Abram, My Dear (I’ll Find You)

Эндрю снился белый шум на экране, от чего он резко проснулся. Голова все еще гудела, а в глазах мельтешило. Это всегда начиналось так: тихое шипение, становящееся все громче и громче, пока наконец не вырывало его из сна, заставляя обливаться потом и тяжело дышать. Каждое утро он тщательно, дотошно напоминал себе, что Дрейк ушел. Ушел навсегда, безвозвратно. И каждое утро, когда к нему мучительно медленно возвращалась ясность, он вспоминал, что хоть Дрейк и превратился в прах, монстры все еще бродят на свободе. Это постоянно крутилось у него в голове, как ебучая карусель, не давая ему стать нормальным, не давая соскочить с таблеток. Он потер руками заспанное лицо, хмуро глядя на мягкий солнечный свет, проникающий сквозь зарешеченные окна. Медсестра — вероятно, Николь, та, что всегда раздражающе бодра, — стояла у двери, легонько постукивая по откосу. — Эндрю, вставай. Время принимать душ. Эндрю моргнул, щурясь от утреннего света. — О, круто, мне как раз снилось, как я стою голышом в холодной кафельной ванной под наблюдением. Ты будто мысли читаешь. Николь только шире улыбнулась, не обращая внимания на его сарказм. Она была неутомимой, до глупого жизнерадостной, и Эндрю на мгновение подумал, не специально ли вызвали именно ее, чтобы разозлить его и заставить подчиниться. — Вставай. Пошли, — твердо повторила она, невзирая на его поведение. Он тяжело вздохнул, с трудом поднимаясь. Как только голые ступни коснулись холодного пола, он окончательно проснулся. Николь замешкалась у двери, пока он шаркал по коридору, глядя перед собой и упрямо стиснув зубы. Она догнала его и деловито зашагала рядом, едва не подпрыгивая. На секунду Эндрю захотел нарочно упасть, просто чтобы посмотреть, сотрет ли это с ее лица чрезмерно восторженную улыбку, но передумал. Последнее, что ему было нужно, — это внимание еще большего количества людей. Стерильная белизна душевых ослепляла. Николь заняла свое обычное место у двери, тактично отвернувшись, но чужое присутствие все равно ощущалось. Эндрю с клинической отстраненностью стянул с себя одежду, избегая смотреть в зеркало. Он встал под душ, собираясь с духом, чтобы повернуть кран. Вода была температуры тела, и потому едва ощущалась. Кожа сразу покрылась мурашками, и он бросил хмурый взгляд на слабую струйку, стекающую с лейки душа. Он злился, натираясь бесполезным гелем-шампунем-кондиционером «3 в 1». Это дурацкое больничное мыло, больше похожее на густую, липкую слизь, почти ничего не отмывало, а волосы от него становились как солома. Ему отказались выдать что-нибудь поприличнее, боясь, что он это выпьет или выкинет еще какой-нибудь суицидальный фокус. Просто смешно. И что еще хуже — возмутительно хуже — это то, что волосы Нила всегда выглядели безупречно. Даже когда Нил погружался в диссоциацию, даже когда Нил был в полном забытьи, эти рыжие локоны лежали идеально, мягкие и блестящие. Эндрю ненавидел то, что вообще замечал это. В памяти всплыли открытые, светлые, небесно-голубые глаза Нила, резко контрастирующие с его настороженным выражением лица. То, как Нил вечно прихватывал зубами нижнюю губу, все время отвлекая и подбешивая этим. Эндрю крепко зажмурился, тряхнув головой, словно мог физически отогнать эти мысли. Ему это было ни к чему. Нил и так был слишком сложным, а тут еще эти образы, не имеющие ничего общего с повседневной помощью, которую ему оказывал Эндрю. Он почувствовал, как внизу живота разливается легкое тепло, и тихо застонал, заставляя себя подумать о чем-нибудь — о чем угодно — другом. Последнее, что ему сейчас было нужно, — это неловкая эрекция, учитывая, что в двух шагах стояла Николь и с нетерпением ждала, когда он домоется. Он со злостью начал тереться сильнее, пытаясь выбросить из памяти до неприличия красивое лицо Нила, сосредоточиться на дерьмовом шампуне, вымывающем из волос всю мягкость. Это не помогло. Нил был похож на раздражающий, назойливый зуд, до которого невозможно дотянуться. Сломанный, но прекрасный. — Эндрю, осталось пять минут, — крикнула Николь из-за двери, вернув его в реальность. — Отлично. Рад, что ты засекла время, — с горечью пробормотал он, поспешно смывая остатки мыльной пены. Он резко закрутил кран, схватил жесткое больничное полотенце и начал энергично вытирать волосы. Это сделало их еще более жесткими и непослушными, заставив торчать под немыслимыми углами. Он быстро оделся, пока Николь щебетала что-то про завтрак и расписание терапии на сегодня. Эндрю тут же перестал ее слушать, как и сотни раз до этого. Она — всего лишь белый шум. Такой же, как в его кошмарах. Завтрак был предсказуемо скучным: в кафетерии суетились пациенты, и их бормотание сливалось в единый бессвязный гул. Эндрю взял себе поднос и огляделся вокруг, почти неосознанно ища глазами Нила. Его не трудно было заметить: он неподвижно сидел за столом, равнодушно уставившись в тарелку. Эндрю заставил себя отвести взгляд, пока внутри кипело негодование. Это выводило из себя — вечное напряжение, невольная потребность постоянно следить за Нилом. Ему было все равно, резко напомнил он себе. Он просто хотел быть в курсе. Ничего больше. Он занял свободное место и начал ковырять пересушенный тост и водянистую яичницу. Нил, сидящий на том конце кафетерия, словно притягивал его, едва заметно, но упрямо. Эндрю ненавидел это тянущее чувство, ненавидел рефлекторную потребность убедиться, что Нил в порядке. Нил никогда не был в порядке. — Доброе утро, солнышко, — раздался сверху язвительный голос. Эндрю нервно вскинул голову. Это была Кэсси Диас, одна из более-менее нормальных пациентов. Она держала в руках чашку кофе, которая вряд ли ей полагалась. — Утро добрым не бывает, — равнодушно ответил Эндрю. Она улыбнулась, без приглашения присев на стул напротив него. — И все равно ты — мой лучик света в темном царстве. Эндрю не стал отвечать, демонстративно уткнувшись в свой поднос. Кэсси была вполне адекватной, но излишне жизнерадостной, как Николь, хоть и не так сильно раздражала. Она вела себя менее наигранно, но была заядлой оптимисткой, будто верила, что упрямый позитив мог что-то исправить. Не мог. Тем не менее, он не ушел. Он недавно обнаружил это — то, что мог высидеть за столом весь завтрак, позволяя людям говорить с собой, и не думать о том, как бы поскорее уйти. Не то чтобы ему это стало нравиться. Но он начал замечать кое-какие закономерности. Персонал улыбался чаще, когда он с ними взаимодействовал. Терапевты обращали на него больше внимания, когда он активно участвовал в групповых сеансах. Его имя, мимоходом упоминавшееся в разговорах врачей, теперь часто сопровождалось короткими фразами вроде «ему лучше» или «стал легче идти на контакт». Эндрю было плевать на их мнение, но то, что его действительно волновало — это скорый суд. Ему семнадцать, почти восемнадцать. Через год государство будет решать, заслуживает ли он реинтеграции, или необходимо продолжить держать его взаперти. Его целью было не начать все с чистого листа, а обрести рычаг давления. А для этого нужен был контроль. Если это означало кивать под монологи Кэсси о подгоревших хэшбраунах или слушать болтовню Николь о какой-то мыльной опере, которую она начала смотреть на этой неделе, пусть будет так. Он переживал и кое-что похуже. К ним подошел Оуэн Харгроув, тяжело плюхнувшись на стул рядом с Кэсси. — Всем доброе утро, — он протер сонные глаза. Эндрю едва повел бровью. Оуэн был тише, спокойнее. По крайней мере, менее настырным, чем Кэсси. — Как спалось? — спросила Кэсси, уже наполовину допив кофе. — Опять этот сон, — пробормотал Оуэн. — Лестница? — Кэсси сочувственно поморщилась. — Угу, как всегда. Эндрю перестал их слушать. Он, как обычно, блуждал взглядом вокруг. Нил сидел один, неподвижно, сгорбившись. Поднос перед ним был нетронут. Его рука лежала на столе, словно он забыл, что с ней делать. Взгляд был пустым. Плечи напряжены. Такое было не впервые. Эндрю стиснул зубы. Игнорировать это — притяжение — становилось все труднее. Нил снова ускользал, и этот факт делал с Эндрю что-то странное, отдавая болью в ребра. Он ненавидел это. Ненавидел то, с какой легкостью Нил поселился в его голове. Как учащался пульс, когда Нил показывал хоть малейший проблеск сознания или, наоборот, полное его отсутствие. Он воткнул вилку в яичницу и отодвинул свой поднос. Кэсси за столом продолжала о чем-то болтать. Кажется, о новом расписании занятий и о том, кому, по ее мнению, снова пропишут музыкальную терапию на этой неделе. Эндрю резко встал, прервав ее на полуслове. — Прошу прощения. Кэсси подняла бровь, но промолчала, уже привыкшая к его внезапным уходам. Эндрю быстро пересек кафетерий и остановился рядом с Нилом. Тот не отреагировал, все так же гипнотизируя взглядом нетронутую еду. — Ешь, — тихо, но твердо потребовал Эндрю. Нил медленно моргнул, словно только сейчас заметил стоящего рядом Эндрю. Секунду спустя он послушно и механически поднял вилку. Эндрю сел рядом, молча бросая вызов любому, кто усомнится в его присутствии. Нил продолжал есть на автомате, с отсутствующим взглядом отщипывая маленькие кусочки. Эндрю тихо вздохнул. Раздражение внутри него боролось с чем-то более нежным, чем-то незнакомым. Это была опасная территория. Но, с другой стороны, ему всегда нравилось играть с огнем.

* * *

Позже, сидя в комнате отдыха, Эндрю краем глаза наблюдал за Нилом. Сегодня тот вел себя тише, если это было вообще возможно, и безучастно смотрел на кусочки пазла, разбросанные перед ним по столу. Нил слегка трогал их кончиками пальцев, но так ничего и не сложил. Эндрю вздохнул и подошел поближе, бесцеремонно занимая стул напротив. — Пазлы, — холодно прокомментировал Эндрю. — Вершина человеческой креативности. Нил ответил не сразу, но медленно поднял взгляд. Туман в его глазах слегка рассеялся, словно голос Эндрю пробил некую невидимую броню. — Мне нравится, — тихо ответил Нил, словно защищаясь. Эндрю приподнял бровь, беспристрастно сканируя его лицо. — Конечно, нравится. Ты полон сюрпризов. Некоторое время они сидели молча. Эндрю рассеянно соединял кусочки пазла, делая это с точностью, порожденной скорее скукой, чем искренним интересом. Нил внимательно наблюдал за ним, словно за каким-то чужеземным ритуалом, с любопытством и недоумением. — Я не знал, что люди и правда могут делать что-то такое, — внезапно произнес Нил, нарушив тишину. Эндрю поднял взгляд, его пальцы зависли в воздухе. — Какое — такое? — Просто… обычные занятия, — нерешительно пробормотал Нил, кивнув на пазл. — Пазлы, чтение, игры. Всякие развлечения, которые... не приносят боль. Эндрю слегка прищурился, поймав искру неуверенности в глазах Нила. Он откинулся на спинку стула, лениво потягиваясь. — Знаешь, далеко не всё приносит боль. Нил нахмурился, явно недовольный таким уклончивым ответом. Он неловко поерзал, не отводя взгляд от детальки пазла. — Но как узнать, должно ли что-то... происходить или нет? Ну, должно оно приносить боль или нет? Эндрю замолчал, чувствуя в этих осторожных вопросах скрытый смысл. Он медленно, нарочито небрежно, положил следующую детальку. — Большинство вещей не должны приносить тебе боль. Если приносят, это обычно говорит о том, что что-то не так. — Эмм… ты когда-нибудь задумывался, — начал Нил, запинаясь, словно пытался собрать мысли в порядок, — каково это… просто… быть нормальным? Как в тех ситкомах, которые ты мне показывал по телевизору? Эндрю тихонько фыркнул, продолжая собирать пазл. — Нормальность переоценена. А ситком — не реальность и никогда ею не станет. — Но откуда ты вообще знаешь, что такое нормальность? — настаивал Нил. Он говорил тихо, с искренним любопытством, но с ноткой отчаяния. — Откуда ты знаешь, что должно происходить, а что… нет? Насколько я понимаю, после каждого моего слова должен звучать смех, а тут… Никакого смеха не слышно. Эндрю поднял взгляд, уголок его губ слегка пополз вверх. — Если ты чувствуешь себя дерьмово, это, скорее всего, ненормально. Во всяком случае, так мне постоянно говорит мой психотерапевт. А если ты когда-нибудь услышишь закадровый смех, это точно будет ненормально, и я уверен, тут найдется много врачей, которые будут этому только рады. Нил слегка нахмурился, явно не удовлетворившись расплывчатым ответом, замаскированным под шутку. — Значит, мне лучше отсюда уйти. Я чувствую себя дерьмово, и это ненормально. Эндрю пожал плечами, задумчиво прищурившись. — Определи для себя, что такое «нормально». Большинство людей не пичкают лекарствами насильно, чтобы они окончательно не слетели с катушек. Но здесь есть тонкая грань, ведь в нашем обществе все так или иначе ебанутые. Плюс, насколько я могу судить, мы с тобой оба под принудительным лечением. Не знаю, как у тебя, но в моем случае суд постановил, что я отсюда в ближайшее время не выйду, независимо от того, нормальный я или нет. Нил замялся, явно задумавшись о чем-то, что не мог выразить. — А как насчет… когда вроде бы что-то должно помогать, но все равно кажется… неправильным? Например, говорят, что тебе это нужно, говорят, что это помогает, но тебе становится только хуже. Пульс Эндрю слегка участился. Он постарался вести себя непринужденно, скрывая растущее беспокойство за напускным равнодушием. — Если кто-то убеждает тебя в том, что это помогает, но интуиция говорит тебе обратное — прислушайся к интуиции. Порой она умнее, чем ты сам. Нил тревожно отвел глаза, уставившись на разбросанные детальки пазла. Он нервно повертел одну из них между пальцами и неуверенно продолжил: — А что, если этот кто-то — он знает лучше? Если он, типа, профессионал. Их же обучают, верно? Разве они не должны знать, как лучше? Эндрю едва заметно стиснул зубы. Замешательство Нила было явным и непритворным, и Эндрю почувствовал, как в нем поднимается гнев и острое желание его защитить. Он изо всех сил сохранял спокойствие. — Профессионал не значит хороший человек. Поверь, взрослые такие же ебанутые, как и все остальные. Дипломы не мешают человеку быть мудаком. Нил задумчиво пожевал нижнюю губу, оглядывая кусочек пазла в руке. — Значит… если кто-то говорит, что это помогает, но на самом деле тебе больно — ну, очень больно — то это ненормально? Даже если это терапия или что-то в этом роде? Руки Эндрю полностью замерли, взгляд приклеился к напряженному лицу Нила. Маска непринужденности сползла с его лица, и он ответил, медленно чеканя каждое слово: — Если это причиняет тебе боль, особенно если это, типа, должно помогать, то это, блядь, самый красный флаг из всех возможных. — Оу, — плечи Нила слегка опустились от явного облегчения. Эндрю слегка наклонился вперед, сохраняя голос тихим и намеренно спокойным. — Нил, если кто-то говорит тебе, что боль или унижение — часть процесса, это полная чушь. Настоящая терапия не ломает тебя. Она собирает тебя по кусочкам. Нил продолжал неподвижным остекленевшим взглядом таращиться на пазл. — Иногда мне кажется, что у меня нет выбора. Что я… должен просто терпеть. Будто я себе не принадлежу. У Эндрю свело живот. Он подавил вспышку гнева, желание немедленно потребовать имена, места, ответы. Вместо этого он тихо и твердо произнес: — Основное человеческое правило номер один: ты сам решаешь, что будет с твоим телом. Всегда. Если кто-то отнимает у тебя этот выбор, это неправильно. Нил испуганно моргнул. Его голос слегка дрогнул. — Но они говорят, что это необходимо. Они говорят, что я согласился на это, когда меня поместили сюда. Лицо Эндрю помрачнело еще больше. — Согласие — это не то, что дается раз и навсегда. Ты в праве сказать «нет» в любой момент. Неважно, кому и неважно, что ты говорил раньше. Нил издал дрожащий выдох, выглядя глубоко встревоженным, но в то же время так, будто с его плеч упал тяжелый груз. — Я не знал, что это так работает. Эндрю вновь откинулся на спинку стула, нарочито небрежно, не обращая внимания на бурю, бушующую внутри. — Ну, теперь знаешь. И любой, кто говорит иначе — или лжет, или пытается тобой манипулировать. Нил безучастно смотрел на разбросанные по столу детальки пазла, впитывая слова Эндрю. После долгой паузы он снова поднял взгляд. На его лице была хрупкая решимость. — Эндрю? Эндрю вопросительно промычал, вновь уставившись на пазл. — Почему ты здесь? Эндрю замолчал. Всего на миг. После чего бесцеремонно заявил: — Убил кое-кого. В тишине было отчетливо слышно, как у Нила перехватило дыхание. — Что? Их взгляды встретились: потрясенный у Нила, спокойный и равнодушный у Эндрю. — Мой приемный брат. Дрейк. Он делал больно другим. Делал больно мне. Поэтому я его прикончил. Казалось, все вокруг оцепенело. А потом — Нил рассмеялся. Не злобно и не ехидно. Беззвучно, нервно, словно человек, внезапно попавший под ливень. — До меня, ну… доходили кое-какие слухи, — сказал он, потирая рукой подбородок, — но я не ожидал, что ты вот так прямо это скажешь. Эндрю моргнул. Нил все еще улыбался — может, чуть растерянно, но не испуганно. Не с отвращением. Он просто… остался. Был рядом. Был открыт к нему так, как у большинства людей не получалось. Это напомнило Эндрю, что именно из-за этого — этого — он позволял Нилу сидеть так близко. Не отталкивал его, когда все становилось слишком сложно. Потому что за всем этим стрессом, молчанием и отчужденностью скрывался невероятно запутанный, сводящий с ума своей непредсказуемостью, но каким-то образом самый заземляющий человек из всех, кого Эндрю когда-либо встречал. Никто раньше так не реагировал. На такое. И, вероятно, не отреагирует. Нил вернулся к пазлу, словно Эндрю только что не признался в убийстве. Словно они могли обсудить это позже. Эндрю молча взял следующую детальку. Они продолжили собирать. Нил открыл рот и тут же закрыл его. Казалось, он хотел что-то сказать, но никак не мог сформулировать фразу. Словно вопрос застрял у него между зубами и пытался прорваться наружу. В конце концов, он выдал: — Тебе помогает? Он произнес это тихо, слишком тихо для такого вопроса. Но, тем не менее, он прозвучал. Эндрю ответил не сразу. Он не отводил глаз от пазла перед собой, но взгляд расфокусировался. Края деталек расплывались. Его пальцы неосознанно сжимали картон слишком крепко. Наконец он выдавил из себя смешок. Горький. Сухой. Такой, что мог перерезать горло. — Каждый день я просыпаюсь и напоминаю себе, что Дрейка больше нет, — произнес он. — И каждый день я понимаю, что это не важно. Монстры до сих пор на свободе. Он облокотился на спинку стула, слегка откинув голову и глядя в потолок, словно там, вверху, кружились его воспоминания. — Это как ебучая карусель. Всё крутится и крутится. Нил промолчал. Его взгляд упал на кулак Эндрю, сжимающий угловую детальку так сильно, будто она в чем-то виновата. — Там были камеры, — наконец выдавил Нил тонким и странным монотонным голосом. — Они смотрели. Эндрю повернулся к нему. Нил пялился в одну точку, словно видел это снова. — Люди смотрели, — добавил он. — И кому-то из них… Он сглотнул. На скулах задвигались желваки. — Кому-то это нравилось. Эндрю сжал пальцы еще сильнее, до побеления костяшек. Он не стал отводить взгляд. — Они наблюдали за тобой, — тихо и отрывисто заключил он. Нил кивнул. Резко. Почти непроизвольно. — Ага. Тишина между ними натянулась, как жесткая проволока. Затем Эндрю наклонился вперед, уперев локти в колени. Он не стал повышать голос — в этом не было необходимости. Но что-то в его позе изменилось. Заострилось. — Я бы убил их всех до единого, — тихо сказал он. Нил моргнул от неожиданности. Его губы приоткрылись, словно он подумал, что ослышался, и захотел переспросить. Когда он наконец ответил, слова прозвучали тише, чем прежде. — Ты… серьезно? На втором слове его голос слегка дрогнул. Не от страха. Даже не от удивления. А с чем-то вроде… надежды. Эндрю и ухом не повел. — С удовольствием, — сказал он, и это было правдой. Какое-то время Нил молчал. Его плечи напряглись, и Эндрю заметил, как в глубине его глаз разгорается борьба — словно что-то освобождалось, и он не мог решить, вытащить ли это наружу или спрятать глубоко в себе. Затем… — Я мечтал об этом, — признался Нил на грани тишины. — Даже больше, чем о свободе. Просто… заставить их заплатить. Всего на секунду. Просто увидеть, как они испугаются. Эндрю промолчал. Ему не нужно было ничего говорить. Потому что в этом-то и заключалась суть Нила: под всей его тишиной и язвительностью, под шрамами и диссоциацией скрывался тот, кто все еще боролся. Тот, кто не умел сдаваться. И Эндрю… понимал его. Больше, чем ему хотелось. — Думаю, это желание не делает тебя плохим, — наконец ответил Эндрю. Нил резко вскинул голову. Эндрю встретил его взгляд своим, спокойным и уверенным. — Думаю, оно делает тебя человеком. Нил не отвечал. Он продолжал пристально смотреть на него — долго, внимательно, — словно пытаясь понять, говорит ли Эндрю серьезно. Действительно ли он в это верит, или это банальная вежливость. Но Эндрю не был вежливым. Не по умолчанию. И Нил, казалось, это знал. В конце концов, Нил тихо фыркнул — полусмех, полувздох — и снова посмотрел на пазл, словно в нем скрывался точный ответ. Какое-то время они сидели в этой тягучей тишине. Достаточно долго, чтобы отдаленный скрип тележек и тихий гул голосов в коридоре начали сливаться в единый фон. Эндрю не двигался. Нил тоже. И вот наконец еле-слышный шепот Нила прорезал тишину. — Мне кажется, я больше не понимаю, что правильно, а что нет. Все перемешалось. В этом не было никакой драмы. Только абсолютная честность, которая заставила вздрогнуть сильнее, чем любой громкий звук. Эндрю долго смотрел на него. Затем, с почти чуждой ему заботой, протянул руку и вложил ее Нилу в ладонь — не сжимая, не надавливая. Просто давая ощутить. Достаточно, чтобы дать понять: я все еще здесь. — Тогда поверь мне, — сказал Эндрю. — Если тебе больно, это неправильно. Если ты хочешь, чтобы это прекратилось, значит, это неправильно. Нил сглотнул. Не кивнул. Не стал спорить. Просто позволил своим пальцам слегка сжать ладонь Эндрю, будто пытался удержать нечто неуловимое. — Я хочу, чтобы это прекратилось, — произнес он после этого. Его голос был слабым, хрупким, но уверенным. Эндрю почувствовал, как все внутри него возвращается на свои места. Не с грохотом. Не с фанфарами. Просто так — надежно. Словно открытая дверь, которую он не замечал, наконец-то захлопнулась за ним. — Значит это прекратится, — сказал он. — Я не позволю этому случиться снова. Нил распахнул глаза и посмотрел на него как-то по-новому. С чем-то похожим на доверие. Разбитое. Нерешительное. — Обещаешь? — спросил он тихим, как дуновение ветра, шепотом. Эндрю улыбнулся уголком губ, едва заметно, но, вне всяких сомнений, искренне. — Чтоб мне, нахуй, сдохнуть. Это вызвало у Нила вымученную, едва заметную, но все же улыбку. На мгновение они оба замолчали. Затем Нил сделал то, чего Эндрю никак не ожидал. Он наклонился — не так, как раньше, без давления, жара или смущения, — а опустив голову, едва касаясь лбом плеча Эндрю. Жест, который не требовал. Который, наоборот, отдавал. Эндрю не дрогнул. Не отстранился. Он просто позволил этому случиться. Позволил Нилу остаться здесь, рядом, в тишине, пока мир продолжал вращаться где-то на отдельной орбите. Они не исцелились. Они даже близко не были в порядке. Но в этот момент, — когда плечи соприкасались, дыхание звучало в такт, разбавляя густую тишину, — они больше не были одиноки. И это было уже хорошо.

* * *

Суть всех обещаний в том, что их нужно держать. Не в том слащавом, сентиментальном смысле, в котором принято у других людей. Эндрю не чувствовал себя связанным своей клятвой, как какой-то доблестный рыцарь. Это была не честь. Это было обязательство. Поводок. Который он добровольно натянул себе на запястье, когда посмотрел Нилу в глаза и сказал: «Значит это прекратится». И теперь это прекращалось. Или хотя бы шло к этому. С того самого разговора Нил начал липнуть к Эндрю, словно тот был единственным, что помогало ему не рассыпаться на кусочки и не рухнуть в ту бездну, где он прятался до этого. Что ж, ладно. Эндрю терпел и кое-что похуже. Например, лекции Кевина. Или склизкий мясной рулет, который подавали по вторникам. Эндрю не собирался к этому привыкать. К Нилу, в частности. К тому, как он все время крутился рядом с ним, словно какая-то дворняга, которую Эндрю случайно прикормил, и теперь не мог от нее отделаться. Нил говорил мало — он вообще редко говорил, — но в его поведении чувствовалась разница. Он больше не блуждал как тень, больше не горбился вяло в кресле, поджимая конечности, словно бумажная фигурка. Теперь Нил будто бы повернулся лицом к миру. Будто понял, что мир не сожрет его в ту же секунду, как он на него взглянет. И ладно. Ведь именно Эндрю сказал, что не позволит этому повториться. В последнее время он много чего говорил. Например: «Ты в безопасности». Например: «Это прекратится». Например: «Я убью его, если он еще хоть раз тебя тронет». Все это было очень обнадеживающе, очень героично с его стороны. Будь это диснеевский мультик, он, наверное, получил бы медаль и тортик в подарок. В реальности же он получил пациента психушки ростом 160 см, с проблемами доверия и большими голубыми глазами, который каким-то образом решил, что рядом с Эндрю Миньярдом безопасно. Эта ироничная ситуация была почти милой. Почти. Сегодня Нил снова оказался близко. Ближе, чем обычно. Они сидели в углу комнаты отдыха, наполовину спрятавшись за искусственным папоротником в горшке, и из-за того, что Эндрю сегодня отвратительно вел себя на групповой терапии, никто не захотел садиться с ними рядом. Что ж, это победа. Нил молча вертел в руках карты, словно они с Эндрю были старыми друзьями. Он не просил его играть. Просто поделил колоду на две части и разложил на столе. Возможно, задабривал. Или это было просто очередное проявление этой новой рутины: Нил лип к Эндрю, как статическое электричество, а Эндрю ему позволял. Поначалу Эндрю ничего не говорил. Он просто смотрел. Смотрел на карты. Отметил взгляд Нила, слегка расфокусированный, будто он не до конца присутствует. Наблюдал, как он сидит — спина прямая, единственная нога как-то странно подпирает кресло, плечи напряжены, но не зажаты. Ему лучше. Но он все равно такой хрупкий. Эндрю постучал по столу. — Будем играть, или мне просто на тебя любоваться? Нил моргнул, явно не ожидав такое услышать. Глаза слегка расширились, и на секунду на его лице появилось выражение, будто он не понимал, что это было — оскорбление или флирт. Румянец медленно пополз по его шее, окрашивая кожу под веснушками в мягкий розовый. Эндрю тут же захотел взять свои слова обратно. Не потому, что это не правда, а потому, что это сделало Нила вот таким. Розовощеким. С широко раскрытыми глазами. Таким до смешного красивым, отчего Эндрю чуть не вцепился ногтями в столешницу, пытаясь сохранить равнодушный вид. Неприемлемо. Тем не менее, Нил молча взял карты и начал играть. Они сыграли несколько раундов «Пьяницы», самой простой игры, какую Эндрю мог вспомнить — бессмысленной, однообразной, не сильно азартной — как раз, чтобы занять руки Нила и отвлечь его мозг. Эндрю несколько раз выиграл, просто чтобы оценить его реакцию. Проигрывая, Нил пожимал плечами, словно это не имело значения. Выигрывая, он улыбался. Не от всего сердца — Нил не умел по-настоящему радоваться, — но на его лице мелькало что-то вроде удовлетворения, призрачное и мимолетное. Каждый раз, когда Эндрю выкладывал карту, Нил слегка пододвигался. Дюйм за дюймом, ближе и ближе. Сначала их плечи на миг соприкоснулись. Потом еще раз. И так и остались. Нил даже не пытался сохранять дистанцию. Даже не моргнул, когда их руки встретились у края стола. Просто продолжал играть, продолжал сидеть в своем кресле, как будто оно было специально создано для того, чтобы находиться вплотную со стулом Эндрю. Как будто близость была еще одним этапом терапии. Эндрю не отстранился. Он убеждал себя, что ему все равно. Ведь если это было бы не так, он бы сказал что-нибудь. Отпрянул бы. Велел бы Нилу убираться из его личного пространства и найти себе собственное. Но Нил в последнее время становился к нему все ближе. Не только физически. Эмоционально тоже — его молчание уже не было таким пустым, взгляд стал чуть более сосредоточенным, шутки — где-то между эксцентричными и искренними. И Эндрю, по своей глупости, не особо этому препятствовал. Он позволял Нилу сидеть рядом во время групповых занятий, однажды позволил ему заснуть у себя на плече, пока они смотрели какое-то дурацкое познавательное видео о навыках преодоления трудностей. Он даже стащил для Нила дополнительную подушку, когда тот, казалось, вот-вот испустит дух во сне. Он позволял ему. Ведь, в конце концов, он сам сказал это. Я буду защищать тебя. Со мной ты в безопасности. Поэтому Нил был здесь. Сидел возле него, как приклеенный. И Эндрю… не ненавидел это. Даже не притворялся, что ненавидит. В этом-то и была проблема. Влюбленность — если это можно было так назвать — существовала внутри Эндрю, несмотря на его нежелание признаваться в этом даже себе самому. Она просто была. Присутствовала. Заставляла украдкой наблюдать за Нилом и замечать, насколько у него приятная улыбка, когда ее не омрачал ужас. Замечать его смех, редкий и отрывистый, вызывающий томление в груди. Замечать то, как приятно ощущался вес Нила, прислонившегося к нему. Он не давил. Просто был… настоящим. Эндрю никому не разрешал к себе прикасаться. Это знали все. Большинство даже не пытались. Но Нил был другим. Спокойным и стойким. Ни разу не назойливым. Он не цеплялся за него, не хватал и не садился слишком близко, если Эндрю не позволял, — но Эндрю каждый раз позволял. Он хотел верить, что если скажет Нилу перестать, тот перестанет. Без драмы. Без обид. Просто немедленно подчинится. Он понял это по тому, как Нил вздрагивал, стоило повысить голос. По тому, как он иногда кидал на него вопросительный взгляд, прежде чем пододвинуться. Это заставляло Эндрю сходить с ума. Это заставляло Эндрю хотеть, чтобы Нил был еще ближе. Он не знал, кто он после этого: лицемер или просто нормальный человек. Однажды — в один из таких долгих, тягучих вечеров, когда спать не хотелось, а гул флуоресцентных ламп в коридоре пропитывал стены, — Нил задал вопрос: — У тебя когда-нибудь кто-нибудь был? Эндрю читал. Ну, вроде того. В основном бегло просматривал, потому что книга была отстойной. Он даже не поднял глаз. — Объясни, что ты имеешь в виду под словом «был». Нил замялся. — Ну… отношения. — Нет, — фыркнул Эндрю. — Меня это никогда не привлекало. — Оу, — тихо сказал Нил. — Значит, ты никогда…? — Я делал кое-какие вещи, — сухо перебил его Эндрю. — Некоторые по собственному желанию. Но большинство — нет. Тишина. Затем тихое: — Прости. Эндрю посмотрел на него. Внимательно. Нил свернулся калачиком в кресле, натянув рукава толстовки на руки и опустив глаза. Казалось, он готовился к чему-то. Возможно, к отказу. К отвращению. Эндрю выдохнул. — Не извиняйся. Просто не думай об этом. Нил кивнул. Некоторое время он молчал. Затем добавил: — Я не знаю точно, что люди должны делать. Друг с другом. Типа… что считается нормальным? — Вообще? Или в отношениях? — Эндрю склонил голову. — И то, и другое, — пожал плечами Нил. Эндрю откинулся на спинку кресла. — Нет никакого сценария. Любой, кто утверждает обратное, лжет. — Но люди все равно понимают, — сказал Нил. — Например… когда поцеловать кого-то. Когда перестать прикасаться. И всякое такое. — Да. Большинство людей это узнают. Методом проб и ошибок, — согласился Эндрю, внимательно посмотрев на него. — Я не могу этого понять, — признался Нил. — У меня были правила. Мне говорили, что делать. Когда улыбаться. Когда не двигаться. Его голос даже не дрогнул. От этого стало муторно. Эндрю долго смотрел в стену, прежде чем сказать: — Теперь ты можешь сам выбирать. Нил промолчал. Но его дыхание стало тихим и глубоким, словно он прятал за грудной клеткой что-то тяжелое. Так дышишь, прежде чем окунуться в ледяные воды, не зная, вынырнешь ли оттуда прежним. Эндрю не ждал ответа. Просто позволил своим словам тонкой нитью натянуться в воздухе. Следующее утро прошло как ни в чем не бывало. Нил все так же сидел рядом во время завтрака. Все так же передавал ему лекарства, когда медсестра забывала. Все так же слегка касался руки Эндрю под столом. Все так же тихо. Все так же пытаясь. А Эндрю продолжал позволять ему. Влюбленность начала проявляться уже не только с его стороны, и Эндрю начал сомневаться, сможет ли он с этим справиться. И должен ли. Позже в тот день — после ежедневной вереницы медицинских карточек, проверок и групповой терапии, полной чересчур откровенных пациентов, — кое-что произошло. Они сидели в углу комнаты отдыха, одни. Вернее, они никогда не оставались полностью наедине, но сейчас все вокруг были чем-то заняты, а медсёстры не смотрели в их сторону, и мир стал слегка приглушенным, как это иногда бывало, когда Эндрю позволял себе на время ослабить бдительность. Нил свернулся рядом на диванчике, с открытой книгой на коленях. Он не читал. Эндрю понял это, поскольку его глаза не двигались, а большой палец то и дело скользил по одной и той же строчке на странице, словно пытался протереть в ней дыру. Какое-то время Эндрю наблюдал за ним. Позволил себе изучить его, как следует разглядеть. Взъерошенные медные локоны, которые никак не хотели лежать ровно. Изгиб его рта, всегда напряженный, словно он ждал, пока ему скажут заткнуться. Руки — с острыми костяшками пальцев, беспокойные, но оказавшиеся нежными, как выяснил Эндрю, когда думал, что никто на них не смотрит. Нил заметил его взгляд и не отвернулся. Это было что-то новое. Эндрю не моргал. Нил тоже. А потом Нил тихо произнес: — Думаешь, это странно, что я не знаю, каково это? Когда кто-то на тебя так смотрит? — Как — так? — Голос Эндрю прозвучал тише, чем ему хотелось. — Как будто ты не больной, — сказал Нил. — Как будто ты… желанный. Эндрю медленно выдохнул через нос. — Это не странно. Взгляд Нила опустился на губы Эндрю, а затем метнулся обратно — быстро, как будто он спохватился. Как будто это произошло рефлекторно. Эндрю все равно заметил. Расстояние между ними внезапно уменьшилось. Будто схлопнулось само по себе. Или, может, они оба просто неосознанно наклонились друг к другу. Эндрю не двигался. Он хотел. Но сдерживался. Вместо этого он сказал: — Знаешь, ты имеешь полное право чего-то хотеть. Даже если не понимаешь почему. Рука Нила лежала на диванной подушке, в нескольких дюймах от руки Эндрю. Пальцы дрогнули и замерли. Он задел коленом ногу Эндрю. Тот не убрал ее. Так они и сидели. Дыша в унисон. Но не касаясь. Пока нет. Затем, медленно — очень медленно — Нил повернулся к нему. Его лицо раскраснелось, зрачки расширились, губы чуть приоткрылись, словно он собирался что-то сказать, но забыл, что именно. Тишину — долгую и томящую, — так и хотелось нарушить. Нил наклонился, совсем чуть-чуть. Эндрю не остановил его. Но и не пошевелился. Их лбы почти соприкоснулись. На щеке ощущалось дыхание Нила — теплое, неровное. Его глаза были так близко, что Эндрю видел золотистые точки в синеве. Это было бы легко. Так легко. Но Эндрю отвернул голову, совсем чуть-чуть. Не полностью. Но достаточно. Нил замер в нескольких дюймах от его губ. Затем кивнул — один раз, еле заметно, будто понял. Будто все было в порядке. Эндрю прижался плечом к плечу Нила. Их руки лежали рядом, но не соприкасались. — Если ты считаешь, что обязан, то я так не хочу, — произнес он чуть громче шепота. — Я знаю, — сказал Нил, и в его голосе не было слышно поражения. Только правда. Они так и не поцеловались. Но что-то все равно проскочило между ними. Не жар. Не напряжение. Доверие. Оно было тише. Сильнее. И пока они сидели в приглушенном свете комнаты, все еще плечом к плечу, Эндрю позволил себе на секунду поверить в то, что желание не всегда в конечном счете приводит к разрушению. Не в этот раз. Не с Нилом.

* * *

Вскоре после этого Нила вызвали на сеанс с Прустом. Он почти ничего не сказал — слабый кивок, мимолетный взгляд, эта полуулыбка, едва тронувшая губы, но все же заметная. И Эндрю отпустил его, хотя чутье подсказывало, что что-то изменилось. Такие перемены замечаешь лишь постфактум. Как падение давления перед бурей. Через двадцать минут Нил вернулся, тихий, как всегда, и, как ни в чем не бывало, проехал в комнату отдыха. Но что-то было не так. Эндрю не знал, о чем они говорили в кабинете, но в Ниле что-то поменялось. Не то чтобы это легко было заметить. Он, как обычно, передвигался в новом кресле. Как обычно, кивнул медсестрам. Как обычно, сел рядом с Эндрю, словно ему там было зарезервировано. Но Эндрю все равно заметил. Он окинул взглядом руки Нила — странно неподвижные. Губы — слишком плотно сжатые. Расстояние между их телами — слишком большое. Нил не стал к нему наклоняться. Не задел ногой его ногу. Он сидел, выпрямившись, и молчал, словно ждал, когда с ним заговорят, а не пришел сюда по собственной воле. Эндрю хотел спросить. Но не стал. Вместо этого он раздал карты. Снова «пьяница». Их безопасная зона. Уютное молчание. Но Нил почти не играл. Он перебирал карты, но его взгляд блуждал. То на Эндрю. То вниз. Снова и снова, по какой-то замкнутой траектории. — Ты собираешься проигрывать, или так и будешь тянуть резину? — Эндрю тихонько стукнул по столу. Нет ответа. Нил моргнул, глядя на карты так, словно надписи на них были на незнакомом языке. Эндрю нахмурился еще сильнее. Он слегка откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди — не защитный, а скорее заземляющий жест. Стабильный. Хоть один из них должен быть стабильным. — Нил. Наконец удалось привлечь его внимание. Нил поднял на него взгляд, так медленно, будто воздух внезапно стал плотнее, и ему пришлось продираться сквозь него лицом. Он встретился глазами с Эндрю, словно пытался отыскать в них что-то. Инструкции. Одобрение. Разрешение. У Эндрю сдавило грудь. — Что случилось. Удар сердца. Нил открыл рот. Закрыл его. Затем, словно внутри у него что-то надломилось, он непринужденным тоном спросил: — Тебе нравится, когда я делаю то, что ты говоришь? Эндрю замер. Перестал дышать. Потому что это был не ответ. Это был симптом. Такой, от которого все внутри ухнуло вниз быстрее, чем мозг успел что-то сообразить. Нил поерзал в кресле. Он не нервничал — он принимал позу. Расправил плечи, приподнял подбородок, словно ждал сигнала. И хуже всего было то, что он, казалось, делал это неосознанно. Его ладонь приблизилась к колену Эндрю и зависла там. Не касаясь. Ожидая. У Эндрю перехватило дыхание. Свет в комнате отдыха, как обычно, мигал — дешевая проводка, изношенный балласт, — но сегодня вечером он, казалось, срывал все маски. — Нет, — еле-слышно выдавил Эндрю. Нил не отреагировал. От чего внезапно стало еще хуже. — Нил. Нил ответил не сразу. Он распрямился в своем кресле, напрягая спину и плечи, но не от волнения. Словно он готовился к роли, которую давно не играл, но все еще помнил благодаря мышечной памяти. Он поднес руку еще ближе к колену Эндрю — не коснувшись, даже не настолько близко, чтобы это можно было назвать неуместным, — и держал ее там. Ждал. Словно проверял температуру, прежде чем нырнуть в холодные и глубокие воды. Его взгляд тоже стал другим. Все те же большие глаза, обрамленные этими чертовыми ресницами, которые должны были принадлежать кому-то с меньшим опытом, — теперь стали еще больше. Шок. Взгляд, выдающий детскую мимику, но набитый знаниями взрослого человека. Выученная жеманность. Та, что не была дана ему от природы, а вбивалась в него до тех пор, пока не застряла. Слишком грубо. Слишком нежно. У Эндрю скрутило живот. — Ты здесь не для этого, — сказал он тверже. — Это не то. Нил не изменился в лице. Никаких драматичных метаморфоз. Однако его челюсть слегка расслабилась. Напряжение спало. — Я просто подумал… — начал он. — Мне все равно, что ты подумал, — перебил Эндрю, помотав головой. Это наконец заставило Нила растерянно моргнуть. — Ты не обязан играть никакие роли, — добавил Эндрю. — Ни для меня. Ни для кого-либо еще. Взгляд Нила упал на собственные колени. После чего он тихо произнес: — Он спрашивал о тебе. — Пруст? — Сердце Эндрю бешено заколотилось. Нил кивнул. Это все. Он не стал рассказывать больше. Но этого было достаточно. Эндрю не знал, о чем спрашивал психотерапевт, под каким углом он смотрел, насколько Нил понял или не понял — но результат был на лицо. Напряженные плечи. Тихий взгляд. Он предлагал себя, словно в уплату за доброту. Эндрю наклонился вперед, уперев локти в колени, и сказал тихо, но твердо: — Ты мне не должен. Нил, казалось, перестал дышать. — Ты не сломанный товар. Ты не какая-то там разменная монета. Ты — человек. Нил сглотнул. Не поднимал глаз. Эндрю ждал. Позволил тишине улечься, словно пыли после взрыва. И добавил: — Теперь ты можешь сам делать выбор. Эти слова заставили Нила наконец сделать вдох — дрожащий, но все-таки вдох. Остаток часа тянулся медленно и лениво. Больше никаких игр. Больше никаких поз. Они просто сидели рядом, два исковерканных тела в одной исковерканной комнате, пытаясь понять, как им быть. И когда пальцы Нила осторожно, неуверенно тронули костяшки пальцев Эндрю, тот не отстранился. Потому что именно так это и должно было происходить — осторожно. С любопытством. Не предложением, не торговлей. Просто касание рук. Эндрю позволил ему прикоснуться. Потому что сам этого хотел. И здесь, в тишине комнаты отдыха, разбавленной флуоресцентным гудением потолочных ламп, Эндрю понял: то, что они здесь строят, что бы это ни было — еще не разрушено. Еще нет. Если только они смогут пройти через это.

* * *

Этой ночью Эндрю так и не заснул. Кажется, он дремал. Закрывал глаза. Позволял телу принять горизонтальное положение, не двигался. Но разум не мог отключиться. Он блуждал. Зацикливался. Выхватывал фрагменты прошедшего дня, которые хотелось запечатать глубоко внутри. К утру внутри него что-то разорвалось. Он очнулся в холодном поту. Желудок скрутило, словно его выжимали. На секунду ему показалось, что он не может вдохнуть — словно комната за ночь сузилась до размеров трубы, сжавшейся вокруг ребер. Он резко сел, и под грохот колотящегося сердца еле успел добежать до ванной, прежде чем тело взбунтовалось. Сухой тост и апельсиновый сок не должны были возвращаться обратно с таким громким звуком. После этого он наклонился над раковиной, уперевшись ладонями по бокам. Зеркало запотело, чему он был только рад. Ему не хотелось на себя смотреть. Не хотелось смотреть себе в глаза и вспоминать, каким был Нил вчера. Как он ждал. Не потому, что хотел. Потому что считал нужным. Эндрю наспех прополоскал рот, решив не заморачиваться с остальным. Он схватил толстовку — самую теплую и массивную — и дошел до поста медсестер. Он попросил позвать Би. Не так, как обычно — спокойно и с невозмутимым взглядом. Он попросил так, будто это действительно срочно. Будто он взорвется на месте, если они скажут «нет». Пришлось ждать 10 минут. Экстренный сеанс. Наконец она пришла за ним и осторожно открыла дверь в свой кабинет. Ее голос звучал так тихо и нежно, что ему захотелось выругаться. — Заходи, Эндрю. Он ничего не сказал, пока дверь за ним не захлопнулась. Даже после этого он выждал еще минуту. Би села напротив него в свое кресло. Без планшета в руках. Без ноутбука. Только кружка с какао и тот редкий, но особенный взгляд: будто она уже все знала, но все равно хотела дать ему высказаться. Какое-то время он смотрел мимо нее. Смотрел в окно. Наблюдал за тенями, украдкой плывущими по полу. Наконец: — Меня вырвало. — Ты съел что-то не то? — Ее бровь едва заметно дернулась. — Нет. Снова тишина. Би не стала ее нарушать. Эндрю вздохнул, потом еще раз. — Все было хорошо. Все стало хорошо. Ему… ему становилось лучше. — Он стиснул зубы. — Мы разговаривали. Даже смеялись. Вместе. А потом случилось то, что вчера. И теперь я не понимаю, что, блядь, происходит. Би не отреагировала на мат. Лишь медленно кивнула. — Думаешь, что-то изменилось? — спросила она. — Что-то сломалось. — Эндрю подавил нервный смешок. Она слегка наклонила голову. — С твоей стороны или с его? У него не получилось ответить. Горло все еще горело от желчи и чего-то еще, что он глотал прошлой ночью, лишь бы не плакать. Он пожал плечами. Би ждала. — У нас что-то начиналось, — наконец признался он. — Не быстро. Но… что-то было такое. А потом он посмотрел на меня так, словно… словно он мне должен. Как будто раз я его защитил, он обязан… Он не смог закончить предложение. Не смог произнести это вслух. — Я остановил его, — пробормотал он. — Прежде чем он успел что-то сделать. Он не то чтобы хотел чего-то. Он просто как будто… был не здесь. — Это был диссоциативный эпизод? — тихо уточнила Би. Эндрю кивнул. Затем добавил: — После сеанса с Прустом. Она тихо промычала. Без осуждения. Задумчиво. — Я не смог уснуть, — сказал Эндрю. — Я думал, я в порядке. Но оказалось, нет. Проснулся весь в поту. Меня тошнило. Мне приснилось, как он снова это говорит, но не тем голосом. Слишком детским. И потом это был уже не он. Это был я. В нем что-то надломилось. Пальцы сжали колени. Крепко. Сдерживаясь. Но все тело пробивала дрожь. — Не знаю, смогу ли я, — сказал он. — С ним. Или с кем-то еще. Би не спорила. И не стала его успокаивать. Она просто спросила: — А ты хочешь? Эндрю молчал, окутанный густой тишиной. Позволял ей стекать на пол. — Я не хочу причинять ему боль, — наконец выдавил он. — Не хочу, чтобы он думал, что должен что-то мне дать только потому, что я остался. Би слегка наклонилась вперед. — Но ты также не хочешь потерять то, что имеешь. Он поднял взгляд. В глазах отразилась боль — резкая, внезапная. — Нет, — прошептал он. Она улыбнулась. Не из жалости. Просто нежно. Поддерживающе. — Вы оба прошли через то, что мешает поверить в безусловную любовь. В безопасность. Но, Эндрю, то, что ты остановил его, и то, что ты пришел сюда, — это многое значит. Он не ответил, но чуть-чуть расслабился. Совсем чуть-чуть. Би снова замолчала. Затем продолжила: — Ты уже рассказывал мне, что говорили о тебе на суде. О твоем прошлом. Что это ощущалось как клеймо, от которого ты не можешь избавиться. Он не дрогнул, но и не кивнул. — Для меня это не просто слова, — продолжила она. — Груминг. Риск воспроизведения травмы. Но, Эндрю, ты — не статистика. — Не знаю, смогу ли в это поверить, — процедил он сквозь зубы. — Тогда давай продолжим работать над этим, — мягко сказала Би. Снова тишина. Затем тихий вопрос: — Могу я спросить вас кое-о-чем? Би кивнула. Он не смотрел на нее, когда произносил это. — Как вы думаете, кто-то вроде меня может любить кого-то вроде него... не разрушив это? Это был почти шепот. Би помолчала и ответила: — Думаю, кто-то вроде тебя уже это делает. И ты еще ничего не разрушил. Эндрю сглотнул. Уставился на ковер. — Ладно, — сказал он. — Ладно.