Abram, My Dear (I’ll Find You)

Нил знал, что тишине доверять не стоит. В больнице было не так тихо, как он хотел. Она была стерильной, словно специально спроектированной для тишины, но здесь никогда не было по-настоящему тихо. Гул флуоресцентных ламп, отголоски разговоров персонала между собой, редкий писк кардиомонитора через слишком тонкие стены — это место казалось живым, в отличие от Нила, который не был уверен, жив он еще или нет. Он сидел в комнате отдыха, развалившись в мягком кресле и наблюдая, как солнечный свет косо падает сквозь зарешеченные окна. Снаружи был мир, понятный для всех остальных. Внутри все было приглушенным, мягким, спокойным, но не имело ничего общего с комфортом. Он пробыл здесь недолго, но уже выучил распорядок дня: лекарства на рассвете, групповая терапия по утрам, приемы пищи по часам, индивидуальные сеансы с вереницей людей, пытающихся убедить его, что они могут помочь. Было легче кивать и подыгрывать. Он давно понял, что людям нравится, когда с ними соглашаются. Однако сегодня все было по-другому. В расписании веселыми печатными буквами было написано «Творческие занятия», и Нил заранее возненавидел их. Акриловая краска и клей пахли, как протухшие детские воспоминания. Он не брал в руки кисточку с тех пор, как... Нет. Он не будет думать об этом. Вместо этого он окинул взглядом комнату, бесцельно пересчитывая тех пациентов, кому сегодня назначили это занятие. Большинство из них выглядели такими же несчастными, как и он сам, за исключением одного. За столом у окна сидел блондин, разложив перед собой ряд керамических плиточек. Он методично, с какой-то жутковатой точностью выкладывал из них мозаичный узор. Его руки были тверды. Слишком тверды. Как будто ему принадлежало все время в этом мире. Нил знал, кто это. Об этом знали все. Парень, который убил кого-то и избежал наказания. Эндрю Доу имел определенную репутацию даже здесь, в месте, полном людей, слишком сломленных, чтобы быть опасными. До Нила долетали разговоры санитаров, когда те думали, что их никто не слушает. Суд мог распорядиться иначе. Этот Спир, конечно же, получил по заслугам, но все же... Повезло, что парнишка попал сюда, а не куда-то похуже. Нилу было все равно. В нем не осталось места для чьих-то трагедий. К сожалению, медсестры были, похоже, иного мнения. Когда ему на плечо легла рука, он едва сдержал желание отшатнуться. — Нил, — сказала одна из них нарочито позитивным тоном. — Почему бы тебе не присоединиться к Эндрю? Почему бы вам не отъебаться? Хотя, подождите… — Конечно. Она улыбнулась, явно довольная, и пошла проверить другого пациента. Нил встал и поморщился, когда смена положения вызвала вспышку фантомной боли там, где была его нога. Протез был все еще достаточно новым и казался чужеродным, как незваный гость, который залез под кожу. Он поправил равновесие, подошел к столу, где сидел Эндрю, и выдвинул себе стул. Эндрю не узнал его. Нил склонился над столом, опираясь на него предплечьями. — Давай сразу расставим все точки над «и». Планируешь ли ты зарезать меня мастихином, или я могу просто посидеть рядом? Эндрю даже не поднял взгляд. — Делай, что хочешь. Нил фыркнул и взял плиточку, валявшуюся чуть дальше остальных. Он повертел ее в пальцах, чувствуя ее вес. — Тебе это нравится. Эндрю поставил одну на нужное место и взял другую. — Надо же чем-то заниматься. Нил мог точно определить, сидит ли человек на препаратах. Во внешности прослеживалась особая вялость, будто он был на шаг позади всего мира. Он мог это распознать, потому что сам отвергал в себе это. На чем бы ни сидел Эндрю, это сглаживало острые углы. Не полностью — ничто не могло сделать этого полностью, — но достаточно. Нил постучал плиточкой по столу. — Что мы выкладываем? Уголки губ Эндрю слегка дернулись. — Предупреждающий знак. Нил изогнул бровь. — Для чего? Эндрю вдавил следующий кусочек в основу с цементным раствором. — Еще не решил. Впервые за все время, проведенное здесь, Нил почувствовал что-то похожее на веселье. Он не должен был хотеть разговаривать с Эндрю, не должен был хотеть знать, что скрывается за его безразличным взглядом, но его словно притягивало. Предупреждающий знак. Это было интересно. Он взял еще одну плиточку и положил ее на место. Нил оторвал взгляд от стола, краем глаза наблюдая за Эндрю. Прошел час, может больше, и Эндрю из жутковато-тихого стал подозрительно-веселым. Что-то в нем изменилось. Он начал выглядеть более непринужденно, расслабленно, и это отличалось от той методичной аккуратности, которая изначально бросилась Нилу в глаза. Может, дело было в усталости, а может, в его схему лечения что-то добавили — что-то, чтобы снизить агрессию. Нил не знал и не собирался спрашивать. Он улавливал еле-заметные перемены в поведении Эндрю: мимолетные полуулыбки, то, как расслаблялись его плечи, будто с них временно сняли тяжесть бытия. — Тут есть что-то смешное? — спросил Нил, когда Эндрю выдохнул через нос, и послышалось что-то опасно близкое к смеху. Эндрю покачал головой, но не ответил, просто уложил еще одну плиточку так же терпеливо и сосредоточенно, как и остальные. Тишина затянулась, но она почему-то не казалась Нилу неловкой. Это было странно — находиться в присутствии человека, который не требовал разговаривать с собой и не навязывал общение. Затем в Эндрю что-то неожиданно поменялось. Его непринужденность исчезла, сменившись оцепенением, от чего Нил занервничал. Веселье сошло с лица Эндрю, будто кто-то щелкнул выключателем. Нил знал этот взгляд. Знал, каково это — внезапно почувствовать эти стены вокруг себя, искусственное освещение, воздух, тяжело оседающий в легких. Нил усвоил, что не нужно тянуться к людям, если они держат дистанцию. Он усвоил, что иногда молчать безопаснее, чем говорить. Вместо этого он взял со стола карандаш. Карандаш уже был кем-то заточен. Его это раздражало. Еще одно напоминание, что им не разрешали самим использовать точилки — слишком многие из находившихся здесь людей когда-то сталкивались с желанием разрезать себе запястья, вонзить металл в кожу, пока боль не станет чем-то другим. Нил давно об этом не думал, но сейчас, глядя на карандаш, он не мог думать ни о чем другом. Нил неосознанно взял его и рассеянно крутил в пальцах, пока его мысли блуждали. Ребристая деревянная поверхность, знакомый вес — все это ничего не должно было значить. Но в тот момент, когда он сжал его пальцами, у него в голове что-то щелкнуло. Он оказался где-то в другом месте. Стены здесь были мрачнее, теснее. В воздухе стоял другой запах — затхлый, как пот и страх. Свет мерцал, отбрасывая неровные тени. И звучал голос. Холодный. Отстраненный. — Выбирай. У него в руке был карандаш. Точно такой же, тонкий, хорошо заточенный. Глаза его матери были широко раскрыты, и в них читалась мольба, но она молчала. Она знала, что лучше молчать. — Ударь себя, — сказал голос. — Или ударь ее. Его пальцы дернулись. Сердцебиение громыхало в ушах. Он знал, чего от него ждут. Он знал, чего они хотят. Острие карандаша вонзилось в его собственную кожу, прежде чем он успел передумать.

* * *

Реальность вернулась слишком быстро. Искусственный свет, приглушенные голоса, руки, прижимающие его к полу — слишком сильные, слишком много, и на секунду ему показалось, что это не санитары в стерильной униформе, а что-то другое, что-то из прошлого. Руки, которые удерживали его, заставляли делать выбор, который он никогда не хотел делать. Его дыхание сбилось, а грудь парализовало паникой, когда давление на его конечности заставило прошлое плавно перетечь в настоящее. Где-то вдалеке звучал чей-то голос, но он не мог распознать слова сквозь помехи в своей голове. Он едва заметил, что его рука ноет и пульсирует. Это было не так, как раньше. Совсем не так. Но его тело выключило логику, оставив только ощущения — давление тяжелых рук и неизбежно последующая за этим боль. Он сделал это неосознанно. Взял остро заточенный карандаш и воткнул себе в руку, надавив так глубоко, что сбежались все санитары, пытаясь остановить его. — Нил, — издалека послышался настойчивый голос. — Брось его. Он моргнул, глядя на окруживших его санитаров, с силой сжимающих его руки. Он выронил карандаш и увидел кровь, выступившую в том месте, где он надавил слишком сильно. В опасной близости к швам, где живая плоть соединялась с искусственной, где его тело пыталось притвориться целым. Он даже не сразу это заметил, не сразу ощутил тупое давление вдоль края протеза, но стоило ему это увидеть, как к горлу подкатила тошнота. Он не хотел целиться именно в это место, но, возможно, какая-то его часть хотела. Возможно, какая-то его часть все еще нуждалась в доказательстве того, что боль реальна. Потом ему ввели ограничения. Потом его долго вели по коридору. Потом за ним закрылась дверь. Три дня. Три дня в изоляторе. Три дня тишины, которая ощущалась как искаженная форма пустоты. Три дня, прежде чем он снова сможет увидеть Эндрю.

* * *

Изолятор был маленьким. Меньше, чем палаты для наблюдения, меньше, чем та, где он обычно спал. Стены были выкрашены в беспощадный бежевый, койка у дальней стены была хлипкой, а матрас на ней — едва ли толще, чем сам стальной каркас. Здесь не было окон. Не было никаких звуков, кроме тех, что издавало его собственное тело: слишком громкое дыхание, гулкое сердцебиение, отдающееся в ушах. Нил сидел у самой дальней стены, прислонившись к ней спиной, подтянув колени к груди, и смотрел в пустоту. Он все еще чувствовал на себе чужие руки, тяжесть ограничительных мер, но так было не только здесь — и там тоже. В подвале. Бетонный пол, горящая от холода кожа, синяки, наползающие друг на друга, как старые обои. Его пальцы, лежащие на колене, дернулись. Он не знал, сколько он уже здесь сидит. Время тянулось странно, когда его нечем было отследить. Еда, которую ставили ему через маленькое отверстие в двери, была единственным признаком того, что мир снаружи все еще существует, но он ничего не ел. Не чувствовал голода. Он чувствовал себя там. В конце концов, замок повернулся. Нил не поднял глаз, когда внутрь вошел терапевт. Женщина. Не незнакомая, но и не та, на которую он раньше обращал внимание. У нее были добрые глаза, слишком добрые, какие бывают у людей, когда они намерены спрашивать о вещах, о которых не имеют права знать. Она опустилась на стул, который стоял в палате как раз для таких случаев. Положила блокнот на колени, будто думала, что он захочет поговорить. — Нил, — сказала она. — Ты знаешь, почему ты здесь? Молчание. Казалось, она не удивлена. — Можешь рассказать мне, что случилось? Нил сжал колено пальцами. Его семья когда-то велела ему: никогда не рассказывай посторонним. Никогда не рассказывай тем, кто не понимает, кто не живет этим. Если ты им расскажешь, значит, ты слаб. Ты бесполезен. Он держал рот на замке. Терапевт ждала. Когда он не ответил, она тихо выдохнула через нос. — Тебе не обязательно говорить. Но ты сегодня многих напугал. А значит, нам нужно обсудить, что делать дальше. Нил блуждал глазами по стене напротив, намеренно не фокусируя взгляд. Если он будет смотреть в одну точку достаточно долго, возможно, ей станет скучно, и она уйдет. — Мы дадим тебе еще один день, — наконец сказала она. — Чтобы ты успокоился. Как будто он мог успокоиться. Как будто он мог сделать так, чтобы все это имело хоть какое-то значение. Дверь за ней закрылась. Замок защелкнулся. Нил выдохнул, но это был не он. Это выдохнул кто-то другой, кто-то младше, запертый в подвале с кровью, засыхающей под ногтями. Он моргнул, но обстановка не изменилась. Настоящее. Прошлое. Он больше не мог отличить. Несмотря на то, что женщина сказала про еще один день, Нил успел отсчитать только около семи часов, прежде чем за ним пришли. Он не знал, решили они освободить его досрочно за хорошее поведение, или им просто надоело держать его взаперти. Иногда он задавался вопросом, для чего предназначалось это место: излечить его или пытать, как отец. Непоследовательность делала только хуже. Прямо как раньше. Он вспомнил, как его кормили в разное время, как они следили за тем, чтобы он никогда не узнал, сколько часов прошло, как его тело начинало восставать против него — желудок скручивало от голода, ощущение времени стиралось, пока минуты не превращались в часы, в дни, в пустоту, где имела место лишь нужда. Они хотели, чтобы он отчаялся. Им было необходимо, чтобы он отчаялся.

* * *

Когда-то в прошлом У него болел живот, и он не знал, сколько времени прошло с тех пор, как он в последний раз ел. Свет мигнул дважды — значит, прошло несколько часов? Или день? Он стоял на коленях на холодном полу, выпрямив спину, несмотря на боль, а руки аккуратно прижимал к бедрам, как его учили. У него сдавило горло, прежде чем он успел отдышаться. — Пожалуйста. — Голос прозвучал тоньше, чем он хотел, слабее, жальче, но останавливаться было нельзя. — Я сделаю все, что угодно. Все, что угодно. Тень, стоящая позади камеры, шевельнулась. У Нила подскочил пульс. Он знал, что будет дальше. Он знал, чего они от него хотят. — Ты знаешь, что делать, — равнодушно пробормотал голос, словно все происходящее было в порядке вещей. — Продолжай. Он заставил себя подчиниться, выполняя отработанные до автоматизма движения. Потянул дрожащими пальцами за футболку, снимая ее через голову, выставляя себя напоказ, но все же недостаточно для них. Пока нет. Он тяжело сглотнул и начал совершать плавные, выверенные движения, так, как им нравилось. Его тело изгибалось в неестественных позах, бедра вращались в ритме, о котором он не должен был знать, руки скользили по собственному телу. Мальчик его возраста не должен был уметь так делать. — У «А» есть особое сообщение для тебя, — до тошноты сладко проинструктировал голос. Нил посмотрел в камеру, а затем изогнул губы в подобии скромной полуулыбки — доверчивой, послушной. — Пожалуйста, — промурлыкал он голосом сладким, как мед, пропитанным тем, чего они от него хотели. — Пожалуйста, задонатьте. Если вы это сделаете, я обещаю хорошо себя вести. Я даже выполню особые запросы. Каждый, кто донатит, становится моим любимым господином.

* * *

Настоящее время Нил моргнул. Экран перед ним расплывался, и внезапно он понял, что находится где-то в другом месте. Здесь пахло иначе: чище, но как-то искусственно. Пол был не из холодного бетона, а чего-то более мягкого. Он сидел в комнате отдыха. По телевизору шло что-то красочное, слишком яркое, с чересчур высокими голосами. Детское шоу. Он не знал, какое именно. Он вообще их никогда не смотрел. Он не понимал, как он сюда попал. Его пальцы, лежащие на коленях, дернулись. Тело казалось одновременно слишком тяжелым и слишком легким. Хаотичная смена красочных кадров на экране странным образом успокаивала, позволяя сосредоточиться на чем-то, кроме себя. Он вспомнил свой дом. Но картинки напоминали ему, что он больше не там. Мультфильм на экране был примитивным. Яркие цвета, неестественные лица, движения, смысла которых он не понимал. У персонажей были большие круглые глаза, их лица принимали невообразимые выражения, их голоса были искусственно-писклявыми. У мультика был ритм, который призван был успокаивать, за которым было нетрудно следить. Такое не для него. Такое для людей, которые на этом выросли, которые помнили, как прилипали к экрану субботним утром, и как родители велели им либо выключить, либо съесть хлопья, пока они не размокли. У Нила никогда такого не было. Он не знал, что именно его так успокаивало. Может быть, сам экран. Его свечение, смена картинок по предсказуемым схемам. Это казалось знакомым, как те мониторы, в которые он когда-то смотрел, камеры, которые в ответ смотрели на него. Та же жуткая односторонняя близость. Он вновь дернул пальцами. Попытался пошевелить руками, поднять их с подлокотников кресла, но они были слишком тяжелыми. Свинцовыми. Будто его тело больше ему не принадлежало. Его дыхание замедлилось, грудь едва вздымалась. Он попытался подобрать слова, попытался спросить себя: где я? Что происходит? Но голоса не было. Он застрял где-то посередине. Он был не здесь, но и не полностью исчез. В какой-то момент экран замерцал, и он не мог понять, был ли это телевизор или игры его собственного разума. Затем голоса в шоу наложились друг на друга, диалог превратился в бессмысленный шум, и он подумал: Это не по-настоящему. Но он не мог точно сказать, правда ли это. Он не чувствовал своего языка. Он ведь должен чувствовать свой язык, верно? Как должен чувствоваться язык? Он ничего не чувствовал. Паника нарастала в его груди, сначала медленно, как вода, подползающая под дверь. Он попытался пошевелить пальцами, но они казались чужими и не реагировали. Руки были слишком тяжелыми. Он прижался спиной к креслу, напрягся, чтобы заставить хоть какую-то часть тела слушаться его, но это было похоже на попытку вырваться из сна, который не хотел его отпускать. Его дыхание сбилось, и он заставил себя сосредоточиться. Начать с малого. Пошевелить пальцами ног. Ничего. Внутри все перевернулось. Может, он недостаточно старался. Может, его тело все еще было слишком неповоротливым, слишком отстраненным. Он попробовал еще раз. И еще. Ничего. Он мелко задышал, мир вокруг него схлопнулся, грудь сдавило. Он с трудом опустил голову и взглянул на свои ноги, умоляя свой разум осознать, что происходит. И тут он увидел это. Точнее, не увидел. Его правая нога исчезла. Ниже колена, где должна была быть плоть, ничего не было. Где она? Куда она, нахуй, делась? В ушах ревело и пульсировало, дыхание было слишком быстрым, слишком поверхностным. Он наклонил корпус вперед, прежде чем осознал, что двигается,  а потом схватился за свое бедро, впиваясь пальцами в кожу, будто мог собрать себя воедино только силой. Протеза не было. Когда он успел его снять? Или его снял кто-то другой? Но где он тогда? Его губы безмолвно открывались и закрывались, его легкие горели от гипервентиляции. Он вздрогнул, когда услышал свой собственный голос, наконец вырвавшийся наружу. — Где… где моя нога? — Он даже не понял, что сказал это вслух. — Тебя это не должно удивлять, — ответил ему кто-то пустым, безразличным тоном. — Твоя травма не выглядит так, будто она новая. Нил резко поднял голову, в глазах все еще стояла белая пелена. Эндрю сидел напротив него с книгой в руках, рассеянно постукивая по ней пальцами, будто не обращал на него никакого внимания. Нил все еще задыхался, грудь поднималась и опускалась резкими, отрывистыми движениями. — Она и не новая, — выдавил он между вдохами. Он с трудом сглотнул, пытаясь заземлить себя этим неоспоримым фактом. — Не новая. Во второй раз это прозвучало увереннее. Привязка к реальности. Напоминание, что все происходит сейчас, а не тогда. Его пульс начал замедляться, а воздух — постепенно возвращаться в легкие. Его пальцы соскользнули с колена, все еще дрожащие, но ставшие будто бы легче. Нил резко выдохнул через нос, и раздражение вперемежку с облегчением пробрало его до костей. — Я имел в виду протез, придурок. Он прекрасно помнил, что всего пару секунд назад думал не о протезе, а о своей чертовой ноге целиком. Но это было неважно. Важно было зацепиться за реальность, за что-то осязаемое, за проблему, которую можно решить. Эндрю слегка приподнял бровь, и это был единственный признак того, что он вообще слышал Нила. — И? Нил стиснул челюсти. Он сжал лежащие на коленях руки в кулаки, одну по-настоящему, другую — в своем воображении, словно в ожидании ощущений, которых не могло быть. — И я не знаю, где он. Эндрю ответил не сразу. Он нарочито-медленно перевернул страницу в своей книге, прежде чем наконец произнести: — Тогда поищи его. Нил моргнул, поймав себя на ощущении злости и чего-то опасно-близкого к благодарности. — От тебя никакого толку. — И все же, ты продолжаешь со мной разговаривать, — возразил Эндрю, не отрываясь от книги. — Может, проблема в тебе. Нил выдохнул что-то почти похожее на смех. — О, ну конечно. Несколько секунд они сидели в тишине, пока паника Нила все еще тяжело оседала внутри него, но рассеивалась с каждым вдохом. Он заставил себя откинуться на спинку кресла, оценить ситуацию, проигнорировать застрявшие в горле отголоски сердцебиения. — Ты не знаешь, куда он мог деться? Эндрю раздраженно вздохнул, словно этот разговор доставлял ему огромное неудобство. — Наверное, он в твоей палате. Сомневаюсь, что кто-то украл его ради прикола. Нил уставился на него: эта абсурдная догадка заставила напряжение в его груди ослабнуть. — Да? Ты не думаешь, что он мог послужить для кого-то отличным трофеем? Эндрю перевернул еще одну страницу. — Думаю, если бы кому-то здесь нужен был трофей, он выбрал бы что-то поинтереснее, чем твой ношеный протез. Нил откинул голову на спинку кресла, уставившись в потолок. Он все еще чувствовал себя оторванным от реальности, все еще чувствовал призраки прошлого, но невозмутимая реакция Эндрю неожиданным образом заземляла его. Он на секунду закрыл глаза. Адреналин уходил, оставляя после себя слабость и истощение, но несмотря на это, ему все еще хотелось поговорить. Несмотря на это, он не мог игнорировать тот факт, что Эндрю, по какой-то причине, все еще сидит здесь, все еще листает свою книгу, будто бы ничего не произошло. Будто бы у Нила только что не случился срыв посреди комнаты отдыха. — Так что, ты теперь социопато-терапевт, ответственный за мою эмоциональную поддержку? Эндрю даже не потрудился поднять глаза. — Не поручай мне работу, о которой я не просил. Нил прищурился. — Ну не знаю. Ты уже почти им стал. Сидишь напротив меня, разбираешься с моим дерьмом. Уверен, это есть в списке обязанностей. Эндрю наконец кинул на него невозмутимый взгляд. — Разбираться с этим подразумевает, что я должен прилагать какие-то усилия. Нил фыркнул. — Правильно. Конечно. Ты ведь оказался в непосредственной близости от меня чисто случайно. Эндрю перевернул страницу. — Наконец-то ты понял. Нил фыркнул, потирая лицо ладонями. — Ты реально не умеешь общаться с людьми. — А ты не очень-то похож на человека, у тебя для этого не хватает некоторых частей. Так что мы квиты. Нил фыркнул, опустив руки обратно на колени. — Не знаю, что хуже: то, что ты сейчас продемонстрировал грубое обращение с пациентом, или то, что мне от этого как-то спокойнее. — Говорю же, проблема в тебе. Такое должно было вывести Нила из себя. Может, так оно и было. Но впервые с тех пор, как он очнулся, он перестал тонуть в пучине собственных мыслей. Он все еще ощущал тревогу, дезориентированность, но мир вокруг него снова стал казаться чем-то, что можно контролировать. Эндрю продолжал читать, по-видимому, не слишком интересуясь всем этим разговором. Но когда Нил наконец сдвинулся с места и начал вставать, пытаясь поймать равновесие, взгляд Эндрю метнулся в его сторону. Мимолетный. Оценивающий. Всего на миг. Нил успел уловить его.