Прорубь

Звон в ушах. Дурного темпа дыхание. Постепенно нарастающий жар где-то в плече, под рёбрами, брюхе. И в один момент — холод. Закрыл глаза. Секунда. Открыл. Темнота и что-то вдали... Взгляд? Чей? Как много вопросов, надо вглядеться, да словно через запотевшее стекло смотришь! Вот-вот, что-то мелькает, увидал! Это глаза? Знакомые какие, да запамятовал чьи... Озорные такие зёнки, зимней прорубной водой блестят... А кто ж это? Пробел... В голову небось чёрт какой вату набил — думается в тяготу. Словно против резвого речного течения плывёшь. Давай, давай Серый, вспоминай. Неужто... Лизонька, ты? Подожди, обожди, не убегай! Ноги еле волочатся за телом своей шаткой поступью, проваливаются под неясное ничто замест земли, словно по зыбучему снегу пробираешься, да скрипят дивно, будто и впрямь прогнивший дощатый пол. Вот, вот она — фигура! Лиза, Лизонька моя, Синичка ненаглядная! Сплошное мыло мыльное этот силуэт то съезжается до тонкой линии и в другой момент разъезжается то вверх, то вниз под пульсацию крови в голове. Тело с ничего охватывает озноб, ни то кто за плечи вцепился ледяными лапищами, судорога пробрала. Застрекотали бы зубы в чечётке, да словно силы на это иссохли. Мобилизации усилий хватает лишь на рывок руки. Ладонь касается скулы. Острая какая, так и гляди, рассечёт не хуже финки, тёплая. Мгновение до рефлекса — и отдёргивается ошпаренная рука. Мир задрожал, пошла водной рябью панорама. Не его Лизонька это, не обжигает она руку, как чашка кипятка! А Лиза ли это вообще...? — Что ж вы, Сергей Петрович! Старого недруга, да и в лицо не узнавать? Обижаете! Посыпался тёплым смехом сахар в лицо. Рот свело от сладости, а уши обожгло. Больно. Уже одно только присутствие обжигает. Он горит. Ещё немного, ещё чуть-чуть — и только прах собирать. Злость наждачкой обвила горло. Пора с этим кончать! Тело диким зверем исполняет неожиданный бросок. Хочется, треплется внутри сводящее с ума желание: сейчас Крюкова бы, змеюку этого, хорошенько не щадящими ударами одарить и, брани не жалея, в кульминации задушить! Но в миллиметрах всё замирает, рассыпается перед глазами картинка. Не можно вздохнуть. Больше нет воздуха — один обволакивающий жар. Крюков. Крюков ещё тут, улыбается гад, своей этой ядовитой, на грани безумства, улыбкой. Почему он улыбается? Почему смеётся? Как он смеет смеяться над ним?! Он ведь... В глазах мошка мельтешит. Одна, две... Пять, двадцать... Черно. И конец опоре под ногами: нет ни снега, ни земли, ни ранее осязаемого "ничего". Всё в бездну, в полёт, все внутренности к горлу подкатили. Секунда невесомости — и прямым, похлеще отвесного пикирования, падением приземляется так, как будто солдатиком в прорубь прыгнул. Жаль, что не конец. Тело мигом остывает. Мокро и впрямь словно только из проруби вылез. Смех. Крюков? Нет... Или не только? Много, как много голосов. Дети, какофония детских возгласов. Веки медленно разлепляются. Солнца не видно, кто-то нависает, не разглядеть. — Чего разлёгся?! Убитого из себя корчишь, а Елисеев? — Насмехается детский голос. Чёрт... Опять, опять ОН! — Не отвечаешь? Валяй, но я добью! Лицо больно царапает прилетевший снежок. Пробирается в нос, полностью обволакивает лицо, в точь будто лавина накрыла. Задыхается. Он снова задыхается! Глаза закрываются. Открываются. Крюков. Он задыхается. И по новой. Глаза закрываются... Открываются — Крюков! Снова задыхается... Закрыть. Открыть. Крюков. Задохнуться. Опять увидеть, задохнуться. ОПЯТЬ, СНОВА И ПОВТОР, ПО НОВОЙ, СЛЕДОМ И ЕЩЁ ПОДХОД. Раз за разом, чтобы открыть глаза, увидеть и задохнуться. По новой, по новой, по новой... ЧТО ЭТО, ЧЁРТ ВОЗЬМИ?! Жизнь? Это всё была его жизнь? Так говорят, что она перед смертью перед глазами проносится? Он открывает глаза. Пустота — уже проходили. И Крюков... Как же без него. Удивительно много этого гада было в течение его жизни. И вот сейчас он тоже: стоит и смотрит, улыбается, молчит. А почему молчит? Что за пантомима будет на этот раз? Тот приближается. И тут прошибает воспоминание. О нет... Нет, только не видеть это! Почему? Почему оно?! А если... А если подумать о чём-то другом, это пропадёт? Попробуем. Крюков... Крюкова можно только бить, рвать, вцепившись зубами, душить, впиваясь до синяков пальцами в его пижонскую шкурку, кусать до крови! Целовать... Да что же это? Что не так!? Это БОЛЕЗНЬ!!! Отстань! Отвянь, нечистый! Не подходи, не прикасайся ко мне! Стой-стой! Отпусти мои руки! Что ты?! Зачем?! Не целуй! Не- — Ты сам меня поцеловал, Серёжа. Где-то рядом что-то звонко разбивается, рассыпаясь на тысячу осколков. В ушах гремят призраком сердцебиения противно стучащие ходики. С огромным усердием глаза разлепляются, открывая взору мутную комнату. Всё тело словно онемело. Холодно и больно. В руке по-прежнему отстрелянный револьвер. Дышать тяжело. Крюков... Нет, Боренька, лежит. Бледный какой. И губы эти его забавные, синюшные совсем. Борь, и куда мы с тобой нашу жизнь привели? Ещё некоторое время назад сказал бы "земля тебе пухом", но сейчас... Прорезается раздавшийся лязг револьвера, свалившегося на пол. С противным шорохом рубаха тянется по полу. И вот, из последних усилий рука дотягивается до тонких купеческих пальцев, чутка сжимает. В нос ударяет что-то солёное, глаза предательски поблёскивают влагой. ...Сейчас скажу тебе "прости, люблю, дождись, я уже иду".