Как попаданец в второсортных злодеев историю менял

Кислый запах крови и разложения ударил в нос, прежде чем сознание успело полностью вернуться. Что-то липкое и теплое затекло за воротник халата. Вэнь Чжао – нет, тот, кто теперь был Вэнь Чжао, – застонал, пытаясь приподнять тяжелые веки. Первое, что он увидел, – это тускло поблескивающая на свету вышивка на дорогом, но испачканном грязью и кровью халате. Его халате. Его… тело? Он резко сел, и мир поплыл перед глазами. Голову пронзила острая, раскалывающая боль, и в висках застучало. Он схватился за голову и наткнулся на гладкие, ухоженные волосы, щедро смазанные маслом, а не на свои привычные коротко стриженные вихры. Руки… эти руки были чужими – более мягкими, с длинными пальцами, на одном из которых красовался вычурный перстень с алым рубином – символом клана Вэнь. И тогда его взгляд упал на то, что лежало рядом. Прямо перед ним, застыв в предсмертном гримасе ужаса, лежало искаженное лицо Вэнь Чжулю. Глаза, широко раскрытые, смотрели в никуда стеклянным взором. Чуть поодаль, в неестественной позе, раскинулась Ван Линцзяо, ее некогда красивое лицо было обезображено. Лавина воспоминаний – его собственных и чужих – обрушилась на него. Свой мир. Свою смерть под колесами грузовика-куна. А потом… этот мир. Сцены жестокости, подлости, трусости. Имя – Вэнь Чжао. И его конец – от меча того, кого он терроризировал. «Нет, – прошептал он чужим голосом. – Нет, нет, нет, нет, НЕТ!» Он отполз от трупов, спотыкаясь о камни и корни, чувствуя, как липкая кровь прилипает к его ладоням. Он смотрел на свои дрожащие руки – руки, которые всего пару «воспоминаний» назад пытали невинных, отдавали приказы о казнях, унижали лучших. Воздух вырвался из его легких не криком, а низким, горловым, животным рычанием, которое перешло в непрерывный, захлебывающийся поток самой отборной, грязной матерщины, которую только можно было представить. Он матерился на этот мир, на богов, на того тупого идиота Вэнь Чжао, на свое собственное невезучее второсортное провидение, на трупы, на запах, на холодный камень под коленями. – [Идет огромная многоэтажная обсценная лексика, касающаяся всех присутствующих и отсутствующих, их родственных связей, мифологических параллелей и предполагаемых интимных контактов с нечистой силой]! Он орал, пока горло не стало болеть, пока не кончился воздух. Эхо его брань раскатывалось по глухому ущелью, единственный признак жизни в этом немом царстве смерти. Последнее ругательство сорвалось с его губ, переходя в сдавленный, истеричный смех. Он сидел среди трупов своего «отряда», в теле самого презираемого негодяя, и смеялся. Потому что иначе он просто сойдет с ума. «Вэнь Чжао… – он выплюнул это имя, как отраву. – Из всех возможных вариантов… мне достается этот кусок дерьма?» Второй шанс? Подавиться бы им. *** Отвратительный запах разложения и собственного страха все еще стоял в ноздрях, когда Вэнь Чжао поднялся с «трона» из трупа Вэнь Чжулю. Он отряхнул халат с таким видом, будто на него попала не кровь, а обычная пыль, хотя внутри все сжималось от омерзения. «Ладно, придурок, – пробормотал он сам себе, привыкая к этому новому, чужому голосу. – План «А» – сбежать и стать анонимным бомжом-культиватором. План «Б» – вернуться к папочке-тирану и надеяться, что меня не прибьют снова. Оба – хуйня. Первое - потому что меня все равно найдут, ведь блятский Вэнь Чжао — это незабываемый урод. Не перепутать. Второе - потому что меня все равно убьют. Он потрогал свое золотое ядро – тусклое, ленивое, разболтанное, как и его предыдущий владелец. Оригинальный Вэнь Чжао был посредственностью, прокачанной на ресурсах клана, и теперь ему досталось это наследство. Этого едва хватит, чтобы летать на мече, не падая, и не быть мгновенно убитым первым же залетным бандитом. «План «В»… Убить папу. Стать героем. Ну, типа того.» Мысль заставила его горько усмехнуться. Он представлял себе лицо Не Минцзюэ, если бы тот, яростный и непреклонный, узнал, что ему жизнью обязан Вэнь Чжао. Да этот парень скорее совершит харакири, чем примет такую помощь. А Цзян Чэн? Тот просто прирежет его на месте без лишних слов, предварительно устроив сессию с Цзыдянем. «А план «Г»… Сдаться всем, распластаться и сказать: «Ребята, я знаю, что я мудак, но во мне теперь душа какого-то парня из другого мира, давайте жить дружно». Ха. Меня растерзают на сувениры. В общем, читай план "В"» Он заковылял прочь от места своего «воскрешения», пошатываясь, как пьяный. Мысли метались, сталкиваясь и разбиваясь вдребезги о скалы безысходности его положения. И тогда, посреди этого хаоса, в его голове вспыхнула единственная, по-настоящему безумная искра. Не план выживания. Не план искупления. План… клоунады. Если уж ему суждено быть злодеем, которого все ненавидят, если ему суждено снова умереть, то почему бы не устроить по-настоящему эпичное, театральное дерьмовое шоу? Не пытаться спастись, а попытаться исправить хоть что-то, таская за собой этот мешок с грехами оригинального владельца, и в финале, когда чаша терпения переполнится, уйти с громким «Идите нахуй!» на устах. Мысль была до абсурда идиотской. Самоубийственной. Но она была единственной, что заставило его ухмыльнуться – криво, беззубо, по-дурацки. В этом была своя, в общем-то, свобода. Когда тебе нечего терять, ты можешь позволить себе всё. Он остановился, выпрямил спину (насколько это было возможно в теле зазнавшегося недоросля) и посмотрел в сторону Безночного Города. Туда, где его «дорогой папочка» вершил свой террор. «Ладно, папуля, – мысленно проворчал он, начиная с неохотой тащиться в сторону цитадели Вэнь. – Твой младший сынок, тот ещё ублюдок, возвращается домой. Готовься. Сейчас будет мясо… в смысле, цирк с конями.» Он шел, и походка его постепенно менялась – от неуверенной и покачивающейся до нарочито развязной, напыщенной, той самой, которой славился оригинал. Маска приросла к лицу. Клоунада начиналась. И он собирался играть свою роль так, что весь мир содрогнётся. Перед тем как прикончить его.