Abram, My Dear (I’ll Find You)

Большинство людей часто ошибаются в других людях — они склонны верить, что те думают точно так же, как они, если иное не указано изначально. Если вы вежливы, вы предполагаете, что другие тоже будут вежливы, пока кто-то не докажет вам обратное. Если вы обсуждаете кого-то за спиной, вы будете убеждены, что все остальные делают то же самое, пока однажды не встретите искреннюю душу, которая разобьет ваше мировоззрение. Если вы верите в чистоту намерений и поступков, это наивное предположение будет вести вас по жизни — пока вы неизбежно не столкнетесь с гнилью, таящейся под масками доброты и приличия. Но для тех, кто вырос среди гнили, вдыхая ее каждый день, пока она не заполнит каждую частичку легких, не существует никаких приятных сюрпризов. Никаких волнующих откровений. Можно только наблюдать, как мир с упрямой предсказуемой жестокостью подтверждает твой скептичный настрой. Раз за разом, снова и снова. Нил уже две недели был прикован к инвалидному креслу. Ирония была настолько горькой, что буквально вызывала спазм в горле. У него наконец-то появился шанс бегать, по-настоящему бегать, после того, как ФБР вытащило его несчастную задницу из подвала. После того, как его отвезли в больницу, после бесконечных допросов и осмотров врачей, царапающих неразборчивые заметки в карточках, после того, как он дал ровно столько ответов, сколько они посчитали достаточным, — он наконец-то почувствовал свободу. Физиотерапевт — вероятно, больше из жалости, чем из чувства долга — однажды вывел Нила на задний дворик реабилитационного корпуса и помог ему прикрепить новенькую беговую насадку к протезу ноги. Нил не видел этой насадки с тех пор, как его перевезли сюда, не чувствовал ничего даже близкого к этой свободе. Он отчетливо помнил, как теплые и яркие солнечные лучи щекотали его лицо, помнил ритмичный стук металла об асфальт. Он помнил нежный взгляд медсестры, помнил, как она позволила ему потом упасть на траву, тихо рассмеялась и сказала: «Кажется, ты еще никогда так не радовался». Радость. Он и правда забыл, что такое радость, и она нахлынула на него внезапной волной, заглушая все остальные чувства. Но сейчас, без травы, без солнечного света, без ноги — в хлипком инвалидном кресле, немногим лучше того, что ему изначально выдали в больнице, — эта радость казалась бесконечно далекой, словно все это случилось во сне, а не наяву. Особенно учитывая Пруста. У Пруста был пунктик на вытаскивание Нила из кресла. Он с тихим, едва заметным удовольствием поднимал Нила на руки за бедра, и от этой привычной легкости у Нила каждый раз заходилось сердце. Он пересаживал Нила на другой стул, на пол, на твердый деревянный стол в своем кабинете — небрежно, будто переставлял надоевшую мебель. Нил старался не вздрагивать, не концентрироваться на ощущениях, но давление пальцев Пруста на мягкой коже бедер было слишком ярким, слишком знакомым. Иногда Пруст относил его в другие места. Места, которые Нил отчаянно не хотел вспоминать, где мир распадался на части, а сердце замирало в груди. Он не позволял себе думать об этом — позволял воспоминаниям утекать, как воде, позволял туману окутывать его разум до тех пор, пока от него не оставалась лишь половина, и его сознание с каждым разом ускользало все дальше и дальше. Еще одно такое место было у Пруста на коленях — рассудок Нила противился этому и начинал угасать. Нил никогда не выбирал эту позу, но находил себя в ней снова и снова. Ровное дыхание доктора за спиной, резкий запах одеколона, его руки, медленно гладящие Нила по волосам, словно домашнее животное, — все это опустошало. В глазах стояла пелена, мысли путались, и Нил превращался в куклу, пустую и послушную, за что сам себя и ненавидел. Он сразу усвоил, что если сопротивляться — напрягаться, ерзать или позволить дыханию участиться из-за паники, — голос Пруста станет еще тише, и он будет нежно и успокаивающе шептать на ухо: — Расслабься, Нил. Ты в безопасности. Мы справимся. Я здесь, я с тобой. Слова были ласковыми, в отличие от рук на талии Нила, которые начинали давить ровно настолько, чтобы напомнить Нилу, кто тут контролирует ситуацию. Его тошнило, хотелось кричать, бежать — но побег с недавних пор стал невозможен, а крик только усугубил бы ситуацию. Он уже однажды попробовал. Всего раз. И никогда больше не сделает этого вновь. Сегодняшний сеанс начался так же, как и большинство других. Пруст сидел за столом, повесив очки на нос и записывая что-то в блокнот. Нил застыл в своем инвалидном кресле, сжимая подлокотники до побеления костяшек пальцев. В кабинете царила полная тишина, жалюзи отбрасывали полосатую тень на ковер. Приглушенное тиканье настенных часов казалось Нилу невыносимо громким. Пруст наконец отложил ручку и с дежурной улыбкой взглянул на Нила. — Доброе утро, Нил. Как мы себя чувствуем сегодня? — Нормально, — выдавил Нил, уставившись в одну точку чуть выше плеча Пруста. Пруст тихонько цокнул языком. — Мы же договорились быть честными, разве нет? Нил сглотнул, чувствуя, как холодный страх затапливает желудок. — Я просто устал. — Хм, — промычал Пруст, и этот низкий звук неприятно завибрировал у Нила в костях. — Нам нужно забыть об усталости и продолжать работать, Нил. Ты же знаешь, что происходит, когда ты отключаешься. Мы же не хотим, чтобы ты снова откатился назад, а? — Нет, сэр, — Нил резко помотал головой. — Хорошо, — сказал Пруст, вставая со стула и медленно обходя стол, пока не оказался прямо перед Нилом. — Тогда давай сегодня попрактикуем контактную терапию. Ты же знаешь, насколько это важно. Сердце Нила екнуло и забилось быстрее. Он ненавидел эти слова, ненавидел то, как безобидно они звучали. Пруст всегда называл это «контактной терапией», но Нил достаточно узнал от Эндрю, от агента Браунинга, от тихого голоса здравого смысла, упрямо шепчущего из головы, чтобы понимать, что это неправильно. Даже близко не так. — Пожалуйста, — тихо сказал Нил, хотя знал, что это не поможет и никогда его не остановит. — Мы можем поделать что-нибудь другое? Пруст тихо вздохнул, садясь на корточки, чтобы быть с Нилом на одном уровне. Он смотрел на него нежно, с беспокойством — обманчивая доброта. — Нил, ты же знаешь, мы делаем это только для того, чтобы помочь тебе. Да, воспоминания даются тебе нелегко, но встреча с ними лицом к лицу — единственный путь вперед. Я здесь для тебя. Всегда. Нил прерывисто задышал, ощутив комок в горле. Он не мог говорить. Не мог пошевелиться. Он оцепенел, когда Пруст обхватил его сильными руками, не грубо, но крепко, и вытащил из инвалидного кресла. Пруст нес его к дивану, и Нил закрыл глаза. Знакомый стыд жег ему веки. Мужчина сел первым, с привычной легкостью усадив Нила к себе на колени. Желудок скрутило, к горлу резко подступила горькая волна тошноты, но его разум уже угасал, обрастая защитной пленкой. — Расслабься, — тихо прошептал Пруст на ухо Нилу, нежно запуская пальцы ему в кудри. — Все в порядке. С тобой все в порядке. Я не позволю ничему плохому случиться. Нил почувствовал, как под веками наворачиваются жгучие слезы, отказывающиеся течь по щекам. Он отчаянно хотел поверить в это. Хотел, чтобы кто-нибудь — кто угодно — сказал ему, что это ненормально, неправильно. Но медсестры, санитары, даже некоторые другие врачи — все они хвалили Пруста. Твердили Нилу, насколько лучше ему становится, какого прогресса он достиг благодаря этому человеку. И Нилу не с чем было сравнивать. Кроме тихой ярости Эндрю и подчеркнутого высокомерия Кевина. Кроме мелькающих обрывков здравого смысла, за которые он пытался ухватиться. Он заставил себя не шевелиться, пока Пруст нежно скользил рукой по его спине — контроль под маской успокаивающих поглаживаний. Вторую руку Пруст положил Нилу на бедро, тяжелую, теплую и отвратительно знакомую. От отчаяния мысли Нила ускользали все дальше, парили где-то высоко над телом, сливались в мутное пятно. — Нил, — тихо прошептал Пруст, прижимаясь губами к виску Нила, и теплый воздух от его дыхания неприятно обдавал кожу. — Ты так хорошо справляешься. Я очень тобой горжусь. Нил ненавидел эти слова, ненавидел извращенное тепло, которое они в нем пробуждали, ненавидел то, что не может вспомнить, когда хоть кто-нибудь говорил их искренне. Реальность отдалялась и меркла, становясь тусклой, но откуда-то из глубин разума прорывался тоненький голосок: это неправильно, это небезопасно, это не терапия. Но тело молчало. Послушное. Оцепенелое. Он не двигался, не сопротивлялся, не говорил. Потому что теперь Нил понял, окончательно и бесповоротно, что единственный шанс выбраться из кабинета Пруста — это слушаться, достигать успехов, старательно делать вид, что «выздоравливает». Если Нил не поправится, не покажет улучшений, не подыграет — он проведет еще больше времени здесь, в его кабинете, на его коленях. Без возможности сбежать. И Нил молчал, отрывисто дыша, пока горячие слезы жгли ему веки изнутри, и безмолвно обещал себе снова и снова: Я выберусь. Я выберусь. Я выберусь. Когда-нибудь. Как-нибудь. Он выберется.

* * *

По крайней мере, теперь он посещал сеансы групповой терапии. Каждый раз, выходя из кабинета Пруста, Нил старался сосредоточиться на этом единственном лучике света. Занятия в группе были для Нила чем-то наиболее приближенным к понятию свободы, и он отчаянно за это цеплялся. Там было шумно, весело и порой слишком хаотично, чтобы казаться настоящим — совсем не похоже на бег, совсем не похоже на вкус солнца на языке, но все же это было что-то. Главное, там был Эндрю. И — независимо от того, хотел ли Эндрю это признавать — там был Кевин. Кевин Дэй все еще строил из себя выдающегося засранца; в этом плане ничего не изменилось. Он был наглым, прямолинейным, но в худшие дни умудрялся быть одновременно заносчивым и до неловкого уязвимым. Однако Нил находил в присутствии Кевина какое-то странное умиротворение. Ему нравилась его грубая честность, его дерзкая самоуверенность, которой он размахивал, словно щитом. Рядом с Кевином все казалось нормальным. Почти безопасным. Эндрю, очевидно, тоже так думал, хотя он скорее поел бы стекла, чем признался в этом. Сегодняшний сеанс проходил в том же самом комьюнити-центре, находящемся недалеко от психлечебницы, в обшарпанной комнате с кучей складных стульев, неровно расставленных по кругу. В воздухе витал запах переслащенного кофе. Нил вкатился в комнату и сразу же заметил Кевина. Тот лениво развалился на двух стульях, перед ним стоял полупустой бумажный стаканчик с кофе, а его лицо выражало глубокое раздражение от несправедливости бытия. Эндрю тоже был там, заняв, как обычно, самое отдаленное место. Он сидел, сгорбившись на стуле и скрестив руки на груди. Нил подкатился к нему, слегка соприкоснувшись с ним коленями, пока разворачивался. Эндрю бросил на него острый оценивающий взгляд, прежде чем вновь натянуть на себя привычную маску безразличия. Это молчаливое приветствие, которое они оттачивали неделями тихих разговоров и обмена истинами, заставило Нила слегка улыбнуться. — Народ, у нас тут не похороны, а групповая терапия. Давайте поактивнее, — театрально вздохнул Кевин, запрокинув голову и закатив глаза к потолку. — До десяти нельзя шуметь. Правила нужно соблюдать, — бросил Эндрю, едва взглянув на Кевина. Губы Нила невольно растянулись в улыбке. Он наблюдал, как Кевин вновь закатывает глаза, с плохо скрываемым презрением оглядывая всех вокруг. — Клянусь, я здесь единственный, у кого есть пульс. — К сожалению, — Эндрю невозмутимо поднял бровь. Кевин не ответил, с отработанным мастерством вытаскивая из кармана потрепанную колоду карт. Он с озорством взглянул на Эндрю и Нила, помахав ею. — Ну же. Хватит пялиться в стену, давайте чем-нибудь займемся. Джостен, Миньярд, вы со мной? Эндрю слегка наклонил голову, изображая скуку. — Ну не знаю. У меня будет возможность унизить тебя публично? — С удовольствием посмотрю на твои попытки, — усмехнулся Кевин. — Окей, проигравший покупает победителю сладость. Договорились? Нил тихо прыснул, не удержавшись. Эндрю тут же вопросительно взглянул на него. Нил слегка покачал головой, пряча улыбку. Шутка была слишком очевидна: у них с Эндрю не было ни денег, ни возможности пойти и купить десерт. Если Эндрю хотел сладость, он должен был победить. Впрочем, Нил мог поклясться, что добрая половина действий Эндрю была направлена ​​на то, чтобы троллить других. Он в очередной раз в этом убедился, когда Эндрю повернулся к Кевину и невозмутимо произнес: — Ты даже не любишь сладкое. Можно вообще не играть. Кевин нетерпеливо отмахнулся от него, вытаскивая карты из коробочки. — Мне нужно чем-то заняться. Так что играй. А когда я выиграю, я ожидаю чего-то повкуснее, чем дешевая херня с заправки. — Хочешь сказать, тебе просто охота кого-то обыграть? — поднял бровь Эндрю. — Если боишься проиграть, так и скажи, — ухмыльнулся Кевин. Эндрю не ответил, демонстративно протягивая руку. Нил наблюдал за раздачей карт, тихонько улыбаясь. И лишь потом Кевин, будто спохватившись, бросил на Нила быстрый взгляд. — Ты играешь или как, Джостен? Нил дернул плечами, чувствуя себя по-странному легко. — Конечно. Эндрю взял у него колоду и начал умело тасовать ее. Нил внимательно наблюдал за мельканием карт у него в пальцах, ощущая приятный зуд предвкушения. Это казалось до абсурда нормальным — подшучивать друг над другом, перекидываться едкими фразами, соревноваться ради каких-то пустяков и откровенной ерунды. На секунду он почти забыл, где они находятся. Кевин нетерпеливо постучал по столу. — Играем на скорость. Побеждает тот, кто первым избавится от всех карт. Нил, постарайся в этот раз не отставать. Не хочу, чтобы ты вдруг отвлекся посреди игры. Нил выразительно на него посмотрел. — Довольно самоуверенно, учитывая, что я обыграл тебя в «своей игре», даже после того, как отвлекся. — Тебе просто повезло, — нахмурился Кевин. — Больше такого не повторится. — Ты прав, — тихо фыркнул Эндрю. — В этот раз, когда ты проиграешь, везение тут будет не при чем. — Ладно, заткнулись оба, — рявкнул Кевин. — Карты на стол. Погнали. Нил сосредоточился на игре, чувствуя тихую напряженность Эндрю рядом с собой и неугомонную энергию Кевина, сидящего напротив. Карты быстро сменяли друг друга, каждый игрок уверенно делал ход, выбрасывая вперед руку. Кевин ругался себе под нос каждый раз, когда пропускал ход, а Эндрю, сохраняя непроницаемое выражение лица, плавно и без колебаний разыгрывал карту за картой. Нил снова почувствовал, что улыбается — искренне, без усилий. Движения рук и ясность ума дарили странное чувство свободы. Он на секунду встретился взглядом с Эндрю, когда они почти одновременно выложили карты на стол. Губы Эндрю дернулись в легкой ухмылке, и он тут же переключился на игру. Кевин громко застонал, когда Эндрю в очередной раз отбил все его карты, и едва не перевернул их импровизированный стол. — Блин, Эндрю, прекрати жульничать! Эндрю едва взглянул на него, со спокойной деловитостью продолжая играть. — Учись проигрывать, Кевин. — Я умею, просто никогда не проигрываю, — помрачнел Кевин. Нил покачал головой, усмехнувшись, и выложил последнюю карту на полсекунды быстрее, чем Кевин. Он с тихой, довольной улыбкой поднял на него взгляд, наблюдая, как лицо Кевина скривилось от задетого самолюбия. Нил быстро вкинул следующую карту, снова опередив Кевина, на что тот театрально развел руками. — Как ты можешь выигрывать? Ты буквально наполовину искусственный. — Это делает меня медленнее? — сухо спросил Нил. — Должно! — разочарованно фыркнул Кевин. — Меньше отговорок, больше игры, — с усмешкой вмешался Эндрю. — Заткнись, — пробормотал Кевин и удвоил усилия.

* * *

— Поверить не могу, — пробормотал Кевин, картинным жестом кидая оставшиеся карты на стол. — Ты — читер. Нил с легкой усмешкой на губах откинулся на спинку кресла. — Может, это ты плохо играешь. Эндрю слегка приподнял брови в притворном удивлении. — Оу, Кевин. Неприятно, да? — И зачем я вообще с вами общаюсь, — Кевин скрестил руки на груди и окинул их суровым взглядом. — У тебя нет других друзей, — сухо и вполголоса сказал Эндрю, наклонив голову. Кевин уставился на Эндрю, на секунду онемев. Нил рассмеялся в голос, увидев шок, появившийся на его лице от этой фразы. Кевин резко развернулся и посмотрел на Нила. — Что смешного, Джостен? Нил быстро убрал улыбку с лица, хотя губы все еще подрагивали. — Ничего. Абсолютно ничего. Глаза Кевина сузились до размеров щелочек. — Вы специально, — обвинил он их, когда до него наконец дошло. — Вы оба знали, что я единственный, кто сможет купить сладости, а теперь смеетесь и говорите, что мне больше не с кем дружить! Нил пожал плечами, не в силах сдержать улыбку. — Ну, мы-то с ним не можем сходить в магазин. Кевин громко застонал, драматично скатываясь со стула и бросая злобный взгляд на Эндрю. — Ты мной манипулировал. — Уловка, — поправил Эндрю, спокойно собирая карты. — Это называется уловка. Нил улыбнулся еще шире, ощущая, как внутри бурлит неподдельное, редкое счастье. Кевин бросил на него раздраженный взгляд и с наигранной обидой в голосе протянул: — А я-то думал, мы друзья. — Так и есть, — улыбнулся Нил. — Вот почему ты теперь должен нам десерт. Кевин пробормотал что-то неразборчивое себе под нос, вытащил телефон и уставился на него так, словно тот его лично оскорбил. Эндрю тихонько фыркнул, чуть ближе наклоняясь к Нилу, и их плечи слегка соприкоснулись. Нил медленно выдохнул, наслаждаясь редким чувством радости. Это было не похоже на ощущение свободы во время бега, тепла от солнечных лучей на лице, прикосновения кончиков пальцев к свежей траве, но здесь, сидя между тихо забавляющимся Эндрю и заламывающим руки Кевином, Нил почувствовал, что впервые за долгое время способен расслабиться. И этого было пока достаточно. Больше, чем достаточно.

* * *

Дорога обратно в психушку всегда казалась куда более унылой, чем дорога на групповую терапию — в основном потому, что сеансы олицетворяли собой свободу или что-то близкое к ней. В микроавтобусе было душно, все время пахло дезинфицирующим средством и крепким кофе, и Нил втайне подозревал, что на нем, помимо них, возят пожилых людей из домов престарелых. Узкие поручни внутри, устаревшая серая обивка, ободранные листовки с рекламой лекарств со скидкой — все это буквально кричало об этом. Нил тихо сидел в своем инвалидном кресле, тщательно пристегнутый ремнями, наблюдая, как за окном мелькают деревья. Он ездил по этому маршруту уже десятки раз, и каждый раз позволял себе ровно две минуты пофантазировать. Это было достаточно безобидно: Нил живо представлял, как берет управление микроавтобусом в свои руки. Он воображал потрясенные лица медсестер и санитаров, когда он просто подкатился бы к водительскому креслу, пересел в него и умчался, оставив Институт Психиатрии Сент-Маклин лишь далеким воспоминанием, исчезающим в зеркале заднего вида. Было приятно воображать это. До тех пор, пока Нил не вспомнил, что у него всего одна действующая нога. Беговая насадка, которую он прикреплял к протезу, осталась далеким, болезненным воспоминанием, и сейчас у него при всем желании не получилось бы воплотить это в жизнь и уехать — разве что пришлось бы драматично вдавить педаль газа в пол своей культей, что, если честно, казалось в лучшем случае неправдоподобным, а в худшем — самоубийственным. Но Нил из будущего — Нил с протезом, Нил, снова умеющий бегать — мог бы это сделать. Он сбежит, и медсестры даже не заметят, пока он не окажется за много миль отсюда. Вот что было бы идеально. Если бы не одно «но». Эндрю поерзал на своем сиденье рядом с ним, и мозг Нила тихонько подправил его фантазию: он не уйдет отсюда без Эндрю. Он не может уйти без Эндрю. Во всяком случае, они всегда ездили вместе. Эндрю каждый раз сидел в соседнем кресле, делая вид, что едва терпит присутствие Нила, хотя Нил уже понял, что ненавистью тут и не пахнет. Но даже если бы Эндрю его действительно ненавидел, Нил все равно бы хотел быть с ним рядом. Эта мысль занозой засела в груди, острая и зудящая. Ему нравилось проводить время с Эндрю. Более того, ему это было необходимо. И это… тревожило. Эндрю поймал на себе взгляд Нила и приподнял бровь, слегка скривив губы в недоумении. — Что? — Ничего, — Нил быстро отвел взгляд, делая вид, что увлеченно смотрит в окно. Эндрю недоверчиво хмыкнул, но, к счастью, не стал расспрашивать. Мысли Нила и так приняли не совсем приятный оборот. Они доехали до Сент-Маклин слишком быстро. Нил сразу напрягся, когда санитар начал помогать ему отстегивать ремни с инвалидного кресла. Прикосновения были деловитыми и аккуратными, но Нил все равно вздрагивал, а по коже побежали мурашки от знакомого чувства дискомфорта и беспомощности. Эндрю, будучи всегда начеку, прищурился, увидев плохо скрываемую реакцию Нила, но промолчал. Нил попытался успокоиться, медленно выдохнув, и съехал по пандусу. Их встретила одна из медсестер, с вежливой, но холодной улыбкой. — Ребята, вас ждут на урок. У Нила внутри все резко сжалось. — Я думал, у мистера Кэллоуэя сегодня совещание. Утром сказали, что уроков не будет. — Его отпустили пораньше, — кивнув, объяснила медсестра. — Он ждет вас. Оуэн и Кэссиди уже там. Нил стиснул зубы, и его плечи устало опустились. Он ненавидел эти занятия. Особенно чтение. С цифрами было проще — они имели смысл. Уравнения никогда не лгали. А вот буквы… они ускользали, раздражали, унижали его, не желая оставаться там, где ему нужно. Эндрю, которого эта новость ожидаемо не тронула, мельком взглянул на Нила. — Пошли. Раньше начнем, раньше закончим, — протянул он голосом, полным скуки, в отличие от встревоженного Нила. Нил вздохнул и покатился в сторону небольшой классной комнаты. Эндрю молча шел следом, и его присутствие странным образом успокаивало. В классе Кэссиди Диас уже оживленно болтала с Оуэном Харгроувом, который рассеянно кивал ей, вполуха слушая и что-то записывая в блокнот. Увидев их, Кэсси тут же обернулась и помахала им с бьющей через край энергией. — Привет, Нил! Эндрю! — Она улыбнулась, легко и искренне, но с излишним позитивом. — Мы думали, что сегодня легко отделаемся, но не тут-то было. Сюрприз. — Какое счастье, — монотонно пробормотал Эндрю. — Рад, что вы наконец-то смогли к нам присоединиться, — сдержанно поприветствовал их мистер Кэллоуэй, и Нил лишь натянуто улыбнулся, чувствуя, как страх сжимает грудь в тиски. Нил молча подкатился к своему обычному месту, старательно игнорируя пронзительный взгляд Кэллоуэя. Урок начался, и он неловко поерзал в кресле. Мистер Кэллоуэй решил начать с развития речи, раздав рабочие листы. Тревога Нила усилилась. Он беспомощно смотрел на нагромождение букв и слов, с насмешкой пляшущих перед глазами. Сидящий рядом Эндрю повернулся к нему и наклонился ближе, тихо прошептав: — Нужна помощь? Нил упрямо помотал головой, смутившись. Кэсси легко читала вслух, когда ее просили, Оуэн иногда запинался, но тоже справлялся. Каждый раз, когда мистер Кэллоуэй неизбежно поворачивался к нему, Нил чувствовал, как нарастает паника. Нил застыл, не отрывая взгляд от распечатки с текстом, который расплывался и прыгал всякий раз, когда он слишком долго на него смотрел. Мистер Кэллоуэй нетерпеливо мерил шагами класс, скрипя туфлями по выцветшему линолеуму, и наконец остановился прямо перед Нилом. — Нил, прочитай вот этот абзац, пожалуйста. У Нила сжалось горло, сердце забилось чаще. — Я… — Он попытался выдавить ответ, но у него не получалось. — Я не могу. Кэллоуэй громко вздохнул, скрестив руки на груди. — Ты даже не попробовал. Ты никогда ничего не добьешься, если не будешь прилагать хотя бы минимальные усилия. Эндрю, сидевший так близко, что их колени под столом почти соприкасались, слегка наклонился вперед. Он грубо, с очевидным раздражением сказал: — Может, проблема не в усилиях Нила, а в том, как вы преподаете? Кэллоуэй прищурился, окидывая взглядом их обоих, после чего хмуро посмотрел на Нила. — Если язык для тебя настолько сложен, может, хоть с числами выйдет толк. — Он выхватил у Нила распечатку, заменив ее на другую, с заданием по математике, явно ожидая еще худшего результата. Нил почувствовал, как внутри все кипит от унижения, а к щекам приливает кровь. Он опустил голову, молча уставившись на новое задание. И как только взгляд сосредоточился на аккуратных колонках цифр, дыхание сразу выровнялось. С математикой все было иначе. Математика над ним не издевалась. Нил неторопливо и вдумчиво начал решать первое уравнение. Потом второе и третье. Он чувствовал на себе взгляд Эндрю, пристально наблюдавшего, как Нил переходит от одного задания к другому с растущей легкостью и спокойной уверенностью. — И давно ты научился их решать? — тихо спросил Эндрю после долгого молчания, и в его голосе прослеживалось легкое удивление. Нил пожал плечами, смущенный, но в то же время гордый. — Математика — это легко. Цифры не скачут перед глазами. А слова… да. Кэсси с любопытством заглянула в его листок, и, увидев готовые примеры, выпучила глаза от искреннего удивления. — Блин, Нил, ты так быстро их решил. — Ох, нифига себе. У меня с этим проблемы, — добавил Оуэн, впечатлившись. — Ну, я мог бы помочь как-нибудь, если хочешь, — неуверенно предложил Нил, сглотнув. — Ага. Спасибо, — Оуэн благодарно улыбнулся. Кэллоуэй нетерпеливо прочистил горло, раздраженный неожиданным успехом Нила. — Ладно, хватит болтать. Начинайте делать каждый свое задание. Но Нил его уже не слышал. Он заметил на себе молчаливый и ободряющий взгляд Эндрю, в котором появилось что-то новое. Впервые за долгое время в Ниле зажглась искорка настоящей гордости.

* * *

В таком месте, как Сент-Маклин, слухи распространялись быстро. Нил не собирался обращать на них внимания, но невольно ловил краем уха разговоры санитаров и медсестер в коридорах, обсуждающих то, как Эндрю резко осадил Кэллоуэя, после чего поставил Би об этом в известность. Похоже, поступок Эндрю не на шутку взбудоражил персонал больницы, и они решили втайне понаблюдать за Кэллоуэем и его методами преподавания. Нил ловил обрывки этих сплетен из вторых рук — было ясно, что что-то назревает. Когда однажды днем Нила неожиданно вызвали из комнаты отдыха к Прусту, он решил, что это всего лишь незапланированный сеанс. Но вместо своего кабинета Пруст тихонько прикатил Нила в небольшой конференц-зал, с картотечными шкафами вдоль стен и огромным столом посередине. От этой неожиданной перемены Нил начал волноваться, и сердце забилось чаще. Пруст ободряюще улыбнулся и положил руку Нилу на плечо, после чего помог ему пересесть из инвалидного кресла на стул. — Все в порядке, Нил. Ничего не случилось, — вкрадчиво сказал он. — Нам просто нужно поговорить о твоей успеваемости. Все хотят убедиться, что ты получаешь максимально качественный уход. Нил заерзал, нервно сжимая колено пальцами. — Я… я сделал что-то не так? Пруст устроился рядом с ним, так близко, что их колени соприкоснулись. Нил машинально напрягся, но голос Пруста оставался теплым, обманчиво нежным. — Нет, милый. Конечно же, нет. Просто есть некоторые опасения по поводу твоих успехов — вернее, их отсутствия, — тихо добавил он, внимательно наблюдая за реакцией Нила. Нил сглотнул, и его снова охватило чувство стыда. Пруст открыл папку с отчетом и медленно пролистал несколько страниц. Нил не мог прочесть, что там написано, но угловатый почерк сам по себе будто обвинял. — Похоже, мистер Кэллоуэй считает, что тебе труднее, чем предполагалось, — пробормотал Пруст. — Но не волнуйся. Это не удивительно, Нил. Некоторым людям попросту не дается учеба, и это совершенно нормально. Нил почувствовал острый и болезненный укол паники. — То есть… он считает меня тупым? Пруст сочувственно цокнул языком. — Нил, ты пережил столько травмирующих событий. Понятно, что они могли вызвать некоторые ограничения. В этом нет ничего стыдного. Мы просто сфокусируемся на том, что у тебя получается. Нил уставился вниз на свои руки, чувствуя, как накатывает унижение. — Я думал… я думал, может… — Тсс, — прошептал Пруст, наклоняясь ближе и нежно поднимая лицо Нила за подбородок. — Тебе не нужно волноваться. Тебе не нужно пытаться произвести на кого-то впечатление. Я всегда буду рядом, чтобы помочь тебе. Всегда. Нил медленно кивнул, чувствуя себя маленьким и беспомощным под тяжелым взглядом Пруста. Терапевт неторопливо встал, взял Нила на руки и без усилий перенес на маленький, потрепанный диванчик в углу. У Нила перехватило дыхание, сердце отчаянно забилось, когда Пруст устроился рядом, нежно положив голову Нила себе на плечо. Нил старался не напрягаться, но почувствовал себя уязвимым, пойманным в ловушку этой чересчур интимной близости. — Видишь? — нежно и ободряюще прошептал Пруст, поглаживая пальцами локоны Нила. — Тебе не нужно притворяться. Тебе не нужно быть умным, способным или сильным. Со мной не нужно. Глаза Нила невольно закрылись, тело инстинктивно поддалось этому уютному прикосновению, несмотря на грызущую изнутри тревогу. Руки Пруста двигались медленно, ритмично, будто сглаживали оставшееся внутри Нила сопротивление. — Оставайся здесь, со мной, Нил. Теперь ты в безопасности. Я всегда буду заботиться о тебе, — тихо пообещал Пруст. Нил прерывисто вздохнул, не в силах противостоять этим мягким и убедительным словам поддержки. Может, Пруст был прав. Может, Нилу и правда не дано большого ума и способностей к обучению. Может, ему действительно нужен лишь тот, кто позаботится о нем. Тот, кто не осудит, не будет давить. Но чем дольше он тонул в объятиях Пруста, тем сильнее его сердце сжималось от тихой, отчаянной боли, шепчущей откуда-то изнутри: это неправильно, это не то, это не безопасность. Он отчаянно прислушивался к себе, пытаясь выхватить из глубины этот голосок, но ровное сердцебиение Пруста убаюкивало его, делало молчаливым и покорным. В последнее время ему казалось, что Пруст постоянно совершенствует свои методы. Нил не мог понять, сильнее или слабее становятся его приступы диссоциации, поскольку раньше он всегда будто погружался в туман, а теперь стал начисто все забывать. Он отчетливо помнил, как его вызывали к Прусту в кабинет, а в следующий миг он уже стоял в коридоре, недоуменно моргая и не понимая, куда делось время, проведенное внутри. Каждый раз Нил переживал о том, не сказал ли — или, что еще хуже, не сделал ли — чего-то в подобные моменты. Медсестры и персонал стали смотреть на него иначе: их взгляды задерживались дольше, стали даже более ласковыми, словно Нил поделился с ними какими-то сугубо личными переживаниями, хоть и не мог этого вспомнить. Еще сильнее ему не нравилось то, что Пруст все чаще настаивал на физическом контакте, как во время сеансов, так и вне их. Конечно же, у этого имелось название. Пруст говорил, что это «терапия прикосновений», и велел применять к нему этот метод как медсестрам, так и санитарам. Нил возненавидел это, у него мурашки бегали по коже каждый раз, когда чужие руки трогали его за плечи, за руки, хватали за дрожащие запястья. Но чем активнее он пытался вырваться — отступить, забаррикадироваться глубоко внутри себя — тем агрессивнее Пруст напирал, меняя для Нила план лечения, словно затягивал цепь на его шее. Так Нил и оказался вновь у Пруста в кабинете, с учащенным пульсом и пересохшим горлом, пока тот осторожно закрывал за ними дверь, запирая ее со щелчком, гулко прозвучавшим в тишине. — Сюда, Нил, — тихо приказал Пруст тоном, не терпящим возражений. Он пересадил Нила в удобное мягкое кресло, в которое тот сразу плюхнулся, ощущая что угодно, кроме безопасности, и сжимая кулаком колено. Пруст подошел к столу и открыл ноутбук с той деловитой уверенностью, которой Нил уже боялся. — Сегодня мы попробуем кое-что новое, — произнес он притворно-ласковым тоном. — Визуальная терапия. Думаю, она тебе очень поможет. Взгляд Нила метнулся к экрану ноутбука, и внутренности сковало спазмом. — Что это? — Видео, — пояснил Пруст с нежной улыбкой и холодным взглядом. — Иногда взглянуть прошлому в глаза — это единственный способ идти дальше. Нил сглотнул, часто задышав. — Я… я не хочу. Пруст замолчал, внимательно разглядывая Нила, а затем снова улыбнулся, почти по-доброму. — Бояться — это нормально, Нил. Но мы пройдем через это вместе, шаг за шагом. Ты же мне доверяешь? Нил колебался, страх съедал его изнутри, но он знал, какой ответ хочет услышать Пруст. — Да, — еле-слышно прошептал он. — Хорошо, — одобрительно пробормотал Пруст и поставил ноутбук прямо перед Нилом. На экране появилось темное зернистое изображение. Оно было плохого качества, размытым, распадалось на пиксели, но как только у Нила привыкли глаза, он распознал знакомый ужас. Дыхание сразу сбилось, сердце бешено застучало, кровь зашумела в ушах. Это был подвал. Тот подвал, от которого он всю жизнь бежал, прятался, умолял самого себя забыть. У Нила больно сдавило грудь, дыхание стало мелким и частым. На экране начали двигаться фигуры, искаженные тенями и помехами. Потом он услышал пронзительный крик ужаса, а потом смех — смех, который он мог узнать из тысячи. Смех Лолы. Смех Натана. Смех отца. Нилу стало дурно, комната опасно закружилась, желчь хлынула к горлу. И вот в центре экрана появился он сам, юный и напуганный, с широко раскрытыми пустыми глазами, заплаканным лицом, открытым в безмолвной мольбе ртом. Руки тянулись к нему, касались, хватали, тащили… Нил резко дернулся в панике. — Выключите, — выдохнул он дрожащим от отчаяния голосом. — Пожалуйста, пожалуйста, выключите. — Продолжай смотреть, Нил, — не грубо, но настойчиво сказал Пруст, внимательно наблюдая за реакцией Нила. — Тебе нужно встретиться с этим лицом к лицу. Это поможет, обещаю. Нил содрогнулся, все тело болезненно напряглось. Он не смог сдержаться и почувствовал, как горячая жидкость пропитывает ткань спортивных штанов, вызывая отчаянный стыд. Он зажмурился, слезы ужаса потекли по щекам, а унижение и страх, слившись в невыносимую тяжесть, еще сильнее вдавили его в кресло. — Ох, Нил, — сочувственно вздохнул Пруст, плавно вставая и обходя стол, чтобы присесть рядом с ним. Он сжал дрожащее плечо Нила в утешающем жесте. — Все в порядке. Не переживай. Именно поэтому ты здесь. Нил почти не слышал его из-за шума в ушах. Его колотил озноб. Но, несмотря на стыд, разум на секунду прояснился, лучик внезапной догадки пробился сквозь панику. Ни у кого не должно быть этих видеозаписей. ФБР искали их, но не нашли. Агент Браунинг ясно дал это понять. Нил всю жизнь бежал от этих видео, от их происхождения, которое было тайной для всех остальных. У ФБР даже не было прямого доступа к сети. Глаза Нила распахнулись, уставившись на экран ноутбука. Тело беспомощно дрожало, но мысли лихорадочно метались в голове. — Откуда… откуда они у вас? — прохрипел он. Пруст слегка наклонил голову, и на его лице мелькнуло удивление, которое тут же сменилось деланным спокойствием. — Мне их предоставили, Нил, в качестве материалов для твоей терапии. Нил почувствовал комок в горле от внезапного осознания. Сердце бешено заколотилось в груди. — Вам не могли их предоставить, — хрипло прошептал Нил срывающимся голосом. — Ни у кого их нет. Даже ФБР не… — Нил, успокойся… — Нет. — Нил агрессивно замотал головой, паника переросла в ярость, чистую и холодную. — Это из Красной комнаты. Вы… никто не попадает в Красную комнату без приглашения. Пруст слегка прищурился, и за маской спокойствия на его лице начало проглядывать что-то нечитаемое. — Нил… — Откуда они у вас? — спросил Нил, повышая голос и тяжело дыша. — Как вы получили доступ? Кто вы?! Пруст вздохнул, вставая с колен и возвышаясь над дрожащим Нилом. Он выглядел озадаченным, но холодный взгляд выражал прямо противоположное. — Нил, послушай меня. У тебя паническая атака… Нил с трудом выпрямился в кресле, чувствуя, как паника постепенно превращается в холодную рассудительность. — У вас не может быть этих видео, если… если вы не были там, если у вас нет связей с кем-то оттуда. Если вы не соучастник. — Нил, хватит, — голос Пруста стал угрожающе тихим, притворная невозмутимость рассеялась. Он вскинул руку и схватил Нила за запястье, так грубо, что наверняка оставил синяк. Нил попытался отпрянуть, широко раскрыв глаза, но Пруст не ослаблял хватку. — Тебе нужно расслабиться, Нил. Ты делаешь только хуже, — спокойно и холодно сказал он. Нил смотрел ему в глаза, тяжело дыша, с колотящимся сердцем. Казалось, с его лица исчезла та маска, которую он носил каждый день, а под ней скрывалось что-то темное и пугающее. — Кто вы? — снова прошептал Нил срывающимся голосом. — Почему вы здесь? Пруст наклонился ближе, кинув в ответ суровый и непроницаемый взгляд. — Я единственный, кто сможет помочь тебе, Нил. Когда-нибудь ты это поймешь. Нил делал жалкие попытки вырваться из его хватки. Вновь накатила паника, и он перестал дышать от страха. Он не мог сбежать — сейчас не мог, сейчас он был в ловушке с чудовищем, о котором даже не подозревал. — Ну-ка, — тихо пробормотал Пруст на грани шепота. — Давай приведем тебя в порядок, милый. У нас много работы. Пруст стянул с Нила светло-серые больничные штаны. Нижнее белье пропиталось мочей и прилипло к телу, став почти прозрачным, но теперь это уже не имело значения. Пруст и так мог смотреть на все, что захочет, в любой момент. Стянув с него мокрые и липкие от мочи трусы, Пруст начал обтирать его мокрой тряпкой, которую принес из маленькой ванной, примыкавшей к его кабинету. Нил попытался отодвинуться, но Пруст заворковал и прижал его к себе. Он начал что-то напевать, а его руки постепенно становились все ближе и ближе к тем местам, где им быть не следовало. Голос Пруста был плавным, но в его ритме слышались зловещие нотки. Нечто собственническое и жуткое таилось между строк этой песни. — Ты мое солнце… Потирание. Сжатие. — Мое единственное солнце… Нил был беспомощным. — Ты делаешь меня счастливым… Он — красная комната. Она определяла то, кто он есть, и будет определять всегда. — Когда на улице пасмурно… Он почувствовал, как его толкают сзади, заставляют лечь на живот и прогнуть спину, слегка выпячиваясь. Разводят ноги в стороны. — Ты никогда не узнаешь, дорогой… От него всегда что-то берут. — Как сильно я тебя люблю… Это лучшее, чего он достоин? — Пожалуйста, не отнимай у меня солнце… Нил почувствовал, как его рассудок рушится и исчезает по мере того, как Пруст прижимает его к себе. Тело машинально двигалось, а обрывки мыслей отчаянно трепыхались в голове. Ведь теперь он понял. Теперь он все понял. И теперь ему больше негде было спрятаться.