Дети Солнца

Есть дом. Крепкий, милый, свой. Где дверь из настоящего красного дерева — что уже предел всех мечтаний. Где каждая мелочь отремонтирована и отточена лично им. Дом одобрен отцом. Два этажа семейного счастья с деревянной широкой лестницей. Есть жена. Смелая, ласковая, настоящая. Теплая. Одобрена отцом. Имеет родинку на плече — очень красивую. Есть работа. Дело всей жизни. Замечательная работа. Свое кулинарное дело. Наконец-то одобрено отцом. А еще есть гребанная скука. Которая всё чаще накатывает по вечерам, когда он приходит с любимой работы, отворяет дверь любимого дома и целует жену в любимые губы. Вот тогда из глубины души поднимаются странные, черные мысли. Кронк опускает ложку в резиновое пюре, произносит что-то до тошноты бытовое и правильное. Смотрит на широкий, дергающийся в смехе рот Пернатль и чувствует, как внутри что-то гаснет. Целует её еще раз на ночь в губы, думает что они на вкус такие же, как пюре и идет спать. Долго лежит в кровати. А потом, когда совсем дурно и внутри крутит до того, что хочется выть, приходит Пернатль, запрыгивает на кровать, с нежностью прижимается к спине, шепчет пожелания добрых снов, и он думает, что, наверное, это и есть счастье. Просто до него всё никак не дойдёт. А вот кто действительно счастлив — так это отец. Отец, строгий и суровый, сейчас счастливее некуда. Он им гордится, по-настоящему гордится, и Кронку очень не хочется его подводить. Отец часто навещает их, привычно зыркает суровым глазом, но тут же расплывается в такой благосклонной улыбке, что за неё Кронк готов прожить где угодно ещё лет сто. И все его любят в деревне и давно забыли про связь со старой сукой, которую здесь не любит вообще ни один человек. Никто не знает, где она сейчас, да и знать не хотят. При упоминании одного только имени — плюются и грозят в воздух кулаками — пусть только ещё раз попадётся на глаза. А вот он молодец. По плечу даже хлопают. Рукастый, хозяйственный, добрый. Странно только, что вообще водился с ней столько времени. Подозрительно приподнимают брови. Но главное, наконец-то вступил на правильный путь. И все у него хорошо будет, лучше некуда, вплоть до смерти. Таверна, ужин, поцелуй в губы… — Ты думаешь о смерти, Пернатль? — как-то спрашивает он. — Глупенький, — Пернатль ласково ворошит его кудри, — зачем об этом вообще думать? Пернатль медлит. Добавляет с тревогой: — А ты что, часто думаешь?

***

Постоянно. В последние дни Кронк думает о смерти постоянно. А ведь когда-то у него и мыслей таких не было. Нет, разумеется, Кронк всегда верил в богов, как и вся община инков, отчего ему не верить? В подземный мир тоже верил — все же здесь верят. Скорее, о смерти в те времена он предпочитал не думать из суеверного, исконно человеческого страха. Лишь одно воспоминание лежало где-то в глубине сознания. В далеком детстве, он с ровесниками, такими же крестьянскими детьми, носился по холмам. Всё было как всегда: и громкий смех, и палящее солнце, и мелькающие загорелые ноги перед глазами. Но вдруг, в один момент, толпа, бежавшая впереди, вдруг замерла. Кронк тоже затормозил и с любопытством заглянул через чье-то плечо. В нос ударил запах гнили. На помятой траве, неправильно выгнув ноги, лежала мертвая лама. У ламы был продавленный гнилой бок, и изо рта свисал серый язык. Лежала она уже, видимо, давно, растерзанная и поверженная хищником джунглей. Пустые глаза ламы смотрели прямо и вникуда. Кронк внезапно понял, что это и есть та самая смерть, про которую говорят все взрослые и заплакал в огромном, невыносимом ужасе. Эту историю он и расскажет Пернатль. Но только эту. Про еще одну встречу Кронк не расскажет никому, даже мудрым богам.

***

Спустя двадцать лет он повстречал смерть вживую. Она лично пришла за ним. Смерти нужна была новая жертва — юная, сильная и, желательно, безмозглая. Старая жертва была выпита до краев и брезгливо выброшена за дворцовые ворота. Толпа восторженно, ошалело гудела и приветствовала императора. Молодой император красиво и равнодушно улыбался в ответ. Кронк стоял в толпе. Из-за высокого роста у него был прекрасный обзор. Император его абсолютно не впечатлил, хотя золотая корона была неплохая. Но Кронк и в целом многого не ожидал, так, просто пришёл за компанию поглазеть какой именно идиот, по словам отца, управляет страной. И кого именно в следующий раз за обеденным столом нужно будет обязательно упомянуть недобрым словом. Пока звучал торжественный марш, Кронк лениво перекидывался словами с приятелем, опирался на чью-то спину и, в целом, отлично проводил время. В один момент он громко рассмеялся над очередной удачной шуткой, поймал косые взгляды толпы, широко улыбнулся, лениво повернул голову и увидел смерть. То, что это была именно смерть — он понял сразу. Вряд ли он представлял её хоть когда-то по-другому. Улыбка сползла с лица. Смерть выходила из дворца, придерживая шелковое фиолетовое одеяние. Она расправила острые плечи и гордо встала перед толпой. Смерть была женщиной. Кронк с интересом оглядывал её с ног до головы. В груди поднывал нехороший, дурной страх, но любопытство пересиливало. Смерть была уродлива. Как и было положено смерти. Откровенно уродливая, тощая до самых костей, но Кронк, как завороженный, смотрел на рваные, угловатые, властные движения. Смерть была красива. Не в привычном бытовом смысле, как бывают красивы крестьянские девушки с соседнего холма, пышущие жизнью и солнцем лугов. Это было что-то другое. Опасная, дикая, болезненная красота смерти. Она подошла к императору, и душу Кронка сжал неясный страх. Будто бы молодому правителю грозила огромная, ещё непонятная, грядущая опасность. В ушах у смерти звенели серьги. Смерть положила руку на плечо императору и крепко сжала ногтями. Лицо у нее было непроницаемым. Приятель продолжал галдеть на ухо, но Кронк уже не слушал и не видел никого. Все люди расплылись в солнечных бликах и перестали существовать. Он зачарованно, не отрываясь, смотрел из толпы на фиолетовую фигуру. И смерть обернулась на него.