, пылью и волшебством другого толка. Практически сразу же к ней подошёл человек в аккуратных мантиях с гербом Министерства Магии Великобритании. — Мисс Юсупова? — произнёс он с вежливой, но настороженной улыбкой. — Добро пожаловать. Прошу вас, пройдёмте.