Романтика узкой направленности

Мира, конечно, никогда бы не влез во всё это дерьмо даже под дулом пистолета. Честно. Ну то есть, если представить себе гипотетическую ситуацию, что какой-то условный наёмник, бородатый, в кожаной куртке, с холодными глазами и пистолетом, направленным прямо в висок, сказал бы: «Делай романтику», — Мира, пожалуй, попытался бы посмеяться, сделать вид, что не понимает, о чём речь, а потом всё равно отморозился бы. Но — и вот тут начинается самое неприятное — есть эти самые «но». Несколько маленьких, мерзких, липких «но», как жвачка, в которой запутались волосы. Во-первых, они с Даней срутся. Постоянно. Через раз, через два, через каждые пять минут. Причём ругань у них не какая-то там «по делу», а скорее как старое радио, которое фонит просто потому, что кто-то решил выдернуть антенну. Бессмысленные пикировки: Мира что-то бросает, Даня что-то отвечает, и вот уже сцена готова, огни, аплодисменты, занавес. А игра? Игра хромает. Киберспорт, мать его, большой и светлый, а они вдвоём — пара больных пингвинов, которые почему-то решили, что умеют летать. И чем дальше, тем больше Мира понимал: ну так не пойдёт, надо что-то менять. Ничего не предвещало беды, пока Мира сидел и скролил ленту тик тока, как вдруг — бам! — уведомление на телефон. Гугл, этот цифровой сосед, который постоянно суёт нос не туда, куда его не звали, подсунул новость: «Самый востребованный вопрос среди женщин 2025 года!» И тут бы нормальный человек пролистал дальше, закрыл, махнул рукой. Но нет, Мира, как дурачок, ткнул. Чисто на автомате. И что же он там увидел? «Как добавить романтики в отношения?» Ну охуеть теперь. Мира не то чтобы романтику ненавидел, нет. Он её не понимал. Для него это всегда было что-то из фильмов, из рекламы шампанского, где два человека с идеальными зубами сидят на крыше под пледом, едят клубнику и смотрят на закат. В реальности всё это выглядело бы куда печальнее: комары, холод, плед, который пахнет котом, и клубника, купленная на скидке в «Пятёрочке». И вот сидишь, трясёшься, думаешь: «Зачем мне это?» Но, мать его, интернет сказал, что романтика нужна. А интернет у нас нынче, как святой пророк: сказал — делай. Кто-то там, некая Громова, в комментариях писала: «Романтики в отношениях не хватает, вот и ссоритесь!» Ну спасибо, доктор. Потрясающий диагноз, вы, наверное, лет десять учились на психолога, чтобы додуматься. Мира читает и думает: «Ага, романтика. Это, наверное, свечи, ужин, потом весёлая ночь?» В целом план понятный, но абсолютно невозможный в его вселенной. Свечи — окей, курьером на «Амазоне» заказать несложно. Ужин — вот тут уже мрак. Потому что Мира на кухне — это стихийное бедствие. Если его туда пустить, то вероятность пожара процентов восемьдесят, а вероятность того, что в итоге они будут есть угольки вместо курицы или рыбы — сто. Поэтому вариант «готовить своими руками» он отмёл сразу. Ну и зачем, если можно заказать готовое? Красиво, прилично, никто не обгорит. Но даже пока он всё это прокручивал в голове, одна-единственная, но очень громкая мысль не отпускала: «Я занимаюсь полнейшей хуйнёй». Именно так, без скидок. И чем больше он думал о том, что реально делает, тем абсурднее всё это становилось. Он представлял: вот Даня открывает дверь, видит свечи, коробки с едой, улыбающегося Миру, и что дальше? В лучшем случае Даня молча пойдёт включать компьютер и продолжит играть в КС, как будто ничего не произошло. В худшем — зайдёт в дискорд к Боре и начнёт ржать: «Прикинь, Мира романтику решил устроить! Свечи, блять! Как будто свадьба у бабушки!» И тогда всё это превратится в катастрофу. Чтобы предотвратить катастрофу, Мира придумал план. Он выключит интернет. Просто возьмёт и отрубит. Роутер спрячет — куда-нибудь в кладовку, в духовку, под диван, неважно. Лишь бы Даня не нашёл. Лучше бы, конечно, купить глушилку, знаешь, такую, чтобы полностью блокировала вайфай и все сети. Но это уже отдельный уровень паранойи: дорого, сложно, и вообще незаконно, наверное. Да и тогда совсем законченный пиздец получится. И вообще — чем дальше он размышлял, тем яснее понимал: всё это больше похоже на гиперопеку, на какую-то родительскую заботу. Вот эти мамочки, которые приходят в школу, приносят сыну бутерброды, чтобы он не проголодался, и проверяют, тепло ли он одет. Только вместо сына у него Даня, вместо бутербродов — свечи, и вместо заботы — полный абсурд. Ирония в том, что самому Мире это нахрен не надо. Ни свечи, ни ужины, ни романтика. Он вообще не видел в этом смысла. Всё это он делал только ради Дани. Из какой-то странной, болезненной, возможно даже мазохистской идеи: «Ну, может, поможет. Может, станет легче». Хотя глубоко внутри Мира знал: не поможет. Потому что дело не в свечах, не в романтике и не в грёбаных уведомлениях от гугла. Дело в них двоих. В том, что они разные, что они застряли где-то между дружбой и чем-то большим, и теперь барахтаются в этой болоте, как два идиота, не умеющих плавать. И вот сидит он, прокручивает всё это в голове, понимает всю тщетность, но всё равно продолжает. Потому что отказаться — значит признать поражение. А Мира поражений терпеть не мог. Время стремительно приближалось к вечеру, и чем ближе оно подползало, тем сильнее Мира ощущал себя участником какого-то дешёвого телешоу, где ведущий с идиотской улыбкой орёт: «А теперь сюрприз для вашего любимого человека!» и выносит на сцену клоуна с воздушными шарами. Стол в гостиной был накрыт — и это зрелище само по себе заслуживало отдельного саркастичного комментария. Скатерть оказалась несуразно ярко-розовой, купленной в ближайшем магазине «для дома и уюта», потому что других, нейтральных, не было. И теперь этот ядовитый оттенок, напоминающий одновременно детскую жвачку и провинциальный маникюр, бил в глаза с такой наглостью, что хотелось отвернуться. На скатерти стояли свечи. Казалось бы, свечи — предмет романтический, проверенный веками. Но Мира ухитрился расставить их в каком-то странном, почти военном порядке: чётные по одну сторону, нечётные по другую, словно это был парадный строй, а не попытка создать интимную атмосферу. Получилось больше похоже на ритуал вызова темных сил, чем на ужин для двоих. Еда же выглядела как жертва этого ритуала: коробки помялись, содержимое приплюснулось и утратило первоначальную привлекательность. Суши превратились в подозрительные комки, паста собралась в один жирный клубок, а куски рыбы напоминали что угодно, только не кулинарный шедевр. Но Мира махнул рукой: «Да похуй. Даня всё равно будет заёбанный после перелёта, он не заметит. Ну и плюс родители ему за неделю мозги ложечкой выели, так что не до еды ему». Перед этим всем подготовительным кошмаром Мира устроил настоящую гигиеническую спецоперацию. Брился он так, будто готовился к хирургической операции — сменил лезвие раза четыре, пока в какой-то момент не поймал себя на мысли: «Сука, я сейчас ещё раз поменяю, и у меня кожа на лице просто исчезнет, как классно». Но зато после душа, скрабов, шампуней, бальзамов и прочих уходовых процедур он ощущал себя каким-то сверхчистым. Почти стерильным. Как будто его можно было в операционную класть без халата. Было даже ощущение странного, непривычного комфорта, на грани с тревогой. Встать перед выбором «костюм или нет» оказалось для него чуть ли не самой мучительной пыткой. Костюм — это был бы апогей кринжа. Абсолютная вершина идиотизма. Даня, увидев его, просто лег бы на пол и катался минут двадцать, умирая от смеха. Так что костюм был отвергнут. В итоге Мира надел чёрный халат — тот самый, который подозрительно напоминал реквизит из медийки. Получилось двусмысленно: вроде и «домашний уют», а вроде и «секта в действии». Когда Мира, наконец, окинул гостиную придирчивым взглядом, его накрыло. В одно мгновение всё то, что он так тщательно готовил, показалось дичайшим кринжом. Смешным до абсурда. Даже не просто «смешным», а таким, от чего хочется сквозь землю провалиться. Его передёрнуло от осознания, что сейчас в это всё придётся втянуть Даню. На секунду он даже подумал: «А может, ну нахер? Убрать всё к чертям, притвориться, что ничего не было. Сказать, что свечи — это для комаров, еда — акция из доставки, а халат… ну, халат так просто». И вот именно в этот момент, когда он уже был готов всё разгрести и уничтожить следы преступления, повернулся замок во входной двери. Щелчок был такой отчётливый, что сердце Миры ухнуло куда-то в желудок. Дверь открылась с характерным скрипом. Что-то глухо упало в прихожей, и раздалось уставшее, приглушённое, но очень искреннее «Бля-я-я-ять». У Миры по спине пробежал холодок. Всё, финита. Клоунада началась. Мира поспешил к своему недотёпе, почти вырвал чемодан из рук, будто тот весил полтонны и был наполнен исключительно проблемами. — Чё случилось? — выдохнул он, уже заранее готовясь к жалобам. Даня, весь заебанный и слегка перекошенный от дороги, закатил глаза: — Дождь заебал, водитель с каким-то тупым рэпом, а я забыл, как по сербски будет «выключи эту хуйню нахуй». — Переводчик? — уточнил Мира, хотя ответ был очевиден. — Ага, — Даня фыркнул, — а мобильный интернет мне Путин оплатил? Мира мысленно застонал: окей, глушилки отменяются. Всё, можно даже не пытаться — этот еблан сам себе всё настроение убьёт. — Ну… проходи, — почти виновато сказал Мира, — тебе полотенце принести? — Не, не надо… — отмахнулся Даня и вдруг остановился, сморщив нос. — Чем так воняет? На секунду Мира уставился на него недоверчиво. — Ты разлил духи? Не помню, чтоб тебе нравилась какая-то обоссаная ваниль или лаванда. И тут до Миры дошло. Аромосвечи. Те самые. Блядь. — А, ну… — он кашлянул, будто собирался признаться в убийстве. — Я там ужин подготовил… — Окак, — Даня приподнял бровь и оглядел его с ног до головы. — Из чего же ты там всё готовил, что запах такой, словно ты тут цветочками укуривался. На этом моменте Мире особенно ярко захотелось взять Даню и запихнуть его в душ. Пусть стоит там, разбирается, какой кран горячий, какой холодный, какой вообще подаёт воду, — времени хватит, чтобы выкинуть нахрен свечи, спрятать коробки с едой и сделать вид, будто ничего не было. Но видно не судьба. Даня, как настоящий варвар, даже не сняв кроссовок, зашагал прямо в гостиную. И вот он уже стоит посреди розово-свечного апокалипсиса. Скатерть, коробки, криво расставленные свечи, запах липкой ванили. Всё это в один миг сложилось в картину абсолютного идиотизма. Мира замер. Хотелось орать, смеяться, бежать — одновременно. А в голове вертелась только одна мысль: «Ну всё, сейчас он, сука, зайдёт в Дискорд и расскажет Боре, что я решил устроить романтический ритуал изгнания демонов». Даня же молча оглядел поле боя, скривился, и, кажется, собирался что-то сказать. -Ну нихуяшеньки хуя, — протянул Даня, взглядом обведя скатерть, свечи и приплюснутую еду. — Мира, ты с кем тут ебаться собрался?.. В голосе сквозило что-то новое — не просто уставшая злость после перелёта, а ревность, колючая и неожиданная, будто Даня сам от себя её не ожидал. Никакой иронии, никакой «подъёбки ради смеха». Чистое «а ну объяснись, тварь». Мира замер, как школьник, застуканный с сигаретой. Варианты ответа пробежали в голове молнией: «секта», «шутка», «пранк», «съёмки клипа для Тиктока»… Но язык почему-то выдал: — Эм, ну, вообще с тобой. Но если у тебя есть ещё варианты… Он улыбнулся — скорее нервно, чем уверенно. Сарказм всегда был его спасательным кругом. Проблема в том, что иногда этот круг не спасал, а тянул на дно. Даня моргнул. На секунду показалось, что он сейчас взорвётся, начнёт орать, обвинять, хлопнет дверью. Но вместо этого скривился, поморщился и махнул рукой: — Вонище, что пипяу. Открой окна и потуши эти хрени, пожалуйста, Мирик. А то я не кончу сегодня, а скончаюсь от этих благовоний. Слово «Мирик» прозвучало неожиданно мягко — почти домашне. И от этого у Миры внутри что-то ёкнуло. Как будто Даня одним этим словом перечеркнул весь пафос свечей, скатерти и ужина, превратил всё в шутку. — Окей, я понял, — кивнул Мира, быстро двинувшись к окнам, чтобы проветрить квартиру и убрать доказательства собственной тупости. Открыв створку, он вдохнул прохладный воздух и подумал: «Ну и зачем всё это было? Скатерть, свечи, бритьё до крови, попытки изобразить заботу — зачем, если этот ебанат всё равно видит во мне только Мирика, который перегнул палку с аромосвечами?» И где-то глубоко в этой мысли мелькнуло что-то вроде облегчения. Потому что, возможно, именно эта простота Дани и была настоящей романтикой. Не свечи, не еда, не показуха. А этот «воняет как пипяу, убери это нахуй». Даня, наконец-то вернувшийся к двери, проверил замок раза три, будто собирался ночевать не в квартире друга, а в хостеле где-то на окраине Белграда. Мира лишь улыбнулся краешком губ: «Ну вот он, мой параноик. Всё боится, что его украдут вместе с кроссовками». Скинув обувь, Даня без лишних слов потопал в душ. Дверь щёлкнула, зазвенела вода, и Мира остался один в этой странной гостиной. Он быстро открыл окна, пустил в комнату вечернюю прохладу, потушил свечи, снял скатерть. И только потом сел на диван. Немного устало, немного обречённо. В голове вдруг начали роиться мысли — самые нелепые, глобальные: о сотворении мира, о том, зачем люди вообще устраивают романтику, если всё сводится к еде, запахам и шуткам про «пипяу». Из душа донеслось движение, и через минуту вернулся Даня — в одном полотенце, румяный, распаренный, с довольной рожей. Усталость на лице никуда не делась, но теперь она была какой-то мягкой, почти уютной. — Не, зря скатерть снял, — пробурчал он, проходя мимо и усаживаясь за стол. — Она прикольная была. — Мне вернуть? — осторожно уточнил Мира, сам удивляясь, что готов снова раскладывать этот розовый ад ради одного такого комментария. — Не парься, — Даня отмахнулся, словно речь шла о пустяке, и потянулся за роллиной. — Эй, а где вилка? Мира обречённо закатил глаза: — Ты снова разучился пользоваться палочками? Даня уже открыл рот, готовясь запустить тираду о том, что палочки — это вообще-то пытка для рук, а вилка — инструмент цивилизованного человека, но Мира неожиданно для самого себя перебил его движением. Вспомнив форум и ту самую Громову с её «вам не хватает романтики», он взял палочки, подцепил самый сочный ролл и осторожно поднёс к даниным губам. Даня моргнул, сначала скептически, потом ехидно прищурился. — Очень романтично, — протянул он, закатывая глаза, но роллинку всё же принял. Сделал большой укус, зажмурился и даже удовлетворённо хмыкнул. — Наконец-то нормальная еда. Мира смотрел на него и думал: «Вот оно. Вот это и есть максимум моей романтики — кормить уставшего дебила сушами, пока тот не успел доебаться до вилки». И от этой мысли ему почему-то стало легче. Парни довольно быстро доели. Даня болтал обо всём подряд: о семье, как мама достала советами «ешь больше супа, не сиди целыми днями за компом», о том, как у него во время посадки уши заложило так, что казалось, будто мозг через них вылезет, и — внезапно — о «сотворении мира». Абсолютно серьёзно, между роллом и глотком воды. Мира слушал и, что удивительно, ему нравилось. Было… неплохо. Даже отлично. Ладно, прекрасно. Крышесносно. Даня, впрочем, постепенно клевал носом, и Мира уже было выдохнул: «Ну всё, спать». Но тут его любимый долбаебушка вкинул: — Мне так Макс один сериал советовал чекнуть, ща найду на Нетфликс. Мира моргнул. — Ты же заебался? — Да там всего пару серий посмотрим и спать. Ща. — Даня, упрямый как баран, вскочил и потопал в спальню за планшетом. Вернулся довольный, включил экран… и сразу нахмурился. — Бл… да что с интернетом-то, емае? У Миры внутри всё ёкнуло. Вот оно. Провал. Самое тупое место, где вскроется его план с отключённым роутером. — Я, наверное, оплатить забыл… — с максимально виноватым видом выдавил он. — Да тут даже сети не видно, — Даня ткнул пальцем в значок вайфая. — Что за херня. Пойду проверю, что с роутером. — Сиди уже, — резко сказал Мира, сам удивляясь тону. — Я просто точку доступа создам. Даня прищурился, но откинулся обратно на подушки. — Ну не, Мира, нам же в КС ещё играть. — В голосе послышалось упрёк и что-то вроде жалобы. И вот тут Мира поймал себя на идиотской мысли: «Я устроил ужин при свечах, сбрил всю к чёрту кожу и чуть не спалил квартиру ради романтики, а он всё думает о КС…» Он выдохнул и улыбнулся, почти по-доброму. — Долбаеб. — Зато красивый, — ответил тот, уже заворачиваясь в одеяло и открывая планшет, будто вся сцена с «пропавшим интернетом» была мелким техническим недоразумением. — А схуя ли ты меня даже не поцеловал при встрече? — внезапно спросил Даня, слегка нахмурившись, но голос дрожал, как будто за ним стояло больше эмоций, чем он готов был показать. Мира на мгновение замер. — Ты был уставший, и было бы некрасиво вот так поступать… — ответил он, чувствуя, как лицо заливает легкая краска стыда. — Заебал, — буркнул Даня, но в слове прозвучала не агрессия, а лёгкая обида, почти смешная в своей прямоте. В следующий момент Даня первым потянулся за поцелуем. Безумно гладкая, бархатная кожа Мирослава казалась невероятно притягательной. Он едва дотрагивался губами, а уже ощущалась та самая интимность — не театральная, не на показ, а домашняя, тихая и настоящая. — Я вообще-то скучал… — прошептал Даня, как будто это было самое важное признание на свете. — Я тоже, — ответил Мира, слегка прикусив Данину шею, наслаждаясь ощущением тепла и близости. Судорожный выдох Дани стал ответом. Они оба понимали: две недели без этой близости сделали их чувства обострёнными до предела. Каждый вздох, каждый лёгкий контакт казался слишком значимым, слишком острым, слишком настоящим. Мира почувствовал, как внутри него растёт странное сочетание желания и нежности. Он осознавал, что весь этот день — с его свечами, ужином и хаосом — не был ни «правильной романтикой», ни планом, который он хотел реализовать. Но вот это, вот сейчас, на диване, когда Даня прижимался, шептал и трогал его так тихо, всё это вдруг обрело смысл. — Всё такая же тактильная липучка.. Даня ответил лёгким смехом, который дрожал и был одновременно мягким и тихим. Они лежали рядом, почти сливаясь друг с другом, и ни один внешний шум больше не имел значения: ни свечи, ни розовая скатерть, ни даже отсутствие интернета. Всё, что существовало — это они двое и тёплый, хрупкий момент, который казался вечностью. Даня ерзал рядом, пытаясь прижаться ближе, его руки то и дело скользили по телу Миры, но халат создавал барьер — мягкий, тёплый, но раздражающий. Каждый шорох ткани, каждый лёгкий звук дыхания становились словно отдельными сигналами, которых Мира интуитивно ждал. Он наблюдал, как плечи Дани напрягаются, как грудь поднимается и опускается неровно, слышал тихие, едва уловимые стоны, смешанные с дыханием — и понимал, что сейчас они оба в состоянии, когда малейшее прикосновение становится важным. Мира осторожно положил руку на данин пах. Малейший контакт вызвал короткий, сдавленный стон, почти жалобный, который скользнул по комнате, как лёгкая дрожь. Это был звук, который одновременно побуждал и возбуждал — трепет доверия, уязвимость, желание одновременно быть рядом и защищать. Даня хотел большего, но усталость давала о себе знать — дыхание становилось прерывистым, движения — менее уверенными. Мира почувствовал каждую мелочь: как сжимается рука, как дрожит подбородок, как тихо вырывается вздох. Он действовал медленно, точно, прислушиваясь к реакциям Дани, двигая руки с ритмом, который был их собственным, идеально подходящим, чтобы дать удовлетворение, не нарушив доверия и не создавая давления. Когда напряжение Дани достигло пика, а затем спало, он почти полностью расслабился, прижимаясь к Мире. Его дыхание стало ровнее, но дрожь от усталости и волнения ещё ощущалась под ладонями. Мира почувствовал тепло его тела, мягкость кожи, тихие, судорожные звуки, вырывающиеся при каждом вдохе и внутренне улыбнулся. Он аккуратно, молча вытер руку салфеткой, будто фиксируя момент в памяти, и затем поднял Даню на руки, осторожно перенёс в кровать. Каждый шорох одежды, каждый тихий вздох — это была музыка, которую слышал только он. Мира уложил Даню, убедившись, что тот удобно устроился, лёг рядом на кровать, ощущая мягкий ритм дыхания, лёгкие движения груди и плеч. Сердце Миры било быстрее, но он держал себя под контролем, наслаждаясь близостью без спешки. В комнате был слышен лёгкий шум ночника, ветер с улицы, шорох одеял. Даня тихо ворочался, и Мира ощущал каждый звук как подтверждение доверия: они рядом, можно быть собой, не притворяться. Мира сидел рядом, чувствуя, как внутри него смешиваются спокойствие, удовлетворение, тепло и лёгкое возбуждение — всё это без спешки, без давления, в абсолютном доверии.