Иллюзия спасения

Тьма. Кромешная, вязкая, бездонная. Она облепила меня со всех сторон, словно океан, только здесь не было ни дна, ни света, ни движения. Никакой жизни. Лишь абсолютная пустота. И я в ней один. Хотя... можно ли вообще назвать меня «живым»? Я тонул в этой бесконечной черноте. Мои конечности беспомощно болтались, не в силах сопротивляться давлению, пока в конечном итоге полностью не растворились, потеряв всякую форму. Я стал ничем. Просто сгустком мыслей под толщей воды. Или иллюзии воды... Какая, впрочем, разница. Последнее, что я помню перед тем, как окончательно рассеяться... Ах да. Я сбежал. Заперся в комнате, как жалкий трус, надеясь отгородиться от всего, что могло бы сделать больно. Гениальная стратегия, правда? Любой идиот понимает: чем дальше бежишь, тем больнее бьет то, от чего ты так отчаянно пытался скрыться. И я это прекрасно знал. Но всё равно раз за разом повторял один и тот же трюк, действуя по схеме, вбитой в подкорку до самых костей. Схема стала привычкой, а привычка — образом жизни. Забавно, но я даже толком не понимал, чего именно боялся. Привязанности? Ответственности за чужие чувства? Мысли, что могу стать причиной чьих-то страданий… или чьей-то смерти? А может, я просто боялся исчезнуть сам. Потерять рассудок, раствориться. Вероятно, всего и сразу. И от этого становилось только паршивее. Вот почему я так отчаянно цеплялся за свою роль: маску ехидного, эгоистичного ублюдка, которому плевать на всех вокруг. Гораздо проще воспринимать людей в цирке как мультяшные фигурки. Так границы остаются ясными, а рассудок, вроде бы, в безопасности. Но это было враньё. Мне не было всё равно. Просто позволить себе чувствовать — значило рискнуть потеряться окончательно. Иногда эта роль даже приносила удовольствие. Свобода. Безнаказанность. Возможность творить что угодно, не неся ни за кого ответственности. Но за всем этим фасадом неизменно таилось одно: гниющее глубоко внутри одиночество. Я не знаю, был ли прав, выбрав этот путь. И уже никогда не узнаю, ведь вся моя безупречная стратегия с треском рухнула в тишине. Крах подкрался тихо, почти незаметно. Я моргнуть не успел, как по стене, которую я возводил годами, поползла трещина. И теперь от меня осталась лишь бесформенная тень, дрейфующая в этом бездонном океане, ха-ха... Б..п… и… п.. Звук. Глухой, пробивающийся словно сквозь толщу воды, он внезапно прервал мой внутренний монолог. Далёкий и слишком чужой для этого места. Би..п… Би..п Опять. Громче. Ближе. Словно кто-то протянул руку сквозь небытие и коснулся меня кончиками пальцев. Бип! Бип! В тот же миг всё оборвалось. Воздух с силой рванул в лёгкие, обжигающе хододный. Боль скрутила грудь, глаза распахнулись сами собой. Казалось, внутри лопнул вакуум. Стоп… я дышу?! По венам прокатился мороз, мышцы свело судорогой, тело налилось свинцовой тяжестью. Пальцы казались чужими... Деревянными, мёртвыми. Каждое крошечное движение давалось с неимоверным трудом. — Блять! — вырвалось само собой. И только секунду спустя я осознал: это не мысль. Это звук. Настоящий. Мой чертов голос! Сердце заколотилось как сумасшедшее. Ладони стали липкими, ноги дрожали так, что, казалось, вот-вот хрустнут кости. Грудь разрывалась от боли и лютого холода. Либо это рай, либо я действительно... Вдох. Выдох. Ещё вдох. Горло жгло огнем, но кислород поступал. Настоящий кислород. Я с трудом разлепил веки. И снова увидел тьму. Я мысленно посмеялся над собой, но сдаваться не ста. Пальцы наткнулись на что-то твёрдое у виска. О, кажется, это... Ремешок! Неловко, почти на ощупь, я рванул его, и тяжёлый шлем со звоном отлетел на металлическое ложе. Я лежал в какой-то капсуле ужасно тесной, давящей со всех сторон. Прямо над лицом нависала стеклянная крышка, а из-за неё доносилось то самое ритмичное пищание. — Да вы издеваетесь… — прохрипел я в ледяной воздух. Я здесь. В реальном мире. После стольких лет. И в это было чертовски сложно поверить. Я осмотрел свою «гробницу» внимательнее. Над головой монотонно мигали крошечные диоды, между ними змеились тонкие провода. Стеклянная крышка над лицом была покрыта мутным слоем конденсата. За ней не было видно абсолютно ничего, будто остальной мир просто стерли. Какого хрена моё тело делает здесь? Может, это предсмертные галлюцинации? Ха… Неужели мой мозг напоследок крутит кино, прежде чем окончательно погаснуть? Мысль звучала на редкость логично. Происходящее казалось полным абсурдом. Но дыхание, тяжесть непослушных конечностей, дрожь, ледяной металл под кожей, бешеный стук сердца — всё это было слишком реальным, чтобы оказаться предсмертным бредом. Я попытался толкнуть крышку. Лёгкое усилие — ноль реакции. Надавил изо всех сил — тот же результат. Шевелиться было мучительно больно. То ли я напрочь забыл, как управлять организмом, то ли он просто задубел от собачьего холода в этой морозилке. Раздражение брало верх над паникой. Собрав остатки сил, я дважды ударил кулаком по стеклу. Бесполезно. — Чёрт!.. — выплюнул я, и голос предательски дрогнул. Внезапно крышка издала глухой пшик, будто механизм сделал первый вдох. В лицо тут же ударил поток свежего воздуха, выгоняя из капсулы промёрзшую стужу. Я вцепился побелевшими пальцами в бортики, сердце едва не пробило ребра. Стекло с тихим шипением поползло вниз. Резкий свет резанул по глазам. Я зажмурился. Даже приглушённый, он казался невыносимо ярким. — С пробуждением, Джекс. Или всё же Феликс? — раздался спокойный, бархатистый женский голос. Моргая и пытаясь сфокусировать зрение, я различил силуэт. Женщина. На вид около сорока. Она стояла прямо надо мной и смотрела в упор. Я застыл, не проронив ни звука. В голове бушевал ураган: Кто она такая? Откуда знает моё настоящее имя? Что ей от меня нужно? И главное — как, мать вашу, моё тело вообще здесь очутилось?! Но единственный вопрос, который я смог из себя выдавить, прозвучал коротко и жалко: — Это... реальный мир? Женщина улыбнулась и протянула руку. Я недоверчиво покосился на её ладонь, не торопясь отвечать на жест. — Этот мир более чем реален. Ты сбит с толку, но скоро сам во всём убедишься. Возможно, даже пожалеешь об этом. — её тон был мягким, но скрытая в словах угроза читалась безошибочно. — Звучит… ободряюще, — саркастично хмыкнул я и всё-таки ухватился за её руку. Доверять ей было верхом идиотизма. Но какой у меня выбор? Ещё недавно я болтался куском мыслей в небытии, а сейчас едва волочу ноги, не имея ни малейшего понятия, где нахожусь. Да и о цирке, где я, судя по всему, торчал годами, я знал до смешного мало. Ответы были только у неё. Значит, пока придется играть по её правилам. — Я Клара, — представилась она, когда я с её помощью сел. — Мне, полагаю, представляться не нужно, — криво усмехнулся я. Она едва заметно хмыкнула. Тихо, почти неслышно. Я даже не был уверен, не почудилось ли мне. — Спокойно держишься для человека, чьё сознание только что выдернули из игры в реальность. Сначала мое лицо исказилось в недоумении, но я быстро нацепил фирменную ухмылку. На деле ни о каком спокойствии не шло и речи. Вопросы давили на череп изнутри, грозя разорвать его на куски, но я изо всех сил держал лицо. Неожиданно Клара дёрнула меня на себя. Онемевшее тело по инерции подалось вперёд, и я с грохотом вывалился из капсулы. «Откуда в этой дамочке столько дури?!» — успел подумать я, прежде чем впечататься в пол. Попробовал подняться, цепляясь за край саркофага, но мышцы превратились в желе, и я снова мешком осел на холодный металл. — Да что ж такое! — в сердцах рыкнул я. Клара тихо рассмеялась. Видимо, моё барахтанье казалось ей забавным. — Погоди, — бросила она и отошла куда-то в сторону. Вернулась она быстро, неся что-то в руках. — Держи. Тебе нужно время, чтобы привыкнуть к телу. Пока придется ходить так. Она всучила мне пару деревянных костылей, помогла подняться на эти «ходули» и жестом велела следовать за ней. Я мысленно фыркнул. Костыли… Давненько мы не виделись. Когда-то они были моими верными спутниками... В последний раз — в глубоком детстве, когда я неудачно сиганул с гаража, улепетывая от дворовых отморозков, и сломал ногу. Воспоминания были паршивыми, и я быстро отогнал их, чтобы не отвлекаться. Прежде чем покинуть зал, я на секунду затормозил, чтобы оглядеться. Прямо по соседству с моим саркофагом тянулся ряд точно таких же капсул. «Неужели это всё… ребята из цирка?» Рассмотреть лица сквозь толстое стекло было нереально. Внутренности плотно скрывал конденсат. Я сглотнул вязкую слюну, пытаясь задавить холодную тревогу. Ладно... об этом подумаю позже. Время ещё будет. Бросив последний взгляд на помещение, я понял, что кроме капсул и пары доисторических мониторов здесь вообще ничего нет. Их тусклое свечение рвало полумрак, картинки на экранах бесконечно мельтешили, но разобрать там что-либо не представлялось возможным. — Ты идёшь? — голос Клары донесся откуда-то спереди. Она уже ждала у дверей. — Да... иду, — пробормотал я и, неуклюже развернувшись, заковылял следом. Я медленно переставлял костыли, двигаясь за Кларой прямиком в неизвестность. Она шла ровно и неспешно, словно специально подстраиваясь под мой жалкий темп. «А я-то думал, она из тех садисток, что ловят кайф от чужой беспомощности». Коридор, по которому мы брели, казался бесконечной кишкой. Ни единой двери. Ни одного поворота. Эта стерильная пустота начинала давить на мозги. С одной стороны, не заблудишься. С другой — стойкое ощущение, что дорога ведет прямиком в никуда. А полумрак делал обстановку ещё более гнетущей. Наконец мы остановились. Коридор уперся в глухой тупик, где находился одинокий лифт. И больше ничего. — Здесь что, только один этот зал на весь этаж? — вырвалось у меня. Я не особо рассчитывал на ответ, но Клара вдруг обернулась: — Верно. Этот уровень отличается от остальных. Позже поймёшь почему. — Она приложила к панели пластиковую карту, и створки разъехались. — Заходи. «Остается надеяться, что из меня не сделают подопытного кролика...» — мрачно подумал я, заходя в кабину. Двери сомкнулись, и мы поехали наверх.