Короли Былого и Грядущего

Артур всё ещё дышал, но дыхание его было почти неощутимым. Мерлин прижал лечебную повязку к его светлой голове, чтобы сбить жар, и сделал три судорожных выдоха. На обратном пути из приграничных поселений Камелота они попали в бандитскую засаду. Единственной их надеждой на спасение оставалась Долина Павших Королей — место, окутанное множеством жутких мифов и суеверий. Артур надеялся, что дурная слава Долины отпугнёт разбойников и они не решатся миновать статуи, охранявшие вход. Они были в нескольких минутах от спасительного укрытия, когда вражеская стрела вонзилась принцу точно между лопаток. Артур с глухим стоном рухнул на землю. Мерлину пришлось тащить его бессознательное тело до самой Долины, мысленно благодаря судьбу хотя бы за то, что принц оказался прав и у бандитов и впрямь не возникло желания преследовать их дальше. Впрочем, Мерлин понимал почему. Магия в этом месте была настолько плотной, что он чувствовал, как она пульсирует в его венах. При каждом движении у него закладывало уши; чары висели в воздухе, словно душная влага, окутывающая деревья густым туманом. Теперь ему было ясно, почему это место имело столь скверную репутацию, — сюда необъяснимо тянуло всех магических существ, будто сама земля взывала к силе внутри них. Но сейчас Мерлину было глубоко плевать на загадочность этого места. Когда Артур был в опасности, даже сама магия отходила на второй план. Казалось, что он сейчас не обратил бы внимания, даже если бы земля разверзлась у него под ногами, — всё его внимание было приковано к Артуру, которому требовалась помощь. — Почему ты постоянно так со мной поступаешь, — сипло сказал Мерлин. Принц, разумеется, не ответил, но разговор с ним помогал держать себя в руках. Юноша убрал со лба Артура налипшие светлые пряди и поплотнее прижал повязку к бледной коже, слегка двинув рукой, чтобы ощутить, как мягкие волосы касаются его пальцев. — Так и с ума сойти недолго. Мерлин тяжело сглотнул, провёл рукой ниже и осторожно обхватил ладонью челюсть Артура. Тот лишь тихо вздохнул, но так и не пришёл в себя. — Дубоголов, — прошептал Мерлин, поглаживая большим пальцем гладкую кожу на его виске. — Ты должен открыть глаза. Он произнёс исцеляющее заклинание, стараясь подхватить пелену окружающей их магии и направить поток к ране Артура. Его глаза полыхнули золотом, но ничего не произошло. Мерлин, возможно, и обладал великой силой, но его истинным даром была защитная магия — та, что естественным образом переплеталась с его врождённым колдовством. Целительство же было куда более капризным искусством, требующим глубокого понимания человеческого тела, которого у Мерлина не имелось. Подобно лекарскому делу, оно требовало колоссального мастерства и особого таланта к тому конкретному виду магии, что способен восстанавливать плоть. Гаюс редко распространялся о своём колдовском прошлом, но Мерлин знал, что его наставник был силён именно в исцеляющих чарах, пусть и не прибегал к ним уже не одно десятилетие. Как же Мерлину не хватало его сейчас! Будь Гаюс рядом, он бы точно знал, что нужно делать. Мерлин сглотнул и легонько провел костяшками пальцев по линии челюсти Артура. — Послушай меня, остолоп, — пробормотал он. — Помирай, если хочешь, мне плевать. Принцев в мире полно. — Слова были ложью, самой бесстыдной ложью на свете, согретые нежностью и насквозь пропитанные любовью. Он положил ладонь на грудь Артура, прямо поверх сердца; если бы не стальные пластины доспехов между ними, он сумел бы ощутить кончиками пальцев его слабое биение. — Ты не один такой пафосный, высокомерный, заносчивый идиот королевской крови, на которого я мог бы работать. Мир такими кишит. — Мерлину никто из них был не нужен. Он никогда не смог бы полюбить любого другого дурака так, как любил Артура. — Но я всё же дам тебе ещё один шанс. Он прижал руку к ране на спине Артура, силой выталкивая магию через пальцы прямо в растерзанную плоть. Когда он отнял руку, ладонь была липкой от крови. Артур даже не пошевелился. Грудь Мерлина бурно вздымалась, в груди забурлила паника; с каждым новым рваным вдохом порывы ветра проносились между деревьями, раскачивая ветви и обдавая их ледяным воздухом в унисон с его дыханием. Наверное, стоило порадоваться, что Артур без сознания — было бы непросто объяснить бушевавшую вокруг них природную аномалию, — но Мерлину было всё равно. Он бы предпочёл, чтобы Артур поймал его на очевидном колдовстве, лишь бы перестал лежать так неподвижно. Мерлин согнулся и прижался лбом к обжигающе холодному металлу нагрудника. Он позволил этому едва уловимому, обнадёживающему ритму дыхания принца унять собственную панику и разогнать лихорадочные мысли. — Чёрт бы тебя побрал, Артур, — прошептал он. — Очнись. Он поднялся и провёл рукой по лицу, пытаясь проглотить подступающий к горлу ком, но слёзы уже полились по щекам. Он прижал пальцы ко рту, чтобы заглушить рыдания, хотя Артур всё равно бы его не услышал. На губах остался металлический привкус крови — Мерлин резко, со свистом выдохнул и отдернул руку. Неподалеку, всего в нескольких шагах, находился небольшой пруд. Он бросился туда, упал на колени и принялся смывать кровь с пальцев и лица. Его горячие слезы капали прямо в воду, пуская круги по зеркальной глади. — Скажи мне, — раздался тихий мужской голос. Мерлин вскинулся так резко, что едва не потерял равновесие. Перед ним стоял высокий худой человек в каштановом плаще, почти сливавшемся с темно-коричневой корой деревьев. Седые, спутанные волосы незнакомца торчали, словно корона из веток и листьев. Его мудрые глаза затянула белесая пелена, но он уверенно смотрел прямо на Мерлина. — Отчего ты так печален? От этого вопроса у юноши против воли задрожала губа. Он смахнул несколько слезинок, сорвавшихся с ресниц. — Это из-за друга. Артур... Мой лучший друг, моя любовь. Слово «друг» было слишком простым, чтобы вместить всё, что он для него значил, но вслух Мерлин не смог назвать его иначе. — Он умирает, а я не могу ему помочь. — Не лей понапрасну слёзы, — просто сказал человек. — Ибо я знаю точно: смерть ещё не скоро заберёт его у нас. Мерлин растерянно моргнул, и его измученное сердце забилось быстрее от одного лишь робкого проблеска надежды. — Что? Человек кивнул в сторону Артура: — Идём. Он дождался, пока Мерлин поднимется на ноги, и лишь затем представился. — Я Талиэсин, — негромко произнес он, пробираясь по земле к лежащему без сознания принцу. — Я Мерлин... — начал было тот, но не успели слова сорваться с его губ, как Талиэсин перебил его. — Я знаю, кто ты, — он опустился на колени подле Артура и занес ладони над раной на его спине. — Наша встреча была предсказана много, много лет назад. Талиэсин оглянулся на Мерлина через плечо; его подернутые белизной глаза, казалось, пронзали юношу насквозь, до самых костей. — Ты — Эмрис, — спокойно промолвил он. Мерлин слабо кивнул. Ему казалось, что он никогда не сможет привыкнуть к этому другому имени. Он не чувствовал себя «Эмрисом» — скорее, облачался в эту личину, словно в плащ, когда того требовали обстоятельства. Это имя всегда произносили с благоговением, которого имя «Мерлин» никогда не удостаивалось. Нисколько не смутившись тем, что собеседник ничего не ответил, Талиэсин снова повернулся к Артуру и зашептал слова Старой Религии, такие древние, каких Мерлин никогда прежде не слышал. Его белые глаза вспыхнули золотом, подобно предрассветному солнцу, а затем он убрал руку. Артур удовлетворенно выдохнул, словно спящий кот, и заворочался, устраиваясь поудобнее. — Артур? — позвал Мерлин. Его надежда, хрупкая и нежная, затрепетала в груди; он подался вперед, ожидая отклика. Нахлынувшее облегчение отозвалось в сердце щемящей болью, словно от старого ушиба, стоило ему увидеть, как мерно и плавно, без малейшего намека на судорогу, вздымалась грудь принца. — Он спит, — сказал Талиэсин, поднимаясь на ноги. Его колени хрустнули и застонали, точно несмазанные дверные петли. — Через несколько часов он придёт в себя. Мерлин не сводил глаз с груди Артура, мерно опускавшейся и поднимавшейся в такт ровному, спокойному дыханию. Он даже не пытался скрыть нежность, любуясь безмятежным сном принца. Да и какой смысл притворяться? Мерлина не покидало неловкое чувство, что Талиэсин и так знает о нём всё, — от этого становилось одновременно и страшно, и легко. — Уверены? — спросил Мерлин. Талиэсин кивнул. — Если память меня не подводит, — уклончиво ответил он. Мерлин резко повернулся к нему: — В каком смысле? Талиэсин не ответил. Он лишь сдержанно улыбнулся и произнес: — Я хочу показать тебе кое-что. Мерлину было нелегко перестать думать об Артуре, но любопытство неодолимо тянуло его узнать, что же такое хочет показать ему человек, наделенный столь великой силой. — Что именно? Талиэсин двинулся вглубь Долины Павших Королей. — Терпение — и ты сам увидишь. Мерлин помедлил, глядя на спящего Артура — беззащитного, беспомощного. Ему не хотелось оставлять его одного, только не теперь, когда он едва его не потерял. — С ним всё будет в порядке, — заверил Талиэсин. — Я ручаюсь. Мерлин поколебался ещё мгновение и кивнул. Он воззвал к своей магии и укутал ею Артура, словно тяжелым одеялом, окружая его теплом и защищая от пронизывающей зимней стужи. И лишь убедившись, что принц в безопасности, он последовал за Талиэсином. Старик привел Мерлина к зияющему в склоне горы зеву пещеры, чей вход, точно клыки, обрамляли два остроконечных каменных столба. Кожу на затылке Мерлина покалывало от дурного предчувствия; он всматривался в темную пасть грота, но не видел ничего, кроме чернильных теней. Талиэсин без колебаний шагнул внутрь и поманил Мерлина за собой. Тот повиновался, ступая в это странное место с крайней осторожностью. В пещере было настолько темно, что Мерлин едва видел собственный нос. Спотыкаясь, он брел во тьме вслед за Талиэсином, который уверенно шагал сквозь кромешный мрак. Тьма казалась бесконечной; Мерлину уже мерещилось, будто он обречен вечно плутать по извилистым каменным коридорам, как вдруг они свернули за угол, и пространство залил лазурный свет. У него перехватило дыхание, челюсть отвисла от изумления, но он даже этого не заметил. Зрелище, представшее его взору, было поистине одним из самых удивительных, что он когда-либо видел. Стены сияли блеском тысяч кристаллов, мерцавших в лучах пробивавшегося внутрь света. Они окутывали каменные своды лазурным свечением, придававшим гроту мистическую ауру. Проходя мимо, Мерлин замечал в драгоценных гранях бесчисленные калейдоскопические отражения самого себя, и они манили его дальше, в самое сердце пещеры. — Что это за место? — с трепетом спросил Мерлин. Свет мерцал по всему залу, отражаясь от стен призрачными, постоянно меняющимися узорами. — Здесь родилось волшебство, — сказал Талиэсин, и его голос гулко разнесся по залу, словно сияющие самоцветы подхватывали его и передавали друг другу. — Кристальная пещера. Талиэсин произнес это название с таким благоговением, с каким говорят о великих королях, будто перед этим чудесным местом следовало преклонить колено. Мерлин чувствовал это тоже: магия, разлитая в воздухе, была чиста, как покрывало нетронутого снега — ничего подобного он никогда не испытывал. Места великого чародейства, где он бывал прежде, дышали магией, густой, как туман, — сквозь такую тяжелую пелену гудящего волшебства приходилось прорыраться с трудом. Магия же Кристальной пещеры оставалась первозданной, гладкой, как бегущая вода. Она была колдовством в его чистейшем виде, не подчиненным ничьей воле, просто существующим, слившимся воедино с самой природой. Мерлин шагнул вперед, вглядываясь в ближайший кристалл. В тот же миг на него обрушился вихрь мелькающих образов. Он увидел Моргану на троне Утера; ее голову венчала серебряная корона, усыпанная сверкающими изумрудами. Картина сменилась: теперь он видел себя седым стариком с возмущенным выражением на покрытом глубокими морщинами лице и бородой столь длинной, что она была заправлена за пояс. Затем он увидел, как протягивает Артуру меч, бережно удерживая его на раскрытых ладонях. Артур смотрел на него с такой пристальностью в синих глазах, что волна жара пробежала по телу Мерлина. Прежде чем он успел понять, что именно говорит Артуру, видение снова преобразилось. Мерлин увидел, как его собственный призрачный двойник с широко распахнутыми глазами отшатнулся назад, задел кувшин, и вода выплеснулась на стол. Юноша почувствовал, как бешено заколотилось сердце, хотя и не понимал, чего боится. Из глубины кристалла выплыло новое видение: Гвен смеялась, сияя от счастья, а он осторожно заправлял ей за ухо белую ромашку. И снова всё изменилось: Артур нарочно подставил ему подножку, и Мерлин, громко расхохотавшись, рухнул прямо на кровать принца. Юноша резко отшатнулся, тяжело дыша. Талиэсин слегка склонил голову, с любопытством разглядывая его. — Что ты видишь? — Образы... Вспышки, — выдавил Мерлин, жадно хватая ртом воздух. — Я уже видел нечто подобное в Кристалле Ниатида. Он поморщился, слишком хорошо помня, какую службу сослужили ему те видения в прошлый раз. Талиэсин одобрительно хмыкнул. — Да, видения, что ты узрел здесь, родственны тем. Ибо Кристалл Ниатида был высечен в этой самой пещере. Эти слова не принесли Мерлину утешения. — Вглядись в них, Эмрис, — взмолился Талиэсин. — Вглядись внимательней. Старик дрожащим пальцем указал на обступившие их кристаллы; в его белесых, подернутых пеленой глазах застыла суровая серьезность. Мерлин зажмурился, борясь с искушением, исходящим от самоцветов. Он помнил, как Кристалл Ниатида манил его заглянуть в свои глубины, как он не смог противиться его отчаянному безмолвному зову. Сейчас он ощущал то же самое: пещера принуждала его осмотреться, встретить свое будущее с широко раскрытыми глазами. — Нет, — твердо сказал Мерлин. — Уведите меня отсюда. Мне нужно вернуться к Артуру. — Будущее сокрыто от всех, кроме избранных, Эмрис, — проговорил Талиэсин. В его голосе послышалось разочарование, словно Мерлин отвергал бесценный дар, который мудрец пытался ему преподнести. От этого в груди зазвенело иррациональное чувство вины, будто по колоколу ударили тяжёлым молотом. — И ты — один из немногих. — Нет, я уже проходил через это, — упрямо повторил Мерлин. Он звучал уверенно, но внутри разрывался на части: кристаллы манили его, искушая открыть глаза. Он чувствовал, как их магия ласкает его силу, увлекая за собой вглубь грота. — Ты не должен упускать эту возможность, Эмрис. Возможно, сама судьба привела тебя сюда именно сейчас. Сердце Мерлина замерло. — Но почему? — Только кристаллы могут дать тебе ответ. Они раскроют свои тайны тебе, Эмрис, и только тебе. Вглядись в них. Мерлин хотел устоять перед соблазном. Он знал, что знание будущего не доведет до добра — этот урок он уже усвоил. Но он ничего не мог с собой поделать: сил сопротивляться кристаллам не осталось, и он открыл глаза. Талиэсин всё так же спокойно улыбался, словно ни секунды не сомневался, что Мерлин согласится. — Обрати то, что увидишь, во благо. Мерлин повернулся; во рту пересохло, а сердце колотилось где-то у самого горла. Он двинулся вглубь пещеры, и его руки дрожали при каждом нерешительном шаге. Кристаллы притягивали его, практически умоляя взглянуть, непрестанно дергая за потаенные струны души. С трудом сглотнув и ощутив, как сухой язык прилип к нёбу, он сдался. Видения с готовностью увлекли его в свои глубины. Белый конь взвился на дыбы в руках Морганы; он шумно фыркал, а она пыталась утихомирить животное долгим ласковым «ш-ш-ш». Моргана извлекла из ножен украшенный узорами нож, обхватив рукоять ухоженными пальцами. Попав на свет, лезвие блеснуло так ярко, что Мерлин невольно зажмурился. Цоканье каблуков Морганы эхом разнеслось по булыжной мостовой; крадясь прочь из замка, она прижималась к теням, а ее зеленый плащ развевался за спиной, точно облако. С неподвижных кончиков пальцев стекала алая жидкость; Мерлин смотрел на неё с ледяным ужасом, чувствуя, как внутри всё холодеет. Моргана занесла кинжал и пронзила им спящего Утера одновременно с раскатом грома, от которого содрогнулось всё вокруг. Мерлин так резко отпрянул от кристаллов, что у него закружилась голова, и он лишь чудом удержался на ногах, уперев руку в стену пещеры. Скользнув ладонью по острому краю одного из кристаллов, он почувствовал, что порезался, — но резкая боль подействовала отрезвляюще, возвращая ясность его мечущимуся разуму. Мерлин огляделся в поисках Талиэсина, желая спросить у него совета, но старика уже здесь не было. Мерлин даже не услышал, как тот ушел. Пульс отчаянно стучал у него в горле и за веками, разгоняя ужас по венам. Моргана собиралась убить Утера. Он не знал, когда это случится: ни намека на время года или какое-то событие, ничего, что связывало бы видение с конкретным моментом. Не знал он и того, как именно это произойдет. Он понятия не имел, что заставит Моргану пойти на такое — убить Утера лично, собственными руками. До этого она поручала грязные дела другим — что же могло случиться? Слишком многое оставалось неясным, но одно он знал точно: им с Артуром нужно немедленно возвращаться в Камелот. ~-~-~ Принц, нахмурившись, наблюдал за тем, как Мерлин невидящим взором смотрит в пустоту. После пробуждения Артура юноша был подавлен: не проронил почти ни слова, будто размышлял о чём-то серьёзном. С тех пор как принц открыл глаза, между ними повисло гнетущее молчание и сгустилось облако мрачной тоски. Артуру надоело. Он швырнул в Мерлина свой мешок; тот вздрогнул, когда поклажа угодила ему в голову и упала под ноги. Артур с удовольствием поймал на себе его яростный взгляд. — Ты похож на напуганного хорька. Мерлин насупился: — Да? Что ж, я хотя бы не похож на ленивую жабу. Пошли. Он попытался двинуться сквозь подлесок в сторону Камелота, но Артур не тронулся с места — лишь приподнял бровь, равнодушно глядя на своего распоясавшегося слугу. — По твоему, я похож на жабу? Мерлин наконец заметил, что Артур не идёт следом, сделал несколько шагов назад и снова поравнялся с ним. — Похож. Глядишь, в один прекрасный день тебя кто-нибудь поцелует, и ты волшебным образом превратишься в прекрасного принца. Сердце Артура ёкнуло, и он изо всех сил попытался сдержать смех. — Это предложение, Мерлин? Юноша вспыхнул и наградил Артура взглядом, полным глубочайшей обиды. — Что? Нет, что ты несёшь? Артур фыркнул и с ухмылкой уклонился от щелчка, который Мерлин нацелил ему в ухо. — Ладно, идем, — бросил Мерлин, снова устремляясь вперед. Принц закатил глаза. — Мерлин! — окликнул он его, и тот неохотно остановился. — Что еще? Артур скрестил руки на груди и небрежно указал на себя: — Здесь я отдаю приказы, не забыл? Мерлин медленно кивнул, и Артур подумал, что, возможно, ему наконец удалось достучаться до этого дурака. — Ты готов? — спросил Мерлин. — Идём. И он припустил в чащу, даже не оглянувшись, чтобы проверить, идет ли Артур следом. Принц посмотрел ему в спину, добродушно хмыкнул и двинулся за ним. — Я не понимаю, — сказал Артур, торопливо догоняя Мерлина. — Ты сказал, что стрела попала мне в спину. Почему я чувствую только легкий ушиб? — Без понятия, — отрывисто бросил он. Артур хмуро уставился в спину Мерлина. Тот продолжал напролом продираться сквозь заросли с таким видом, словно его главной жизненной целью было вернуться в Камелот как можно скорее, а лучше — еще вчера. — Мерлин, что ты от меня скрываешь? — Ничего, — отрезал юноша столь же резко. Артур ощутил тоскливое желание вернуться к их привычным препирательствам и странную потребность выяснить, что стряслось. Обычно он не переживал из-за того, что из него никудышный утешитель, но в последнее время его все чаще огорчало зрелище подавленного друга, которого он не мог приободрить. — Ну же, давай поговорим, — взмолился он. — Я соскучился по твоей болтовне. — Ты и так трещишь за двоих, — съязвил Мерлин. Артур вздохнул, подавляя вспышку раздражения, вскипевшую в груди. Какая бы муха ни укусила Мерлина, встречная агрессия делу не поможет. Поэтому он решил просто продолжить незамысловатый разговор в надежде выманить друга из раковины, в которую тот спрятался. — Ты так и не ответил на вопрос, — заметил принц. Мерлин шумно выдохнул, будто голос Артура причинял ему неимоверные страдания. — Стрела не пробила кольчугу, а ты упал и потерял сознание, — коротко объяснил Мерлин и тут же снова умолк. Для человека, который обычно не затыкался ни на минуту, сейчас он изъяснялся до обидного лаконично. — Я воспользовался тем, чему меня учил Гаюс, и залечил ушибы. Все это не укладывалось в голове. Артур готов был поклясться, что отчетливо помнил, как наконечник стрелы вонзился в спину и пробил кожу, как горячая кровь потекла по позвоночнику и как спустя секунды он лишился чувств от болевого шока. С другой стороны, Мерлину незачем было лгать, да и сам Артур чувствовал себя превосходно. Между лопатками едва заметно ломило — сущий пустяк, ни капли не похожий на рану от стрелы. Он тряхнул головой, отгоняя сомнения. Мерлин же упорно шагал вперед, вовсю пользуясь преимуществом своих длинных ног и опережая Артура на несколько шагов. — Ясно, — дружелюбно улыбнулся Артур. — Обычно я этого не говорю, но сегодня ты проявил себя молодцом. Я ценю это. Мерлин промолчал, даже не поведя плечом в знак того, что услышал его. — Ты слышал, что я сказал? Кончай дуться, с твоими-то ушами ты просто не мог не услышать. Мерлин с такой силой наступил на сухую ветку, что принц поморщился. — Хорошо-хорошо, это было лишним, признаю. Может, я тебя награжу? Чего ты хочешь? — Артур сейчас был готов практически на все, лишь бы поднять Мерлину настроение; он даже не побоялся бы выставить себя на посмешище, только бы вызвать улыбку на его лице. — Тишины и покоя, — сердито буркнул Мерлин. Артур вздохнул и смирился с тем, что обратный путь в Камелот придется проделать в унылом молчании. ~-~-~ — Гаюс, я не могу выбросить из головы эти видения, — скорбно произнес Мерлин, со всей силы надавливая пальцами на веки, так что перед глазами заплясали белые пятна. Это не помогало: он по-прежнему видел, как клинок Морганы вонзается в Утера, как алая жидкость капает с неподвижных пальцев, и ощущал, как подступающий ужас накатывает на него, словно хворь. Гаюс неспешно, успокаивающе гладил его по локтю, выписывая круги, которые унимали тревогу в его голове. — Тебе чрезвычайно повезло увидеть Кристальную пещеру, — мягко сказал лекарь. Мерлин горько усмехнулся, и Гаюс продолжил: — Знаю, что сейчас тебе так не кажется, но волшебники с почтением говорили о ней ещё с самых древних времён. Это изумительное место. Мерлин вспомнил Талиэсина с его незрячими белыми глазами, которые, казалось, видели куда больше, чем глаза самого Мерлина, и то благоговение в его голосе, с каким он назвал эту пещеру местом рождения магии. — Меня привёл туда старик... кто он такой? — спросил Мерлин, лишь бы отвлечься от мыслей о кристаллах. Гаюс покачал головой. — Скорее, кем он был, — поправил он. — Талиэсин был прорицателем при дворе великих королей. Кое-кто утверждает, будто он превосходил силой всех чародеев прошлых времен. Он умер не меньше трехсот лет назад. Мерлин нахмурился. — Это же бессмыслица какая-то. Я видел его, к тому же он исцелил Артура. Гаюс пожал плечами: — Знаешь, Мерлин, я уже начал понимать, что когда дело касается вас двоих, нельзя опираться на логику. Возразить на это Мерлину было нечего, поэтому он лишь провел ладонями по лицу и кивнул. — Талиэсин сказал, что сама судьба привела меня туда именно сейчас, — произнес он. — Должно быть, он имел в виду, что увиденное мной будущее уже на пороге. Моргана собирается убить Утера. Лицо Гаюса помрачнело. Мерлин заметил, что в тревоге ковыряет кожу вокруг ногтя на большом пальце. Гаюс перехватил его руки и сжал в своих ладонях, заставляя остановиться. — Мерлин, будь осторожен. Будущее — штука изменчивая, и попытки переписать его приведут к беде. Мерлин решительно сжал губы: — Но ты сам когда-то говорил мне, что в моих силах творить будущее. Гаюс медленно кивнул. — И я не солгал, любой из нас способен влиять на судьбу... но, — поспешно добавил он, едва Мерлин приоткрыл рот, собираясь возразить, — нельзя относиться к будущему как к чему-то предопределенному. Пытаясь изменить свои поступки, чтобы избежать нежелательного для нас исхода, мы ступаем на опасный путь. У Мерлина всё перевернулось в животе от напряжения, но он осторожно кивнул. Ему отчаянно хотелось, чтобы будущее поддавалось переменам — было настолько гибким, что он мог бы просто взять его и перекроить по своему желанию. И дело было не только в Моргане — он, конечно, жаждал остановить её, пока она не ввергла королевство в хаос, — но и в Артуре, в пророчестве о его гибели. Мерлин ни за что не позволит этому пророчеству сбыться. Он не желал оставаться беспомощным зрителем, неспособным защитить любимых людей. Он хотел действовать. — Наше будущее не высечено на камне, — весомо произнес Гаюс. — Мы меняем его не грубой силой, а постепенно, шаг за шагом, каждым своим решением, каждым сказанным или утаенным словом. — То есть мне просто ничего не делать? — спросил Мерлин, чувствуя, как при одной мысли об этом у него опускается сердце. Он не мог сидеть сложа руки, нося в себе такое знание. Ведь ему неспроста было дано это пророчество — он просто обязан был воспользоваться этим. Гаюс задумчиво поджал губы: — Но ведь нет причин думать, что увиденное тобой случится прямо сейчас, верно? Мерлин надолго замолчал, мысленно перебирая свои видения. В них время будто остановилось. Моргана была одета в плащ, но это вовсе не означало, что она спасалась от холода, — с тем же успехом она могла набросить его из тщеславия или ради того, чтобы скрыть свое лицо. Ее клинок был ему незнаком, так что сейчас она им, скорее всего, еще не владела. До грядущих событий могли оставаться как считанные дни, так и целые годы, и Мерлин никак не мог этого знать. — Нет, — осторожно сказал он. Гаюс кивнул: — Тогда не изводи себя сейчас. Мы будем настороже, но не позволяй страху поглотить тебя. ~-~-~ Возможно, он и последовал бы совету Гаюса, если бы предсказания кристаллов не начали сбываться. Первое исполнившееся видение он еще смог со относительной легкостью списать на совпадение. Моргану редко видели без лошади, она отправлялась на верховые прогулки чуть ли не каждый день, да и для коней вполне естественно нервничать в холодную погоду. Мерлин убедил себя, что вставший на дыбы белый конь, которого она удерживала под уздцы, — не более чем совпадение. Картина, быть может, точь-в-точь повторяла увиденное в кристалле, но это ничего не значило. Однако не узнать кинжал было невозможно. Когда Артур обмолвился, что собирается подарить Моргане на день рождения кинжал, Мерлина едва не вывернуло наизнанку. Но потом принц показал ему маленький медный ножик — крошечный, отлично сбалансированный и, что самое главное, ни капли не похожий на тот вычурный кинжал из видения. Мерлин не сдержался и рассмеялся вслух от облегчения. Однако нож, который Моргана извлекла на праздничном пиру в честь своего дня рождения, оказался совсем не тем, что показывал ему Артур. Он отличался изящной формой, был украшен чеканкой из бронзы и золота и усыпан драгоценными камнями. Пальцы Морганы, аккуратные и точные, сомкнулись вокруг рукояти, медленно вытягивая клинок из ножен и подставляя его свету. Мерлин уже видел этот кинжал прежде — в гладком отражении кристалла, и теперь от этого зрелища его обдало леденящим ужасом. Опасаясь, что его стошнит прямо на пол, он крепко сжал губы. Собственный пульс отдавался в ушах, колотясь в барабанные перепонки с таким грохотом, что он почти не заметил, как рядом вырос Артур. — Ты нечасто бываешь прав, Мерлин, но на сей раз, признаю, в твоих словах было зерно истины, — пробормотал принц. Он почти не понижал голоса, но Мерлину пришлось изрядно напрячь слух, чтобы расслышать его сквозь гул собственного страха. — Что? — просипел он, все еще не сводя глаз со сверкающего клинка. — Ты ведь поднял на смех первый нож, который я приготовил для Морганы, — напомнил Артур. — И был прав: он выглядел убого и совершенно не подходил для леди ее положения. Даже не знаю, о чем я только думал. Артур дружески похлопал Мерлина по плечу, и тот выдавил из себя слабый смешок. — А-а, — протянул он. — Точно. Ему удалось сохранить самообладание ровно до тех пор, пока они с Гаюсом не вернулись в свои покои. Весь пир его не покидало ощущение, будто он из последних сил сдерживает узду собственной тревоги, готовой в любой миг сорваться и ввергнуть его в пучину непреодолимого ужаса. — Мерлин? — окликнул Гаюс, едва заметив, как тот принялся взволнованно мерить комнату шагами. — С тобой всё в порядке? — Кинжал, который Артур подарил Моргане, — точь-в-точь как в моем видении! — сбивчиво выпалил Мерлин, сжимая волосы в кулаках так сильно, что несколько прядей вырвались с корнем. — Ты уверен в этом? Мерлин с укором уставился на него: — Такой клинок трудно забыть, Гаюс. Губы лекаря сжались в узкую ниточку, но спорить он не стал. — Это еще ни о чем не говорит, — осторожно заметил он. — Неужели ты не понимаешь? Все началось, видения сбываются! Утер в смертельной опасности! Гаюс взял Мерлина за плечи, подвел к стулу и твердым движением заставил сесть. — Ты не можешь знать этого наверняка. И даже если твои видения сбываются, это еще не значит, что ты в силах их предотвратить, — медленно, разделяя каждое слово, напомнил Гаюс. Скрытое в его словах предостережение эхом пронеслось в голове Мерлина и бесследно растаяло. — Я не могу просто сидеть сложа руки, — отрезал Мерлин. — Талиэсин сказал, что эти видения были явлены мне не просто так. Нужно ее остановить. — Но как? — взвился Гаюс. — Мерлин, мы не знаем, когда это произойдет, и произойдет ли вообще. Мерлин упрямо передернул плечами, отмахиваясь от опасений лекаря. Он ощущал, как внутри все клокочет от нервного напряжения, словно под кожей ползали муравьи, заставляя его ежиться и корчиться в тщетных попытках унять зуд. — Мы будем следить за ней, — решительно заявил Мерлин. — Днем и ночью? — Если потребуется. Лицо Гаюса исказилось от недовольства, морщины резко прорезали кожу вокруг рта и пролегли суровой складкой между бровей. — Ты сходишь с ума, — укоризненно произнес он. — Я не стану стоять в стороне и бездействовать, — повторил Мерлин. — Будем дежурить по очереди, одну её оставлять нельзя. Не дожидаясь ответа Гаюса, Мерлин выбежал из комнаты и бросился к покоям Морганы. Он понимал, что ведет себя нелепо, и на фоне его паранойи даже Утер казался образцом благоразумия, но ничего не мог с собой поделать. Он не мог держать это знание в себе и притворяться, будто ничего не замечает. Если король погибнет, когда Мерлин имел возможность его спасти, он едва ли отважится снова открыто посмотреть в глаза Артуру. Скользнув за портьеру в покоях Морганы в ожидании хозяйки, он вынужден был признаться себе, что дело было не только в этом. Большая часть его существа чувствовала вину за то, по какому пути пошла Моргана. Он не мог не думать о том, что случилось бы, поступи он иначе. Осталась бы она прежней? Что, если бы Мерлин не стал скрывать от нее свою магию? Что, если бы не отравил её? Видя проступающую в ней жестокость, он против воли задавался вопросом: не он ли сам убил в ней всё человечное, что некогда теплилось в её душе? Поступи он по-другому — возможно, Камелоту сейчас и вовсе ничего бы не угрожало. Теперь он чувствовал свой долг по защите короля и королевства еще острее, чем прежде, ведь, в некотором роде, именно он навлек на них эту беду. Он сидел тише воды ниже травы, когда Моргана и Гвен вошли в комнату, весело щебеча о пире и готовясь ко сну. Острая боль пронзила его сердце, стоило ему услышать их мирную беседу под мягкий шорох гребня, которым Гвен расчесывала волосы Морганы. — Вы получили столько чудесных подарков, — заметила Гвен. Моргана тихонько рассмеялась, и в этот миг она была как никогда похожа на прежнюю себя — Мерлин не слышал от нее ничего подобного с самого ее возвращения в Камелот. — Да, и заметь, по большей части это щетки для волос и притирания. Гвен хихикнула: — Как думаете, они на что-то намекают? — Очевидно, на то, что мои волосы требуют расчески. Обе девушки залились смехом, а Мерлину пришлось крепко зажмуриться, чтобы справиться с нахлынувшими чувствами. Лишь услышав ее наедине с Гвен, вдали от посторонних глаз, он осознал, как глубоко тосковал по прежней Моргане. Невозможно было понять, как далеко она зашла в своей жестокости, но одно он знал наверняка: его она ненавидела лютой, яростной ненавистью. Больше он никогда не услышит от нее этого мягкого, ласкового тона, и от этой мысли на душе становилось невыносимо горько. Спустя некоторое время Гвен покинула покои, и тогда в комнате воцарилось безмолвное напряжение. Мерлин затаил дыхание, внезапно осознав: заметь Моргана его присутствие, ему несдобровать. Однако она не подходила к той части комнаты, где он прятался. Вместо этого она приготовилась ко сну и задула свечи. Мерлин смирился с тем, что ночь будет долгой, утешаясь хотя бы тем, что из своего укрытия сможет лично ручаться за безопасность Утера и Камелота. Должно быть, он все-таки задремал, потому что в полночь его пробудил звук открывающейся двери. Мерлин сдержал рвущийся вздох, чтобы не выдать себя, и стал наблюдать, как Моргана закрепила на бедре подаренный Артуром кинжал и покинула комнату, шелестя полами зеленого платья. Мерлин последовал за ней призрачной тенью, прижимаясь к стенам и следя за тем, как она крадется по коридорам. Его захлестнуло острое чувство дежавю, перед глазами двоилось: образ, явленный ему в кристалле, наложился на происходящее здесь и сейчас. Даже отчетливый стук её шагов, эхом разносившийся по коридору, казался воспоминанием, обретшим плоть. Сознание безжалостно обрушило на него поток последующих видений: вот Моргана заносит кинжал над спящим Утером, вот он сдавленно вскрикивает, просыпаясь, лишь для того, чтобы встретиться взглядом со своим убийцей. Страх сковал Мерлина, и прежде чем он успел сделать хотя бы вдох, его магия сама рванулась вперед, чтобы остановить Моргану. Сила с грохотом захлопнула двери прямо перед ней, и от этого удара со стены сорвался и полетел вниз факел. Моргана с криком отпрянула, потеряла равновесие, оступилась на верхней ступени ведущей вниз лестницы и начала падать. Раздался ужасающий удар, а затем — тошнотворный грохот катящегося тела, оборвавшийся лишь у подножия лестницы. Мерлин осознал случившееся лишь тогда, когда стало слишком поздно. Находясь в глубоком шоке, он со всех ног помчался к Артуру. Он сам не помнил, какие оправдания придумывал на ходу, но Артур не стал расспрашивать: он крепко схватил его за плечи и потребовал немедленно отвести к Моргане. Вместе они перенесли её к Гаюсу. Мерлин совершенно не помнил ни этой дороги, ни того, как помогал Гаюсу готовить снадобья для пострадавшей леди. В какой-то момент прибежала Гвен — Мерлин так и не понял, кто ее позвал, — но до его слуха доносились ее приглушенные рыдания. Как сквозь сон он услышал вердикт Гаюса: «проломленный череп и внутреннее кровотечение». Мерлин стрелой выскочил из комнаты, чувствуя, что его сейчас вырвет. Но этого не случилось — тело словно напрочь забыло, как нужно реагировать. Лишь час спустя, когда Гвен и Артур наконец ушли немного передохнуть, Мерлина настигло сокрушительное, беспощадное осознание. — О Боже, — прошептал он, зажимая рот руками. — Гаюс, я убил её. — Нет, мальчик мой... Нет, — пробормотал Гаюс, прижимая к себе содрогающегося Мерлина. ~-~-~ Артур вошел в комнату, тихо постучав, и Гвен поспешно сглотнула рыдание, едва не задохнувшись от нервного всхлипа, который отчаянно рвался наружу. Так сильно она не плакала с того дня, когда очнулась после проклятия Моргаузы и узнала, что Моргана исчезла, а до этого — только после казни отца. Гвен не могла потерять Моргану сейчас, просто не могла. Ведь она только-только ее вернула. Артур тревожно нахмурился, стоя на пороге, нерешительно шагнул вперед, а затем замер, переминаясь с ноги на ногу, будто не зная, где ему встать. Гвен чувствовала, как слезы обжигают горло, но заставила себя слабо, дрожаще улыбнуться. — Гвен, ты в порядке? Этот вопрос подействовал как резкий рывок за торчащую нитку — все усилия Гвен сдержать слезы тут же пошли прахом. Она разрыдалась, и этот звук вырвался из ее груди хриплым, пугающим стоном. Гвен чувствовала на себе взгляд Артура и в этот миг готова была сквозь землю провалиться и никогда не возвращаться, только бы спрятаться от его пристального взора. — Простите меня, сир, — слабо промолвила она, тщетно смахивая слезы, катившиеся по щекам. — Тебе не за что извиняться, — поспешил заверить ее Артур. Он застыл в нескольких шагах от неё, вытянувшись в струнку, словно ему в позвоночник вбили доску, и поморщился, когда она громко шмыгнула носом. Гвен била дрожь. — Я просто... — она была растеряна, напугана до смерти, разъярена тем, что судьба нанесла удар именно сейчас, и страшилась даже думать о том, что ждет их впереди. Не было слова, чтобы передать всё, что она чувствовала. И все же Артур понимающе кивнул. — Я знаю. Он не говорил, что чувствует то же самое, но это и так было ясно. Гвен знала, что он охвачен столь же глубоким горем. Он любил Моргану, пусть и редко это выказывал. Они всегда были близки как брат с сестрой, и это видел каждый в королевстве. Гвен помнила, с каким отчаянием он бросался на ее поиски, когда она оказалась в плену у Моргаузы. Должно быть, мысль о том, что он может лишиться её снова, да еще так скоро, сводила Артура с ума. Он хорошо это скрывал, и лишь неестественно напряжённые плечи да тяжёлый, потухший взгляд выдавали глубокую внутреннюю скорбь. — Я не хочу её потерять, — дрожащим голосом прошептала Гвен, до боли прикусывая нижнюю губу в тщетной попытке остановить её дрожь. — Я тоже, — глухо отозвался Артур. Она видела, как его пальцы беспокойно задвигались, то нерешительно раскрываясь, то сжимаясь в кулаки, прежде чем он широко раскинул руки, приглашая ее в объятия. Гвен даже не задумалась — с новым всхлипом она шагнула вперёд и уткнулась ему в грудь. Артур крепко прижал её к себе, а когда её снова затрясло, лишь сильнее сомкнул объятия, удерживая её, помогая снова почувствовать опору. Гвен никогда прежде не обнимала Артура. Он всегда держался на расстоянии, возводя невидимый барьер между собой и всем остальным миром. Но обнимал он на удивление хорошо. Его объятия были крепкими и надежными; он словно ограждал ее от остального замка, спрятав в теплом кольце своих рук. Прижавшись лбом к основанию его шеи, она ощущала его пульс — это мерное, спокойное биение возвращало почву под ногами. Артур медленно водил ладонью между её лопаток, описывая маленькие круги, пока её дрожь наконец не утихла. Лишь тогда Гвен глубоко, с облегчением вздохнула. Он не шептал слов утешения, и она не знала, оттого ли это, что он понимал тщетность любых слов, или просто не умел их находить, но была ему благодарна. Он просто молчал, позволяя ей выплакать свое горе. Прижимаясь к его тунике и стараясь дышать в такт с ним, Гвен искренне надеялась, что её объятия хоть немного утешали и его. ~-~-~ Мерлин сидел на кровати, обхватив голову руками, когда до его слуха донеслось тихое бормотание из комнаты Гаюса. Вина разверзлась под ним, точно зияющая пропасть, грозившая сокрушить его, стоит лишь подойти слишком близко. Все его силы уходили на то, чтобы удержаться на самом краю и не рухнуть в омут лютой ненависти и отвращения к самому себе, которые так и норовили схватить его за ноги и утянуть вниз. Он совсем выбился из сил от этой борьбы и готов был ухватиться за любую возможность отвлечься от собственных мыслей, а потому бесшумно поднялся. Лишь слегка устыдившись своих дурных манер, он прижал ухо к двери, обратившись в слух. Из-за двери доносились голоса Гаюса и Утера. Мерлин догадался, что они собрались у постели Морганы. — Я не хочу видеть её смерть, Гаюс, — произнес Утер, и голос его прозвучал хрипло от слез. — Если бы я только мог что-то сделать, сир... — осторожно ответил Гаюс. Мерлин ни на миг не сомневался: будь хоть малейшая возможность исцелить Моргану, Гаюс ухватился бы за нее, даже зная, какую опасность она представляет для Камелота и Утера. — Нет, — порывисто прошептал Утер, — ты не понимаешь. Что бы ни случилось, она должна жить. Любыми способами, Гаюс. Любыми, мне всё равно. Мерлин замер, не веря собственным ушам; неужели Утер имеет в виду именно то, о чём он подумал? Похоже, Гаюс пришёл к такому же умозаключению — Мерлин отчетливо уловил нерешительность в его голосе, когда тот заговорил. — Сир... — осторожно начал он. — В твоих книгах должно быть средство. Может быть... что-нибудь из Старой Религии? Мерлину показалось, что собственные уши обманывают его. Слышать, как Утер просит прибегнуть к колдовству, — при каких бы то ни было обстоятельствах, — было чем-то невероятным. Мерлин знал, что однажды король уже прибегал к магии ради матери Артура, но именно это и породило его лютую ненависть к волшебству. Как он мог помыслить о том, чтобы повторить подобное ради Морганы? — Милорд, — ошеломленно произнес Гаюс. — Я знаю, как она дорога вам, но неужели вы действительно готовы рискнуть всем ради неё? — Ты не понимаешь, — тяжело рыкнул Утер. Повисла долгая пауза. Мерлин жалел, что не может видеть лица короля, чтобы хоть как-то понять, что происходит у него в голове. Он еще крепче прижался к двери, так что дерево до боли расплющило ухо, но в соседней комнате было тихо. — Ты должен кое-что узнал, Гаюс. Об этом я никогда и никому не говорил, — вполголоса произнес Утер. Тишина замерла, повиснув в воздухе в ожидании того мига, когда ей суждено будет оборваться. Казалось, сами стены покоев лекаря затаили дыхание в мучительном предвкушении того, что скажет король. Мерлин не смел сделать вдох, боясь, что не сможет услышать тихий разговор из соседней комнаты. В легких уже начало колоть, когда Утер наконец заговорил вновь. — Моргана — моя дочь. Мерлин судорожно глотнул воздух и резко зажал рот рукой, чтобы не дать вырваться ни единому звуку. Он почувствовал, как реальность треснула под напором страшного признания короля. Пол ушёл из-под ног — привычный мир качнулся и рухнул, открывая нечто неведомое. Не успел он прийти в себя, как Утер продолжил. — Это случилось в отсутствие Горлуа, когда он сражался на Северных равнинах, — пояснил он. — Как раз перед нашей свадьбой с Игрейной. Её матери, Вивиан... ей было так одиноко... — Он замолчал, не став заканчивать фразу, — сказанного и так вполне хватило, чтобы и Гаюс, и Мерлин всё поняли. — Я понимаю, сир... — негромко отозвался Гаюс. Мерлину пришлось изрядно напрячь слух, чтобы разобрать его голос. — Я сказал лишнего, — внезапно сухо произнёс Утер. Мерлин слушал, как король торопливо покидает комнату, но не мог заставить себя сдвинуться с места. Откровение оглушило его, пригвоздило к порогу — он так и стоял там, даже когда услышал шаги Гаюса, поднимающегося по лестнице к его комнате. Лишь в тот миг, когда лекарь вошел, Мерлин сумел превозмочь оцепенение и неловко перебраться на свою постель. Гаюс ничуть не удивился тому, что Мерлин подслушивал, — напротив, похоже, он этого и ожидал. С распахнутыми от изумления глазами и совершенно потрясённым видом он открыл дверь, медленно вошел и опустился на постель рядом с Мерлином. — Скажи мне, что я ослышался? Гаюс вяло покачал головой, продолжая отстранённо смотреть в точку, где стена комнаты смыкалась с полом. — Боюсь, не могу, мальчик мой. — Чёрт побери, — выдохнул Мерлин, уронив голову на колени. — Теперь хотя бы понятно, почему он терпел все её выходки. ~-~-~ Мерлин неуверенно постучал в дверь Утера и, получив дозволение короля, вошёл, не упустив случая окинуть взглядом огромные покои. У него редко находился повод бывать здесь — количество своих визитов он мог бы пересчитать по пальцам одной руки. В последний раз, когда он заходил в эти комнаты, они были разгромлены одержимым видениями Утером, но с тех пор их уже успели прибрать. Мерлин не мог не заметить, насколько пустыми казались королевские покои. В них совершенно не чувствовалось индивидуальности, которой дышали комнаты Артура и уж тем более Морганы. Никаких уютных мелочей, разбросанных на комоде, никаких украшений, отражающих изысканный вкус монарха, — словно в этих стенах не было ничего от самого Утера; они оставались такими же холодными и безличными, как и их хозяин. Утер стоял у окна, безучастно глядя на раскинувшиеся внизу улицы Камелота. Он замер так неподвижно, что, казалось, даже не дышал, и ни единым мимолетным взглядом не отреагировал на приближение Мерлина. — Сир? — осторожно позвал юноша. — Гаюс прислал вам это, он говорит, что это поможет успокоить ваши мысли. — Он протянул флакон со сладковато пахнущим зельем, показывая его королю, но тот, похоже, совершенно его не слышал. Мерлин поставил флакон на скамью подле Утера и помедлил, встревоженный его пугающей неподвижностью. Скорбь, висевшая в воздухе, напоминала дым: Мерлин ощущал ее горький вкус на языке, чувствовал, как с каждой минутой в этом гнетущем пространстве она проникала в горло. Выждав несколько мгновений в абсолютной тишине и так и не дождавшись от Утера ни слова, он отвесил поклон и повернулся, чтобы уйти. — Ты ведь мальчишка Гаюса, — внезапно промолвил Утер. Мерлин медленно повернулся к королю, чувствуя, как его охватывает недоумение. На миг у него даже промелькнула мысль, что Утер настолько далек от жизни слуг, что попросту забыл, кто он такой. Мерлин мог бы с ходу назвать немало определений, которые описали бы его роль в замке куда точнее, чем «мальчишка Гаюса», и в этом списке «личный слуга Артура» стояло бы далеко не на последнем месте. Однако, взглянув на изборождённое морщинами лицо Утера, он понял: дело тут вовсе не в высокомерном невежестве. Король просто не находил в себе сил думать о чем-либо, кроме гнетущей мысли о скорой кончине Морганы, — и сам Мерлин перед лицом этого всепоглощающего горя не значил абсолютно ничего. Ему еще никогда не доводилось видеть Утера в таком отчаянии; сейчас тот едва ли походил на могущественного владыку, способного на совершенные им злодеяния. Теперь он казался обычным сломленным человеком, оплакивающим дочь, которая еще даже не умерла. — Да? — нерешительно отозвался Мерлин. — Он мой опекун. — Ты для него как сын, — продолжил Утер. — Я вижу, как он заботится о тебе. Мерлин сглотнул, странно растроганный тем, что именно Утер — из всех людей — заметил, как они с Гаюсом близки. — А он мне как отец. Утер рассеянно кивнул. Он походил на призрак, настолько истерзанный горем и страхом, что потерял всякое сходство с самим собой, обратившись лишь в тень, все еще цеплявшуюся за плоть. Мерлин подумал, что если прищуриться, то, наверное, можно увидеть насквозь эту тонкую, как пергамент, уязвимую оболочку обычно властного короля. — Тебе не понять, каково это — иметь ребенка, — просто сказал Утер. — Родитель… он ощущает любую радость своего дитя и любую его боль. В его неудачах он видит свои собственные. Утер не стал ждать ответа Мерлина — он даже не смотрел на него, выдавая эти глубоко личные тайны. Мерлина для него практически не существовало — он служил лишь безликим собеседником, в пустоту перед которым король изливал душу. Юноша сомневался, что король вообще осознавал, что говорит именно с ним, будучи не в силах разглядеть хоть что-то сквозь горе, застлавшее разум густым туманом. — Единственное, чего ты желаешь — это оградить их от страданий, — голос Утера сорвался. Мерлин смотрел на него с ужасом. Он не знал, как вести себя с таким Утером. Когда-то он думал, что один лишь Артур способен пробудить в короле крупицы человечности, но теперь понимал, как жестоко ошибался. Утер, может, и любил Артура, но именно Моргана была тем, что держало его на ногах. Утер прижал ладонь к губам, заглушая прерывистый всхлип. — Почему это произошло? Обычно непреклонный король разрыдался прямо на глазах у Мерлина. Он содрогался и ломался, точно крошащийся старый камень. Его рыдания были приглушены крепко прижатой ко рту ладонью, но дрожь плеч выдавала его с головой. Слезы сотрясали все его тело, накатывая волна за волной, обрушиваясь без всякой передышки, и Мерлину оставалось только смотреть. Носки его сапог уже коснулись края бездны собственной вины, и в животе все сжалось в предчувствии неизбежного падения. Он уперся каблуками в землю, отчаянно отказываясь лететь кубарем вниз. Мерлин заколебался, поймав себя на мысли, что совершенно не находит нужных слов. И потому просто ушел, так ничего и не сказав. ~-~-~ Артур вошёл в комнату с отстранённым взглядом и красными пятнами на бледных щеках. Было очевидно, что он плакал, и от этой мысли сердце Мерлина сжалось так мучительно, что было готово разорваться. Артур посмотрел на него отсутствующим взглядом, мысли принца витали за тысячи миль отсюда, и дозваться до него было невозможно. Казалось, он не опускал рук. Он продолжал механически выполнять привычные дела — присутствовал на заседаниях совета, проводил тренировки рыцарей и разбирал бумаги вместо отца; однако делал все это подобно духу, который знает, что обязан исполнить долг, но едва ли осознаёт собственные движения. Он понимал, что стоит ему забросить дела — и Камелот рухнет, но у него не было сил осмысливать то, что он делает. Мерлин тосковал по его улыбке, пусть даже и знал, что совершенно её не заслуживает. — Мне нужно потренироваться, — напряжённо произнёс Артур, слегка тряхнув головой, будто пытался прогнать навязчивые мысли. — Ты уже тренировался сегодня утром, — попытался возразить Мерлин. Артур бросил на него мрачный взгляд, и юноша захлопнул рот так быстро, что чуть не прикусил язык. — Тогда я подготовлю доспехи, — осторожно проговорил Мерлин. — Только пояс, Мерлин, — нетерпеливо бросил Артур, покачиваясь с пятки на носок; пальцы его рук беспокойно подергивались у бёдер. Мерлин покорно кивнул и поспешил к комоду, чтобы забрать оттуда меч. Он решительно не знал, как вести себя с принцем в подобном состоянии: слишком боялся сболтнуть лишнего, расстроить его или ненароком разбудить собственное неугомонное чувство вины, что бурлило и извивалось у него в животе. — Что он там делал? — рыкнул Артур, вырывая меч. Мерлин даже не подумал ответить, прекрасно понимая, что принц просто срывает злость из-за грызущей его тревоги. Он был как загнанная в угол гончая — скалил зубы на каждого, кто подбирается слишком близко, но тут же пятился, виновато опуская взгляд. Мерлин оставался единственным — за исключением разве что Гвен — человеком, который осмеливался подходить к Артуру в такое время, а потому и единственным, на кого принц мог сорваться. Артур резко рванул пояс, который никак не отделялся от эфеса меча. С каждым безуспешным рывком его раздражение становилось все заметнее. Он стискивал зубы, плечи напряженно поднимались к ушам в тщетных попытках совладать с неподатливым ремнем. — Он запутался, — тихо сказал Мерлин, протягивая руку, чтобы забрать пояс у Артура. Принц дернул еще сильнее, окончательно затянув кожаный узел. — Артур. — Я сам справлюсь. — Позволь помочь. Артур зарычал и с грохотом швырнул меч на стол, заставив Мерлина вздрогнуть. Тяжело вздохнув, юноша поднял меч. Напряжение между ними стало таким густым, что его, казалось, можно было рассечь этим самым клинком. На миг зажмурившись, Мерлин решился нарушить молчание. — Сочувствую насчет Морганы, — негромко произнес он. — Ты же знаешь, что всегда можешь со мной поговорить. Мерлин внутренне приготовился к тому, что Артур сейчас огрызнется и, по своему обыкновению, воздвигнет глухую стену отчуждения. Однако принц не сделал ничего подобного. Он изнеможденно осел на стул, уронив голову. Словно жизненные силы вытекли из него до последней капли, и притворяться стойким уже не осталось ни воли, ни возможности. — Я даже не могу заставить себя навестить её, — едва слышно признался Артур, и на последних словах его голос сорвался. — Не могу видеть её такой... Она совсем неподвижная, бледная. Это не Моргана. Мерлин сморгнул предательские слезы, готовые вот-вот брызнуть из глаз. — Тебе не обязательно туда идти. Она и без того знает, как ты её любишь. Артур судорожно кивнул, хотя его лицо по-прежнему выражало сомнение. — Если бы Гаюс мог хоть чем-то помочь, он бы помог, — заверил Мерлин, и вкус этой чудовищной лжи лёг на язык горьким ядом. — После всего, что мы сделали, чтобы её спасти, — негромко заговорил Артур, устремив отрешенный взгляд куда-то вдаль. — И потерять её вот так... Он надолго замолчал. — Я пожертвовал бы троном, лишь бы она увидела ещё один рассвет. Несколько дней подряд Мерлин будто брел к самому краю отвесной скалы. Собственная вина безжалостно толкала его вперед, каждый новый удар оставлял на душе болезненные кровоподтеки. Его гнали вперёд слезы Утера, пепельно-серое лицо Гвен и вид едва живого тела Морганы, которое он видел всякий раз, входя в покои Гаюса. Но именно тихий голос Артура, такой слабый, что Мерлину пришлось напрячься, чтобы расслышать его, стал тем последним толчком, который сбросил его в бездну. Он не мог этого допустить. ~-~-~ Забежав в покои лекаря, Мерлин застал Гвен у постели Морганы. Девушка сжимала бледную ладонь подруги в своих руках и сильно дрожала, словно цветок во время бури. Гвен выглядела настолько хрупкой, что, казалось, даже легкий порыв ветра сбил бы ее с ног. — Гвен, — негромко позвал он. — Сходи поспи, я посижу с ней какое-то время. — Нет, — Гвен упрямо мотнула головой. Она воззрилась на Мерлина полным невыносимой скорби взглядом; глубокие лиловые тени под ее глазами выдавали крайнюю степень изнурения, и Мерлин испугался, что она вообще не смыкала глаз с того самого рокового дня, когда Моргана получила свою смертельную рану. Рану, которую он сам нанес ей. Все это происходило исключительно по его вине. Вновь и вновь ему приходилось смотреть на то, как дорогие ему люди оплакивают Моргану, прекрасно зная: именно его руки привели ее к порогу смерти. — Ну же, ты совсем выбилась из сил, — мягко произнес он, опускаясь на стул рядом с ней. Гвен бессильно уронила голову ему на плечо. — А если она очнется... — Я сию же минуту позову тебя, обещаю, — заверил Мерлин. Гвен помедлила, судорожно сжав пальцы Морганы, но в конце концов смирилась и отпустила ее руку. — Обещай мне, Мерлин, сразу же позовешь, — попросила она дрожащим, полным слез голосом. — Обещаю. Он крепко прижал ее к себе и зарылся носом в кольца ее темных кудрей. Гвен лихорадочно вздрогнула, обнимая его в ответ, а когда наконец отстранилась, на ее лице появилась слабая, дрожащая улыбка, сквозь которую все еще проступали слезы. — Спасибо, — прошептала она и ушла прежде, чем он успел ответить. Мерлин сидел в тишине, не сводя глаз с Морганы, до самого возвращения Гаюса, который вошел, понуро ссутулив плечи, с охапкой трав в корзине. — Мерлин? — удивился тот. — Я думал, здесь будет Гвен. — Мы должны спасти её, — без лишних предисловий выдохнул юноша, резко поднимаясь на ноги. Он летел в бездонную пропасть собственного отчаяния, и единственным способом вновь обрести почву под ногами было спасти Моргану. Он совершил слишком много непоправимых ошибок, нанес слишком много ран, которые был не в силах исцелить, но он не позволит и дальше страдать людям, которые любят Моргану. Он никогда не хотел быть её убийцей. Лицо Гаюса омрачилось; он оставил корзину с травами на столе, подошел к Мерлину и взял его за руки. — Поверь, я действительно попробовал всё, но я ничего не могу сделать. У неё проломлен череп, это выше моих сил. — Ты не понимаешь, Гаюс. — Мерлин прошел мимо него, заглянул в обе стороны коридора, проверяя, нет ли стражи, и плотно притворил за собой тяжелую дубовую дверь. — Думаю, нам стоит сделать то, о чем просил Утер, — мы должны использовать магию. Все краски мгновенно сошли с лица Гаюса. Он посмотрел на него с таким ужасом, какой обычно появлялся у него лишь тогда, когда Мерлин подвергал собственную жизнь смертельной опасности. — Мерлин, — прошипел он, — ты ведь это несерьезно? — Мы должны... Гаюс снова взял его за руки и крепко сжал их. — Мерлин, ты сейчас не способен здраво мыслить. Утер, возможно, и велел мне прибегнуть к магии, но он может передумать в любую секунду. Риск слишком велик. — Пожалуйста, Гаюс, — взмолился он. Грудь его словно разрывало изнутри: вина и скорбь разрослись до таких масштабов, что не вмещались в его теле. Он не знал, как донести до Гаюса, насколько сильно ему это нужно, как жизненно важно было спасти её. Не существовало слов, способных описать всю бездонную глубь его отчаяния и то, насколько низко он падёт, если прямо сейчас не выберется из этой пучины. Мерлин судорожно вздохнул и попытался успокоиться, но тщетно — голос всё равно дрожал, срывался и застревал в горле, несмотря на все попытки взять себя в руки. — Я должен спасти её, — прохрипел Мерлин. — Я не смогу жить с этим, не смогу жить с самим собой, зная, что она погибла от моих рук... только не после... Яда. Он не договорил, однако по лицу Гаюса понял, что тот всё осознал. Он затаил дыхание в ожидании ответа, заламывая холодные руки под пристальным взглядом старика. Мерлин хорошо знал своего наставника и отчетливо читал сомнение на его иссеченном морщинами лице. Но также видел и другое: с каждой его мольбой Гаюс понемногу сдавался. Нужен был лишь последний толчок. — Я слаб в исцеляющей магии, мне нужна твоя помощь, — сказал Мерлин. — Один я не справлюсь. Этого оказалось достаточно, чтобы окончательно сломить последнее сопротивление Гаюса; старик тяжело, глубоко вздохнул. — Даже если бы я и хотел, я не смог бы исцелить её, моя магия слишком слаба для такой смертельной раны, — со скорбью в сердце произнес он. Юноша покачал головой. — Ты будешь использовать не свою магию, а мою. — Мерлин... — начал Гаюс, и было очевидно, что сама мысль воспользоваться силой Мерлина, пусть даже ненадолго, была ему глубоко неприятна. Позволить другому человеку распоряжаться твоей собственной магией было технически несложно, но это ощущалось до крайности дискомфортно — словно позволить кому-то просунуть руку под кожу и взять под контроль кровь, текущую по твоим венам. — Пожалуйста, Гаюс, мы должны спасти её. Гаюс замялся, словно собираясь возразить, но оба они прекрасно знали, что у Мерлина более чем достаточно сил для этой задачи. Он поджал губы и кивнул. — Хорошо. Они встали у постели Морганы. Гаюс занес правую руку над её телом, а левой сжал ладонь Мерлина. Старая морщинистая рука держала крепко и уверенно, и юноша мгновенно ощутил, как магия Гаюса проникла внутрь, прокладывая себе путь по жилам к его силе. Мерлин изо всех сил старался стоять смирно, превозмогая это бесцеремонное вторжение: он знал, что Гаюс тут же остановится, заметь он хоть намек на напряжение. Мерлин часто недоумевал, как лекарь не сходит с ума, удерживая свой дар в столь строгой узде. За все годы жизни в Камелоте он ни разу не видел, чтобы Гаюс использовал магию. Если бы он сам попробовал держать себя в узде, его магия начала бы раздирать внутренности и рваться наружу сквозь кожу, она зудела бы и жгла изнутри, требуя свободы. Однако теперь, чувствуя, как истонченная магия Гаюса сплетается с его кровеносными сосудами, Мерлин понял секрет лекаря. В отличие от его собственного дара, пропитавшего каждую клеточку тела, магия Гаюса, казалось, дремала крошечным, неприметным комочком за грудиной. То, как чары Гаюса вливались в мощную, исполинскую силу Мерлина, напоминало ручеек, входящий в бескрайний океан. И все же Мерлин отчетливо ощущал чужеродное присутствие во всех уголках своего существа: незнакомая магия нащупывала нити его силы и тянула их за собой, к Гаюсу. Мерлин отпустил свою магию, словно опрокинул ведро с водой, и почувствовал, как она соприкоснулась со слабой, хрупкой нитью чар лекаря. От этого ощущения Гаюс резко втянул воздух. Мерлину стало любопытно: каково это — впустить в себя мощь, которой ты никогда прежде не ведал? Ему казалось, что он мог бы погрузиться вглубь себя, без конца тянуть и разматывать нити собственного дара, но так никогда и не нащупать дно. Это было сродни взгляду на горизонт: глаз различал линию, где земля встречалась с небом, но стоило сделать шаг к ней, как она вновь отдалялась, открывая новый рубеж. Он не знал ничего, кроме этой бескрайней глубины. Его магия всегда оставалась бездонной, всегда ощущалась как неукротимая стихия, бурлящая внутри; он просто не представлял, каково это — почувствовать нечто подобное впервые. Казалось, процесс тянулся часами. Гаюс работал медленно и размеренно, осторожно направляя магию Мерлина точными, выверенными движениями, словно отмерял по капле ингредиенты для идеальной настойки. Малейший просчет мог превратить спасительное снадобье в чистый яд, а потому ремесло лекаря требовало ювелирной точности. Наблюдая за ним, Мерлин ясно сознавал, что никогда не станет искусным целителем. Такая магия была слишком кропотливой. Она требовала терпения, которого ему всегда недоставало, и мастерства, на овладение которым у него никогда не будет времени. Гаюс же, напротив, явно чувствовал себя в своей стихии. С трудом терпя неприятное ощущение от того, что его силой распоряжается чужая воля, Мерлин не сводил глаз с лекаря. Завороженный этим зрелищем, он следил за каждым движением с затаенным дыханием, и вот наконец Гаюс отступил назад, объявив, что дело сделано. — С ней всё будет хорошо? — почти шепотом спросил Мерлин, едва осмелившись произнести эти слова. Гаюс медленно кивнул и ослабил контроль над магией Мерлина, позволив ей плавно, без резкого толчка, вернуться на свое законное место. — С ней всё будет хорошо. ~-~-~ Моргана потянула затекшие суставы плеч и нерешительно коснулась затылка. Боль должна была быть куда сильнее, она точно знала это. Однако, сколько она ни ощупывала и ни проверяла пальцами недавно травмированную голову, она не чувствовала ни ломоты, ни малейшей рези. От этих прикосновений череп, казалось, должен был расколоться надвое, но вопреки всему единственным свидетельством едва не погубившей её травмы остался шрам, скрытый в густых темных волосах. И если физически она исцелилась, разум никак не мог забыть, насколько близко она подошла к краю могилы. Она то и дело проводила пальцами по рубцу, словно это могло объяснить почему сейчас она жива и здорова, хотя еще несколько часов назад была уверена, что мучительная боль вскоре сломит её, и она погрузится в бесконечный сон. Возможно, за свое чудесное выздоровление ей следовало благодарить свою магию — другого объяснения невероятному спасению она просто не находила. Выжить она не должна была, это уж точно. Минувшие дни обернулись сплошной мукой: она беспорядочно то приходила в себя, то вновь проваливалась в забытье, вслушиваясь в суету окружающих не в силах откликнуться. Окончательно в беспамятство она впала незадолго до того, как Гаюсу удалось привести ее в чувство, а до этого улавливала почти все разговоры у своей постели. Она слышала, как лекарь констатировал перелом черепа, как произнес, что жить ей осталось считанные часы и будет чудом, если она переживёт эту ночь. Она слышала слезы Гвен и ее сбивчивые молитвы, звучавшие едва громче вздоха, вплоть до мгновения, когда единственным различимым для Морганы словом осталось отчаянное «пожалуйста». Но она не слышала Артура — он не навестил ее ни разу. Видимо, ее скорая смерть оказалась недостаточно веской причиной, чтобы нарушить его чёртово расписание. Но всё это меркло по сравнению с признанием Утера. Каждое слово из его откровения Гаюсу — она слышала все до единого. Эти речи всё еще громыхали в ее разуме, словно лезвия, врезающиеся в живую плоть мозга, вспарывающие всё, что казалось ей незыблемым, и разрывающие это на куски. Она — дочь Утера, сестра Артура, принцесса Камелота. От щемящей надежды ей стало дурно. Впервые с момента возвращения она позволила себе помечтать о том, каково это — быть по-настоящему принятой собственной семьей. Не участвовать в этом фарсе, который они разыгрывали, словно придворные шуты, а обрести их искреннюю любовь. Вся ее жизнь в Камелоте сидела на ней как платье с чужого плеча, сшитое для другой женщины; оно никогда не предназначалось ей. Подданные королевства всегда видели в ней лишь гостью, которая рано или рано покинет их. Ее положение во дворце оставалось шатким: со смертью Утера ей пришлось бы испрашивать у Артура позволения остаться. В отличие от Артура, которому не грозило изгнание даже в случае полного лишения наследства, Моргане стоило лишь на полшага оступиться, задев носком дорогой туфли невидимую черту — и ее бы тотчас вышвырнули вон. Впервые с того дня, как она прибыла сюда семилетней девочкой, она смогла представить себе будущее в этом королевстве. В комнату стремительно вошел Утер, сохраняя свой привычный невозмутимый вид, однако его суровость смягчалась под напором безмерной радости. — Моргана, — прошептал он и поспешил к ее постели. Моргана ощутила, как прежние остатки любви к нему зашевелились внутри, поднимая голову к солнцу. — Не передать словами, какое это облегчение — видеть тебя в сознании, — произнес он охрипшим от слез голосом. — Думаю, я как-то сумел силой воли удержать тебя на этом свете. Моргана позволила ему взять себя за руки, задаваясь вопросом: возможно ли, что с этим новым знанием она со временем перестанет испытывать жгучее желание отстраниться при каждом его прикосновении. — Ты всегда был так добр ко мне, я бы не удивилась, окажись это правдой, — ответила она со слабой улыбкой. — Ты для меня всё, Моргана. Она почти могла в это поверить: он так цеплялся за ее руки, словно ее вот-вот должно было унести в море, и он оставался единственным, что удерживало ее на берегу. — Знаю. О лучшем опекуне я и мечтать не могла, — ответила она, ободряюще сжимая его ладони. Он так редко прикасался к ней без своих плотных кожаных перчаток, что было странно ощущать мозоли от меча на подушечках его пальцев и гладкую, постаревшую кожу ладоней, лишенную изъянов, ведь он ни дня в своей жизни не занимался тяжелым трудом. — Близость смерти заставила меня понять, насколько вы с Артуром важны для меня, — произнесла Моргана. Утер встретился с ней взглядом, терпеливо ожидая продолжения, но она хотела услышать эти слова от него самого. Ей необходимо было знать, что он примет ее в свою семью как родную дочь. Если он действительно любит ее, как утверждает, то объявит об этом всему Камелоту. — Насколько мы близки, — подтолкнула она его, выуживая подтверждение, в котором так отчаянно нуждалась. Нежность, расцветающая в ее груди, доверчиво тянулась к нему, словно младенец к родителю. — Да. Терпение Морганы истощалось. Она слышала его признание ясно как день: если он смог открыться Гаюсу, значит, может сказать и ей. — Ты мне как отец. Лучшей возможности она не могла бы ему предоставить, однако Утер колебался. Она пристально смотрела на него. Улыбка медленно сползла с ее лица, когда спустя долгое время он так и не решился заговорить. Любовь, проблеск которой она, как ей казалось, только что ощутила в своей душе, увяла и погибла; она чувствовала, как ее изувеченное тело скрючивается внутри нее, темнея, разлагаясь и источая гнилостный смрад. — А ты всегда была мне как дочь, — осторожно произнес Утер. — Ты же знаешь. — Вот если бы и люди об этом узнали, — продолжала настаивать Моргана, хотя и понимала, что это бессмысленно. — Они знают. — Вовсе нет, — огрызнулась она, куда резче, чем собиралась. Вовремя спохватившись, она смягчила тон, чувствуя, как разочарование стягивает ее живот и сердце мертвой петлей. Ее тошнило от ощущения предательства, а угасающие надежда и любовь бродили внутри, превращая внутренности в кисель. Труп ее любви рухнул в глубине живота, умерев как раз в тот момент, когда едва началось ее возрождение, и потянул за собой желудок и сердце, пока все трое не обрушились вниз с сокрушительной силой. — В глазах народа я всего лишь твоя подопечная. Гостья. — Это неправда, — попытался возразить Утер. — Правда, — сокрушенно прошептала она. — Это не имеет значения. Моргана подавила подступающий крик; ей хотелось вцепиться в него, разорвать на части и смотреть, как он истекает кровью. Ей хотелось взвыть, чтобы у него просто не осталось выбора и он наконец услышал ее, увидел ее страдания. Ей хотелось, чтобы от ее слов из его ушей закапала кровь, чтобы темно-красная жидкость запятнала щеки этого невыносимого величественного лица. Он понятия не имел, каково это — быть ею, и никогда даже не пытался понять. Он называл ее своей дочерью, но не желал идти ни на какие жертвы, чтобы признать это открыто. Утер нахмурился и прижался губами к костяшкам ее пальцев. От этого ее кожу обожгло, словно в вены впрыснули яд, который пополз по всему телу, разливаясь неослабевающим, мучительным зудом. Ей хотелось вырвать руки из его обжигающего прикосновения, разодрать кожу в кровь, лишь бы стереть оттуда след его губ. — Важно лишь то, что чувствуем мы сами, — продолжал Утер. — Вот что имеет значение. А не то, что думает народ. Моргана в ужасе уставилась на него, даже не пытаясь скрыть охватившее ее отвращение. Она всегда знала, что он холоден и безразличен к окружающим, но услышать, как он вот так, без колебаний, наплевал на ее боль, оказалось ударом прямо под дых. Каждая полная ненависти мысль, что когда-либо возникала у нее по отношению к Утеру, теперь казалась более чем оправданной. Разом вспомнились все те бесчисленные вечера в детстве, когда она лежала в постели, содрогаясь от рыданий и оплакивая отца, точнее, человека, которого она считала своим отцом, — эта новая мысль отозвалась острой болью, — и мечтала стать своей в Камелоте. Ее бы приняли, если бы Утер просто сказал правду. Когда приезжие вельможи с презрением шептались за ее спиной, прикрывая рты ладонями и даже не пытаясь понизить голос, и говорили, как постыдно то, что Утер не желает видеть ее королевой подле Артура — он мог бы заставить их умолкнуть одним-единственным словом. И теперь, когда она жила в замке, который скорее убил бы ее, чем признал своей, он всё еще мог бы это изменить, но предпочитал лгать. Она даже не пыталась сопротивляться, когда он поцеловал ее в лоб и аккуратно уложил обратно на пышные подушки. Она не могла вырваться из плена собственного разума, увязнув, словно муха в паутине запутаных мыслей. В глубине живота разрастался гнев; он ворочался глубоко внутри, отдаваясь на кончике языка острым металлическим привкусом. В ответ на эту закручивающуюся спиралью ярость в ней зашевелилась магия — беспокойная, точно готовый изжалить улей. — А теперь отдыхай, — смутно услышала она слова Утера, заглушаемые злостью, которая пульсировала у нее в ушах. Лишь когда он ушел, Моргана заметила, что так сильно сжала подушку рядом с собой, что ногти прорвали тонкий шелк насквозь. ~-~-~ Моргана не слышала, как Моргауза вошла в ее комнату. Кипящая ярость пылала внутри нее, точно лесной пожар, уничтожая остатки любви, которую она, как ей думалось, еще питала к Утеру, и оставляя лишь пепелище там, где была ее связь с именем Пендрагонов и ее место в их семье. Если Утер не хочет видеть в ней свою дочь, то он не получит её вовсе. Она ненавидела себя за то, что думала, будто сможет полюбить его снова. Ненавидела, что вообще посмела допустить это. Моргана вонзила когти в собственный разум и принялась вырывать те частички себя, которые еще были способны любить его; она рвала до крови, а затем бросала эти слабые, беспомощные осколки души в полыхающий внутри огонь. Она чувствовала, как они обугливаются и сгорают, превращаясь в прах, который оседал в горле и обжигал при каждом вздохе. — Сестра, — голос Моргаузы заставил Моргану вздрогнуть и вырвал ее из плена мыслей. — Моргауза! — ахнула она, хватая сестру за руки и позволяя этому прикосновению унять ожог, оставленный пальцами Утера несколько часов назад. — Что ты здесь делаешь? Тебя поймают. — Я волновалась, — сказала Моргауза с разочарованным взглядом, от которого у Морганы заныло сердце. — Я ждала тебя вчера ночью. Что произошло? — Я была ранена — неопределенно ответила Моргана. Она не знала, как рассказать обо всем, что ей пришлось пережить за последние несколько дней. Собственная рана уже казалась чем-то далеким, почти не заслуживающим внимания по сравнению с тем, что ей довелось узнать. Всякий раз, когда она вспоминала, что приходится Утеру дочерью, на нее накатывала новая волна скорби. При каждом вздохе ребра вонзались в живот, стоило ей воскресить в памяти то, как Утер колебался, не желая признавать правду. Неужели он настолько ненавидел ее, что сама мысль о родстве с ней была ему отвратительна? Неужели каждый раз, когда он уверял, что любит её, это были лишь лживые речи, призванные подчинить ее и удержать рядом? Он никогда не расточал ласку без причины — лишь когда она бывала тяжело ранена или когда ему требовалось усмирить ее бунт. Она сожгла свою привязанность к нему еще несколько месяцев назад, и все же, точно младенец, цеплялась за мысль, что он дорожит ею. Она верила, что пока он не знает о ее магии, он продолжит любить ее. Теперь же она поняла, что это никогда не было правдой. — Что-то не так, — понимающе произнесла Моргауза, мягко обхватив ладонью лицо Морганы и повернув ее к себе, чтобы заглянуть в глаза. — Мне нужно столько всего тебе рассказать, — сказала Моргана, не зная, с чего начать, теперь, когда завладела всем вниманием сестры. — Что случилось? Моргана быстро рассказала о своем ранении, о том, сколько времени, по словам Гаюса, ей оставалось жить, и обо всем, что произошло потом. Моргана поведала, что Утер велел Гаюсу использовать магию, чтобы спасти ее, но замялась перед той частью истории, которая имела наибольшее значение. Она сглотнула, чувствуя, как острое ощущение предательства царапает горло, опускаясь в самый желудок. — Утер — мой отец, а я — его дочь. Глаза Моргаузы округлились; в сумрачном лунном свете она походила на хищную птицу, на сову за мгновение до броска на крысу. Моргане почти чудились когти, уже занесенные над шеей Утера, готовые переломить ему позвоночник и обратить его королевство в прах. — Утер? — переспросила Моргауза, и в ее голосе прозвучала затаенная, почти ликующая надежда. Она была счастлива получить это известие, и оттого была не способна понять, что оно значило для Морганы. Та снова сглотнула — слюна показалась ей горьким пеплом. — Да. И все эти годы он лгал мне. Моргауза как-то отреагировала — быть может, ахнула или на ее лице промелькнуло ликование, — но Моргана этого даже не заметила. Весь ее мир сузился и заострился до одной-единственной точки — до Утера. Его слова были подобны лезвию ножа, вонзающемуся под кожу и сдирающему с нее слой за слоем, обнажая ее нутро перед глумливыми взглядами народа Камелота. Она чувствовала себя такой слабой, словно резкий порыв ветра мог унести ее прочь. За одну ночь ее обобрали дочиста, лишив всего, что составляло её существо, и оставив лишь жалкие крохи. — Это же чудесная новость, — с благоговением произнесла Моргауза. Моргана покачала головой: — Он не любит меня. — Мы и так это знали, — легкомысленно бросила Моргауза, и этот бесцеремонный тон полоснул по еще открытым ранам Морганы. От этой вспыхнувшей боли она, охнув, согнулась пополам, и Моргауза испуганно уставилась на нее. — Прости, это было жестоко с моей стороны, — поспешила извиниться Моргауза. Ее голос стал мягким и ласковым, словно нежная ткань, осторожно прикрывавшая кровоточащие раны Морганы. — Я не понимала, что он все еще дорог тебе. — Не дорог, — упрямо возразила Моргана, но ее разбитое сердце свидетельствовало об обратном. Предательство разрывало ее на части; она гадала, какую силу способна выдержать ее грудная клетка, прежде чем раздастся треск и она раскроется. — Я просто думала... — она не смогла закончить фразу, да и сама не знала, как именно хотела ее завершить. Пронзительные темные глаза Моргаузы внимательно изучали выражение ее лица, пока Моргана наконец не попыталась оттолкнуть державшую ее за щеку руку в попытках отвернуться. — Ты думала, что Утер будет любить тебя вплоть до того момента, как узнает правду, — догадалась Моргауза. Внутри у Морганы все сжалось, когда она судорожно попыталась глотнуть воздуха. — Да, — слабо выдавила она. Она ненавидела себя за это желание, за эту жажду. Она и не осознавала, какой мощной опорой была в ее жизни уверенность в любви Утера, вплоть до того самого мига, как эта любовь исчезла. И теперь ее мир кренился и уходил из-под ног, лишая возможности вернуть равновесие. — Он отверг меня. Он хочет, чтобы народ считал его идеальным правителем. Для него это важнее, чем родная дочь. Моргауза нежно и плавно погладила ее по щеке. — Но, сестра, неужели ты не видишь, как это прекрасно? Ты имеешь законные права на престол. Моргана была не в силах осмыслить эти слова; она покачала головой, сама не зная, отвергает ли она это предложение или просто пытается привести мысли в порядок. Огонь внутри нее обжигал грудь, поднимался по позвоночнику к самому горлу, так что вскоре она не ощущала ничего, кроме этого неотступного жжения. — Но есть еще кое-что, — уклончиво сказала Моргауза, делая шаг назад. — Ты когда-нибудь слышала о Монархе Былого и Грядущего? Любопытство защекотало затылок Морганы, и она с живым интересом воззрилась на Моргаузу. Тонкие бледные пальцы сестры крепко сжимали резной столбик кровати, а глаза горели азартом; в мертвенно-белом лунном свете и пламени свечей, отражавшемся в ее золотистых волосах, она казалась почти безумной. — Нет, — медленно произнесла Моргана. — Кто это? Моргауза выпрямилась, и в ее осанке проступило величественное благородство прорицательницы. В ее глазах блеснуло знание, далеко превосходящее ее годы, словно она читала судьбу, вплетенную в узор звезд. В этот миг она была похожа на ту Верховную Жрицу, какой ее знала Моргана. Женщина заговорила торжественным тоном: — Пророчество гласит, что Монарх Былого и Грядущего однажды принесет единство и мир на земли Альбиона и вернет век магии на эти благодатные земли. — Альбиона? — затаив дыхание, повторила Моргана. Это название казалось чем-то из сказки, не более чем мифом, который Утер рассказывал ей и Артуру перед сном. Она слышала предания о Бруте, человеке, который объединил Альбион, правил им и создал королевства, которые существовали и по сей день. Она знала, что он был основателем их великих земель и впоследствии стал первым королем Камелота, но эти королевства уже много-много лет не знали единства. Было почти невозможно представить, что однажды эта связь сможет возродиться вновь. — Я никогда не слышала такого пророчества, — призналась Моргана. Затаив дыхание, она с благоговейным восхищением ждала, что Моргауза расскажет дальше. — Я не удивлена. Сомневаюсь, что Утер хотел бы, чтобы его дети слышали подобное. Напоминание о том, что она — дитя Утера, было хлестким ударом, точно пощечина. Она судорожно пыталась перевести дыхание, тщательно скрывая минутную слабость, чтобы Моргауза в ней не разочаровалась. — Какое все это имеет отношение к делу? — спросила Моргана. Сердце ее забилось глухим рокотом далекой, подступающей войны. Она чувствовала, как оно ускоряет ход, стуча все громче и яростнее, словно целые батальоны штурмовали ее грудь. Глаза Моргаузы полыхнули, точно языки пламени. — Говорят, что Монарх Былого и Грядущего будет ребёнком короля-тирана. И что вместе с проводником, рожденным магией, своим самым верным и преданным союзником, они вернут магию на эту землю. — Ты думаешь, что я и есть то дитя, о котором говорит пророчество, — затаив дыхание, озвучила свою догадку Моргана. — Я давно подозревала, что тот король-тиран — это Утер, а теперь, когда мы знаем, что ты его дочь... — Но Артур... — Он тебя не любит, — резко оборвала ее Моргауза. На сей раз она не стала извиняться за свою черствость, даже когда Моргана отшатнулась от нее. — Ты сама знаешь, что это правда. Он презирает магию и в мгновение ока отвернется от тебя. Моргана знала, что Артур всякий раз колебался, стоило лишь зайти речи о том, чтобы принять сторону магии. Его глаза, всегда бывшие зеркалом его истинной сути, опускались, едва разговор касался поддержки чародейства. Он не позволял ей заглянуть себе в душу. Он знал, что она не разделяет его ненависти. Он понимал свою неправоту, но вопреки всему ненавидел магию — и ненавидел Моргану. — Скажи мне, сестра, если бы Артур стал королем, что бы изменилось? Моргана точно вбирала легкими пепел и тлеющие угли, и с каждым хриплым вздохом на ее губах оставался горький привкус сожженного праха ее скорби. Голос подвел ее, и она лишь прохрипела: — Ничего. Ничего бы не изменилось. Магия по-прежнему оставалась бы вне закона, ее сородичей продолжали бы безжалостно истреблять. Если бы Артур когда-нибудь узнал о силе, которой она обладала, о ее истинной сути, он бы приговорил ее к смерти. Он был сыном своего отца, как бы горячо она ни надеялась, что он окажется на него не похож. Пламя внутри нее взметнулось выше, обжигая добела ту любовь к брату, за которую она пыталась удержаться, и Моргана почувствовала, как эта любовь съеживается, превращаясь в обугленные останки. — Я знаю, что ты любила его, но я больше не могу позволить тебе обманывать себя, — произнесла Моргауза, и ее голос, хлесткий, точно удар ладони, обрушился на Моргану. — Став королем, Артур принесет лишь гибель и разорение нашему роду. Если бы он узнал о тебе правду, он без колебаний сжег бы тебя на костре, точь-в-точь как его отец. Скажи мне, что я не права. Ей хотелось все отрицать, разбить слова Моргаузы вдребезги, чтобы избавиться от необходимости признавать их правоту — но в том-то и заключалась главная беда. Слова эти были чистой правдой, и сколько бы Моргана ни пыталась прятаться от нее, больше не получалось закрывать на это глаза. Горло болезненно сдавило. — Не могу. — Я понимаю, как тебе больно, сестра, но неужели ты не видишь? — Моргауза подалась вперед и обхватила щеки Морганы своими прохладными ладонями, заставляя ее смотреть прямо себе в глаза. — Артур — это единственное, что стоит между тобой и твоим предназначением. Моргана всегда отчаянно жаждала найти место, которому принадлежала бы всем сердцем. Она хотела обрести его в кругу семьи, рядом с Утером и Артуром, но теперь с обжигающей ясностью начинала сознавать, что ее желания изначально были неосуществимы. Сколько бы любви она им ни отдавала, они никогда не полюбят ее в ответ. В Камелоте никогда не найдется места для нее, пока живы Пендрагоны. Терновые лозы, которыми она ограждала свое сердце, сплетались все гуще; она плотнее стягивала их вокруг себя, точно защитное одеяло. Шипы кололи кожу, заставляя кровь и скорбь изливаться наружу, а колючки вонзали свои когти в ее чуткое, ранимое сердце. Моргана позволяла ему истекать кровью, желая, чтобы оно иссохло до капли, лишь бы больше не чувствовать этой боли. — Ты ошибаешься, — прошептала Моргана. На лице Моргаузы промелькнуло выражение крайней усталости. — Сестра... — попыталась было воззвать она, но Моргана вскинула руку, заставляя ее умолкнуть. — Не только Артур стоит у меня на пути. Утер тоже. Моргана стиснула зубы так, что заныла челюсть; она чувствовала, как ногти впиваются в бедра, царапая кожу. За все время разговора ее ненависть к Утеру ничуть не ослабла — напротив, заверения Моргаузы лишь подбросили дров в этот огонь. Мысли о будущем, в котором ей не придется жить в вечном страхе, были невероятно соблазнительными. До сих пор она выживала в Камелоте лишь потому, что знала: всему этому очень скоро придет конец. Она знала, что Утер получит по заслугам, но теперь этого было уже мало. Она не могла провести и дня в этих стенах, зная, что человек, приходящийся ей отцом, ходит с ней под одной крышей и при этом отказывается признать ее своей; зная, что он отверг ее еще до того, как узнал правду. И что никогда по-настоящему не любил ее. — Он должен заплатить за это. — И он заплатит, наше время ещё придет, — отозвалась Моргауза, и в ее вкрадчивом голосе сквозило пылкое нетерпение. — Нет, — твердо отрезала Моргана. — Это нельзя оставлять без ответа. Он должен заплатить. Вдали забили тревожные колокола, и взгляд Моргаузы метнулся к двери. Моргана мягко оттолкнула ее от себя. — Тебе пора, — произнесла она. Ее голос был тяжелым, густым, словно на языке растёкся деготь. — Нет, я не оставлю тебя в таком состоянии. — Уходи, иначе тебя обнаружат, — настояла Моргана. Моргауза помедлила, а затем бережно коснулась губами края ее волос — точь-в-точь как когда-то делал Горлуа, когда Моргана была маленькой девочкой. — Не делай глупостей, Моргана, обещай мне, — взмолилась Моргауза. Моргана отвернулась, так ничего и не пообещав. ~-~-~ Мерлин услышал, как Гаюс вошел в комнату, но даже не поднял головы. Он сидел, обхватив руками тяжелую голову, и его дыхание, срывавшееся с губ, заметно дрожало. Он так долго гипнотизировал взглядом пол, что начал замечать малейшие изъяны на половицах. Возле его кровати змеилась трещина, которая за последние несколько месяцев неуклонно увеличивалась в размерах. В голову смутно закрадывалась мысль: а не позвать ли плотника? Правда, если до этого дойдет, им придется искать другое укрытие для магических артефактов, спрятанных под полом. Вполне возможно, трещина появилась как раз из-за того, что он то и дело поддевал эти самые доски. Но еще вероятнее было другое: он столь отчаянно сосредоточился на сколах под ногами лишь для того, чтобы не думать о Моргане. Гаюс присел на кровать рядом с Мерлином, и тот ощутил, как тонкий матрас прогнулся под тяжелой фигурой лекаря. — Я не знаю, что делаю, — выговорил Мерлин совершенно жалким голосом. Он с силой вдавил кончики пальцев в глазницы, пытаясь унять подступающую головную боль и сдержать жгучие слезы, готовые хлынуть из глаз. — Ох, мальчик мой, — печально отозвался Гаюс. Он принялся успокаивающе поглаживать Мерлина между лопаток, и напряжение в теле юноши мало-помалу угасло. — Никто из нас не знает. — Мне кажется, я поступил неправильно, — прошептал Мерлин. — Но я не мог видеть, как все страдают. Гаюс вздохнул. — Знаю, — ответил он с мягким пониманием человека, который всем сердцем желает утешить, но не может подобрать нужных слов. Потянулось долгое молчание; Гаюс погрузился в раздумья, а Мерлин и не пытался прервать тишину. Снаружи буря яростно сотрясала крышу над головой, дождь и ветер с силой хлестали по окнам — точь-в-точь как неослабевающее чувство вины, терзавшее его душу. — Никто из нас никогда не знает наверняка, как поступить правильно, — заговорил наконец Гаюс, продолжая ласково гладить Мерлина по спине. — Все, что нам под силу — это стараться жить по совести. Идеальных людей нет, Мерлин, мы можем лишь делать все, что в наших силах. — Здесь мало просто делать все, что в моих силах, — возразил Мерлин. — Моргана ступила на этот путь из-за меня. Если бы я не отравил ее... Гаюс строго оборвал его: — Ты не должен винить себя в этом. Ты лишь делал то, что, по твоему мнению, пошло бы на благо Камелоту. — Только не сегодня, — покачал головой Мерлин. — Сегодня я проявил эгоизм. Я просто не вынес собственной вины. Я знаю: позволь я Моргане умереть, я бы предотвратил куда худшее зло… Но я не смог. И какой бы вред она теперь ни причинила — это будет моя вина. — Нет, Мерлин, — твердо произнес Гаюс. — Твоей вины здесь нет. И эта ноша не должна лежать исключительно на твоих плечах. Ты всего лишь мальчишка, твои силы не безграничны. От необходимость отвечать Мерлина спас внезапный набат колоколов. Переглянувшись, они с Гаюсом вскочили на ноги и поспешили по коридорам замка. Мерлин понимал, что Гаюс не позволит этой теме сойти на нет, но был благодарен за передышку, позволявшую собраться с мыслями, прежде чем снова вернуться к тяжелому разговору. Источник переполоха обнаружился в Северном крыле замка, неподалеку от бокового входа, где Мерлин когда-то впервые встретил Мордреда. Артур стоял на коленях рядом с юным слугой, распростертым на каменном полу. Его щека была прижата к холодному камню, неподалеку валялся опрокинутый поднос, а по плитам медленно растекалась лужа красного вина. Подойдя ближе и встретившись взглядом с остекленевшими глазами мальчика, устремленными прямо на него, Мерлин резко втянул воздух. Когда они приблизились, Артур вскинул глаза, на мгновение задержал взгляд на Мерлине и тихо выдохнул. — Он мертв, — объявил принц, когда Гаюс опустился на колени, чтобы осмотреть тело. Обернувшись к одному из стражников, Артур постарался сохранить внешнее хладнокровие, и лишь напряженные плечи выдавали таившийся внутри страх. — Нужно поднять крепостной мост и обыскать замок. Я сообщу королю. Гаюс тем временем попытался нащупать пульс, но его полный безысходности взгляд, брошенный в сторону Мерлина, подтвердил, что юноша мертв. — Гаюс, осмотри тело, а затем забирай Мерлина и возвращайся к себе в покои. Оставайтесь там, пока опасность не минует, — отчеканил Артур приказным тоном. — Я пойду с тобой, — быстро выговорил Мерлин, шагнув вперед. — Ты останешься там, где безопасно, — твёрдо отрезал Артур и, не сказав больше ни слова, стремительно удалился. В тот же миг над замком раскатился оглушительный удар грома. У Мерлина все внутри сжималось от страха при мысли о том, что Артур скроется из виду, ведь в темных углах замка его могла подстерегать любая опасность. И все же он заставил себя остаться подле Гаюса. Он обошел тело юноши, сокрушаясь, что так и не успел узнать его поближе, потому что теперь он ушёл навеки. Кроме глубокой рубленой раны на черепе, из-за которой волосы слиплись от густой крови, на теле не было других повреждений. — Удар пришелся в затылок, — подтвердил Гаюс догадки Мерлина. — Скорее всего, именно от этой травмы он и скончался. Кто бы это ни сделал, он ударил с предельной точностью, чтобы наверняка нанести смертельный урон. Мерлин едва слышал лекаря — его взгляд был прикован к безжизненной руке юноши, которую Гаюс приподнял над лужей разлитого вина. Влага стекала с кожи, срывалась с кончиков пальцев багровыми каплями. Внезапная вспышка молнии, прорезавшая полумрак комнаты, заставила жидкость зловеще блеснуть. У Мерлина внутри все оборвалось, пальцы вмиг заледенели, а сердце сорвалось вскачь, словно идущий в атаку боевой конь. — Мерлин? — встревоженно окликнул Гаюс. — Что стряслось? Он тяжело и сухо сглотнул; ужас продирался по его венам, подобно поразившей тело хвори, и обжигал под кожей горячечным лихорадочным жаром. — В Кристальной пещера я видел, что так и будет, — произнес он, указывая дрожащим пальцем на вино, мерно стекающее с руки мертвого слуги. Его кровь стыла в жилах от первобытного страха при виде этих падающих капель. На бледном сером камне темно-красная жидкость выглядела точь-в-точь как лужа крови. — Я ничего не предотвратил. Мерлин сорвался с места и помчался по коридорам; его сапоги шаркали, едва касаясь холодных каменных плит, когда он на ходу огибал углы, стремительно направляясь к королевским покоям. Утер наверняка был еще один, а Артур ни за что не успел бы добраться до отца вовремя — сперва принц отправился бы проверять ворота и выходы из замка. Это означало лишь одно: остановить Моргану должен именно Мерлин. Грудь сдавило от боли, легкие запылали огнем, но он продолжал бежать, судорожно глотая воздух и превозмогая ломоту в мышцах. Перепрыгивая через ступеньку, он вихрем ворвался в покои короля ровно в тот миг, когда Моргана уже занесла кинжал. Кинжал поймал отблеск молнии, прорезавшей полуночное небо. Время словно остановилось, пока Моргана удерживала сверкающее лезвие над королем, который каким-то чудом продолжал спать, невзирая на грохот тревоги, разносившийся по всему замку. У Мерлина не было времени на раздумья: он резко опустил голову, его глаза полыхнули золотом, и оконные стекла разбились вдребезги под оглушительный удар грома. Осколки разлетелись сверкающим веером, ловя бледный лунный свет. Взрывная волна оказалась куда мощнее, чем планировал Мерлин: дикий страх заставил его магию выплеснуться наружу подобно яростному реву. Сердцебиение оглушающе грохотало в ушах, когда он смотрел, как Моргана сильно впечаталась в стену и рухнула на колени. Утер вздрогнул, резко сел на кровати и широко распахнутыми глазами оглядел спальню. — Что происходит? — невнятно пробормотал он, все еще одурманенный сном. Мерлин прижался спиной к стене у двери, скрываясь в тени. Он чувствовал, как пульс бешено бьется в шею, словно сердце пыталось вырваться наружу через горло. — Сюда кто-то пробрался! — вскричала Моргана, и ее голос задрожал от этой сознательной лжи. Она незаметно пнула кинжал под кровать. — Мне стало так страшно, я пришла к тебе... Ты единственный, с кем я чувствую себя в безопасности. Утер поспешно заключил ее в объятия, шепча слова утешения и успокаивающе поглаживая по спине. Мерлин ощутил злорадное облегчение от мысли, что Моргане будет противна каждая секунда этих объятий, — это меньшее, чего она заслуживала за свое предательство. ~-~-~ Мерлин поднял глаза, когда кто-то мягко коснулся чашкой чая тыльной стороны его руки; голова казалась свинцовой, но он все равно заставил себя ее приподнять, одарив Гаюса слабой, но благодарной улыбкой. Он через силу сделал глоток горячего напитка, лишь бы Гаюс перестал волноваться, несмотря на то, что желудок сводило от тошноты. — Это не твоя вина, — напомнил ему Гаюс с той непреклонной добротой, которая заставила Мерлина улыбнуться, пусть он и не до конца поверил в эти слова. — Я думал, что смогу изменить будущее, но ошибся. Я сам породил его, — произнес Мерлин и отпил еще чаю, просто чтобы занять руки. — То, что ты сделал, было чрезвычайно опасно, даже для человека с твоей силой, — сказал Гаюс, усаживаясь напротив Мерлина с собственной чашкой чая. — Но это вовсе не значит, что вся вина за случившееся лежит на тебе. Мерлин открыл было рот, чтобы возразить, но тут же закрыл его, стоило Гаюсу строго изогнуть бровь. — Ты спас жизнь королю. — С трудом, — пробубниил Мерлин. Он уткнулся глазами в трещину на столе, чтобы избежать недовольного взгляда Гаюса. — Он пред тобой в неоплатном долгу, — твердо произнес лекарь, и Мерлин не стал спорить. Некоторое время они сидели молча. Мерлин находил утешение в привычных ночных звуках замка. Где-то вдали гулко отдавались тяжёлые шаги стражников, совершавших обход, в темноте ухнула сова, пролетая над двором, а за окнами холодный зимний ветер шуршал листвой. — Сейчас нам стоит беспокоиться о куда более важных вещах, — внезапно прервал молчание Гаюс, вмиг разрушив атмосферу покоя, и сердце Мерлина, ещё не успевшее успокоиться, вновь заколотилось быстрее. — Что ты имеешь в виду? Гаюс задумчиво постучал пальцем по краю своей чашки. — Полагаю, Моргане известна тайна ее рождения. Она знает, что король — ее отец. Это объяснило бы, почему она действовала столь опрометчиво. Гаюс подался вперед; губы его сжались в тонкую линию, а взгляд потяжелел от тревоги. — Артуру следует быть предельно осторожным, — тихо сказал он. — Почему? — В жилах Морганы течет королевская кровь, — объяснил Гаюс. — Если Утер умрет, только Артур будет стоять между ней и троном Камелота. У Мерлина оборвалось сердце. К горлу подкатил тошнотворный ком, когда до него в полной мере дошёл смысл этих слов. Он задрожал, и чашка чая опасно заходила ходуном в его руке, когда он со стуком опустил ее на блюдце. — Моргана ни за что не причинит вреда Артуру... она слишком сильно его любит, — попытался возразить Мерлин, но даже произнося эти слова, он понимал всю слабость своего довода. Возможно, та Моргана, которую он когда-то знал, никогда бы и не помыслила навредить брату, но теперь он осознавал, что прежней девушки больше нет. Ее душу отныне питали злоба и ненависть, подхлестываемые отчаянной жаждой расплаты с теми, кто причинил ей боль. Она жаждала отомстить Мерлину за то, что он с ней сделал, так почему с Артуром должно быть иначе? Если она убедит себя, что он украл у нее корону, невозможно будет предсказать, на что она пойдёт. — Не думаю, что мы можем быть уверены хоть в чем-то, что касается Морганы, — произнес Гаюс, подтверждая самые мрачные мысли Мерлина.