Четыре глаза острее

Октябрь сменился хмурым ноябрем. За окном дома затянутое свинцовыми тучами небо то и дело роняло на землю колючий, холодный дождь. Внутри же царило тепло, пахло жареным каштаном и старой бумагой от разложенных повсюду книг. Уилл и Ганнибал существовали в своем общем, медленном ритме, где каждая деталь друг о друге постепенно становилась такой же знакомой, как собственное дыхание. Именно поэтому Уилл первым заметил изменения. Сначала это были мелочи, на которые можно было не обращать внимания. Ганнибал, обычно с хищной, мгновенной точностью выхватывая взглядом каждую деталь, иногда чуть дольше обычного всматривался в меню в ресторане, прежде чем сделать заказ. Потом, во время их вечерних шахматных баталий, он однажды слегка наклонился к доске, чтобы лучше разглядеть позицию фигур. Уилл тогда лишь поднял бровь, но промолчал. Затем симптомы стали проявляться ярче. Как-то раз Уилл застал его на кухне: Ганнибал, готовя соус, щурился, пытаясь прочитать мелкие цифры на кухонных весах, и в итоге отмерил ингредиенты на глаз, что для него, перфекциониста до кончиков пальцев, было неслыханно. В другой раз, читая у камина, он отодвинул книгу чуть дальше от себя, и его лицо на мгновение исказилось легким, почти неуловимым напряжением. Уилл перестал молчать. — С твоим зрением все в порядке? — спросил он как-то утром за кофе, наблюдая, как Ганнибал, морщась, пытается разобрать текст в газете. Ганнибал мгновенно выпрямился, его лицо вновь стало маской невозмутимого спокойствия. Он отложил газету. — Абсолютно. Просто этот шрифт отвратительно подобран. Безвкусица и в типографском деле. Уилл не стал спорить. Но с этого момента он начал наблюдать целенаправленно. И он увидел то, что раньше ускользало от его внимания: как взгляд Ганнибала иногда теряет свою знаменитую остроту, становясь чуть расфокусированным, отстраненным; как он, думая, что Уилл не видит, слегка прикрывает веки, пытаясь сконцентрироваться на удаленном предмете; как он стал чаще полагаться на тактильные ощущения, касаясь вещей, которые раньше просто видел. И главное — Уилл однажды, пока искал свечи во время внезапного отключения электричества, наткнулся в прикроватной тумбочке Ганнибала на изящный футляр из темного дерева. Внутри, на бархатном ложементе, лежали очки. Тонкие, с легкими титановыми дужками и почти невидимыми линзами. Они были безупречны, как и все, что его окружало. И явно куплены по рецепту. Но футляр был новым, нетронутым, пыль на нем еще не успела осесть. Терпение Уилла лопнуло вечером, когда Ганнибал, разбирая новую партитуру, придвинул ее так близко к лицу, что бумага почти касалась его ресниц. Уилл встал, подошел к роялю и мягко, но твердо опустил крышку над клавишами. — Хватит. Ганнибал взглянул на него с удивлением. — Я мешаю тебе? Прости, я уйду в кабинет. — Ты не мешаешь. Ты себя обманываешь, — Уилл сел на край банкетки рядом с ним. — И меня тоже. Почему ты не носишь очки? Они же у тебя есть. Я видел. Наступила тяжелая пауза. Ганнибал отводил взгляд, его пальцы бесцельно перебирали ноты. — Они мне не нужны. У меня все в полном порядке. Это временное напряжение, не более. — Ганнибал, — Уилл произнес его имя тихо, но так нежно, что Ганнибал на секунду напрягся. — Ты только что чуть не уткнулся носом в нотный стан. Ты путаешь соль и соль-диез, потому что не видишь знаки. Хватит это отрицать, это не смешно. Это глупо. Ганнибал замолчал. Он смотрел куда-то мимо Уилла, в стену, и в его глазах было редкое для него выражение — не гнев, а что-то похожее на стыд и досаду. — Они неудобны, — наконец выдохнул он, и это прозвучало непривычно слабо. — Врать — неудобно. Спотыкаться о собственный ковер — неудобно. А очки созданы для удобства, — Уилл не отступал, но его голос смягчился. Он понял, что столкнулся не с упрямством, а с чем-то более глубоким. — В чем дело? Пожалуйста, скажи мне. Еще более долгая пауза. Ганнибал, обычно такой уверенный и контролирующий, казался смущенным. — Они уродуют, — наконец выдавил он, и слова прозвучали почти по-детски. — Они меняют выражение лица. Делают его обычным. Уилл смотрел на него, и его сердце сжалось от странной нежности. Этот человек, способный одним взглядом парализовать волю, боялся показаться уязвимым из-за пары кусочков стекла и металла. — Ганнибал, — Уилл сказал это с почтительным недоумением. — Ты — единственный человек в мире, который может зарезать кого-то взглядом, а потом сочинить об этом сонату, носишь костюмы дороже, чем мой трейлер на заднем дворе. Ты ешь людей, черт возьми. И ты боишься, что очки сделают тебя «обычным»? На губах Ганнибала дрогнула тень улыбки. — Когда ты выражаешь это таким образом, это действительно звучит несколько нелепо. — Это абсолютно нелепо, — подтвердил Уилл. Он встал, прошел в спальню и вернулся с тем самым футляром. Он открыл его и достал очки. — Давай посмотрим. Он аккуратно, почти с благоговением, надел их на Ганнибала, поправил дужки за его ушами. Ганнибал сидел неподвижно, его поза была напряженной, он смотрел прямо перед собой, словно боясь увидеть свое отражение. Уилл отступил на шаг и посмотрел на него. Искусственные линзы почти не искажали его черт, лишь делали его пронзительный взгляд еще более сконцентрированным, острым, словно отточенным до идеальной резкости. — Ну? — спросил Ганнибал, и в его голосе прозвучала неуверенность, которую Уилл слышал может раз или два в жизни. — Ты выглядишь… — Уилл сделал паузу, делая вид, что серьезно оценивает. — …как самый опасный, умный и соблазнительный библиотекарь на свете. Или как серийный убийца с безупречным вкусом, который решил получше разглядеть свою жертву. Ничего обычного. Ганнибал рассмеялся, и напряжение наконец покинуло его плечи. Он медленно повернул голову, его взгляд скользнул по комнате, и его глаза широко распахнулись от внезапно обрушившейся на него четкости мира. Он увидел каждую деталь резьбы на каминной полке, каждую пору на коже Уилла, каждую пылинку, танцующую в луче света от лампы. — О, — это был всего лишь выдох. Выдох изумления и открытия. — Да, «о», — ухмыльнулся Уилл. — Добро пожаловать в мир, где ты снова все видишь. В том числе и то, как я на тебя смотрю. Ганнибал посмотрел на него. По-настоящему посмотрел, без прищура, без напряжения. Он видел все: и насмешку в его глазах, и неподдельную заботу, и нежность, которую Уилл все еще пытался скрыть. — А как ты на меня смотришь? — тихо спросил он. — Как на самого упрямого и самого красивого человека из всех, кого я знал, — ответил Уилл просто. — С очками или без. С того вечера очки стали частью Ганнибала. Сначала он надевал их лишь тогда, когда они оставались одни — для чтения, для работы, глядя на Уилла через стол. Потом он начал носить их за ужином, чтобы прочитать этикетку на бутылке вина. А однажды Уилл застал его перед зеркалом в гостиной: Ганнибал в очках, в своем идеальном костюме, отрабатывал тот самый «убийственный» взгляд, и на его лице играла довольная улыбка. Уилл, прислонившись к косяку, скрестил руки на груди. — Ну что, принял свою новую, ущербную и обычную сущность? Ганнибал встретил его взгляд в зеркале — острый, ясный и полный любви. — Я просто пересмотрел определение эстетики. Функциональность, как выяснилось, тоже может быть прекрасна. И кроме того, — он обернулся, снимая очки, — они дают мне одно неоспоримое преимущество. — Какое? — насторожился Уилл. Ганнибал сделал шаг вперед, сократив дистанцию между ними. Его движения были плавными и безошибочными. Он аккуратно снял свои очки и водрузил их на переносицу Уилла. Мир Уилла мгновенно потерял четкость, расплылся в мутных, неясных пятнах. Он инстинктивно моргнул, но это не помогло. — Теперь ты полностью в моей власти, — прошептал Ганнибал, и его губы коснулись губ Уилла в легком, почти невесомом поцелуе. — Без меня ты теперь и шага ступить не сможешь. Буквально. Уилл фыркнул прямо в поцелуй — смех прорвался сквозь притворное раздражение. Он тут же снял очки с явным преувеличенным усилием, будто это был не легкий титановый ободок, а тяжелые кандалы. — Черт возьми, Ганнибал, — он покачал головой, но в его глазах играла искорка. — Иногда ты ведешь себя как самый настоящий ребенок. Ганнибал лишь улыбнулся — мягко, по-особенному, как улыбаются своим самым сокровенным мыслям. Он снова сократил расстояние между ними и поцеловал Уилла уже всерьез, одновременно забирая свои очки из его ослабевших пальцев. — Возможно, это и было по-детски, — признал он, прикасаясь лбом к его лбу. — Но тебе ли меня судить?

***

Вечер опустился над спальней, тихий и бархатистый. Единственным источником света была прикроватная лампа, отливающая теплым золотом на стены и отбрасывающая мягкие тени. Ганнибал полулежал, прислонившись к груде подушек, погруженный в чтение толстого тома в темном переплете. Тонкие очки из полированной стали сидели на его переносице, придавая его и без того острым чертам дополнительную, почти академическую резкость. Он время от времени проводил пальцем по странице, его взгляд был полностью поглощен текстом. Уилл сидел рядом, уткнувшись в экран телефона, но его внимание давно перестали занимать цифровые новости. Он отложил устройство в сторону, не сводя глаз с Ганнибала. Тот был похож на изваяние — сосредоточенное, прекрасное и недоступное. Но Уилл знал, как растопить этот лед. Он медленно лег на бок, подперев голову рукой, и продолжил наблюдать. Затем его рука, скрытая тяжелым стеганым одеялом, нашла бедро Ганнибала. Ладонь легла на мускулистую поверхность через ткань пижамных штанов, сначала просто лежала, излучая тепло. Потом пальцы начали движение — медленное, едва заметное поглаживание, круговое, успокаивающее. Ганнибал не отреагировал сразу, лишь страница под его пальцем замерла на полпути. Затем его веки дрогнули, но он не оторвался от книги. Рука Уилла стала настойчивее. Она поползла вверх, по внутренней поверхности бедра, к талии, к поясу его пижамных штанов. Кончики пальцев скользнули под резинку, коснувшись теплой кожи низа живота. Только тогда Ганнибал глубоко вздохнул и, наконец, оторвался от книги. Он снял очки, собираясь отложить их в сторону. — Не надо, — тихо, но четко сказал Уилл, останавливая его движение своей свободной рукой. Его пальцы все еще рисовали невидимые узоры под одеялом. — Оставь их. Ганнибал замер, его брови удивленно поползли вверх. Он посмотрел на Уилла поверх стекол. — Они будут мешать. — Наоборот, — Уилл приподнялся на локте, его лицо оказалось в сантиметрах от лица Ганнибала. Его взгляд был томным, а губы тронула хитрая улыбка. — Они делают тебя еще более невыносимо умным и соблазнительным. Как будто ты собираешься не заниматься со мной сексом, а читать мне лекцию по анатомии. И то, и другое, признаться, заводит. Ганнибал рассмеялся, низко и глухо. Его рука накрыла руку Уилла под одеялом, прижимая ее к своему животу. — Ты открываешь в себе все новые и новые фетиши, дорогой Уилл. Сначала волосы на груди, теперь очки. Что дальше? Мои медицинские дипломы в резной раме? — Не исключено, — Уилл поцеловал его, коротко и влажно. — Особенно если ты будешь разглядывать их с таким же серьезным видом. Оставь очки, Ганнибал. Пожалуйста. Это «пожалуйста», тихое и искреннее, сделало свое дело. Ганнибал отпустил очки, и они снова удобно устроились на его переносице. Он отложил книгу на тумбочку, и мир сузился до пространства их кровати. — Как пожелаешь, но учти, я буду все видеть в мельчайших подробностях. Каждую твою реакцию. — Именно на это я и рассчитываю, доктор, — выдохнул Уилл, позволяя тому накрыть его собой. И Ганнибал видел все — с пугающей, восхитительной ясностью. Он видел, как темнеют и расширяются зрачки Уилла, когда его губы прижались к чувствительной коже шеи, к тому месту, где пульс отдает горячей волной прямо в губы. Он видел, как веки судорожно смыкаются, когда его пальцы скользят вниз по животу, проходят через густую курчавость волос и обхватывают напряженный член Уилла, уже горячий и пульсирующий от желания. Он изучал, как капли пота выступают над верхней губой, как грудная клетка вздымается в прерывистом ритме, как мышцы пресса напрягаются под его ладонью. Очки не скрывали ничего — они обнажали. Они превращали каждый вздох, каждый стон, каждый вздрагивающий нерв в объект пристального изучения. Ганнибал видел все с болезненной, восхитительной четкостью, которую давали ему очки. Он не просто смотрел — он изучал. Его острый взгляд фиксировал малейшие изменения. Он видел, как под его пальцами наливается член Уилла, как он набухает, становясь тяжелым и горячим, как живая субстанция в его руке. Он наблюдал, как на самом кончике, там, где кожа особенно нежна, выступает прозрачная капля влаги, и как она мерцает в тусклом свете, когда его большой палец с медленной, почти непозволительной нежностью проводит по всей длине, снова и снова, задевая чувствительную уздечку. Он видел, как все тело Уилла внезапно выгибается дугой — неконтролируемый, спазматический жест абсолютной капитуляции. Таз приподнимается навстречу его руке, шея вытягивается, обнажая напряженные мышцы, и в этот момент дыхание Ганнибала перехватило. Не от страсти, а от осознания этой тотальной победы — он стал свидетелем того, как воля, всегда такая острая и цепкая у Уилла, растворилась в простейшей животной реакции. Когда Уилл, сраженный наслаждением, открыл глаза, его взгляд сразу же наткнулся на собственное отражение в линзах Ганнибала. Он увидел себя увеличенным, искаженным — свое лицо, покрасневшее и разгоряченное от удовольствия; полуоткрытый рот, из которого вырывалось тяжелое дыхание; глаза, застланные влажной дымкой и одновременно сияющие острым, почти безумным блеском. Это было сокрушительно интимно — не просто быть увиденным, а быть рассмотренным под увеличительным стеклом, быть разобранным на атомы в момент полной физической отдачи, когда все защиты рухнули. И в последние секунды, когда волна наконец накрыла Уилла с необратимой силой, Ганнибал не моргнул. Он зафиксировал все: как судорога, начинаясь глубоко в животе, прокатилась по всему телу, заставив его затрястись; как пальцы Уилла впились в простыни, вырывая ткань; как его горло сжалось, выпуская хриплый, сдавленный звук, больше похожий на предсмертный хрип, чем на стон удовольствия. И затем — как напряжение медленно, постепенно отступило, оставив после лишь влажную, вздрагивающую плоть и тяжелое, прерывистое дыхание. Ганнибал все еще смотрел, запоминая каждый момент этой красивой агонии. — Ну что? — прошептал Уилл. — Лекция по анатомии прошла успешно? — Блестяще, — Ганнибал снял очки и, сверкнув ими в свете лампы, аккуратно положил на тумбочку. — Практическая часть, как всегда, была особенно познавательной. Но в следующий раз, — он повернулся к Уиллу и притянул его к себе, — очки будешь носить ты. Равноправие, знаешь ли. Уилл лишь хмыкнул и уткнулся носом в его плечо, уже почти засыпая. Мысль о том, что мир станет размытым, а Ганнибал — единственно четким и ясным объектом в нем, показалась ему на удивление притягательной.

***

Дверь открылась с тихим щелчком, впуская в дом прохладный вечерний воздух и Ганнибала Лектера. Уилл, как раз расставлявший тарелки на столе, замер с салфеткой в руке и невольно улыбнулся. Ганнибал снимал пальто, и на его переносице все еще сидели очки в тонкой оправе. Не дома. На улице. Это было ново. — Ну вот, — произнес Уилл, отложив салфетку. — Смотри-ка. Мир наконец-то удостоился лицезреть доктора Лектера во всей его просветленной красоте. Ганнибал повесил пальто, снимая очки и убирая их в нагрудный карман пиджака. Его движения были, как всегда, безупречны. — Прозрачность — основа доверия в обществе, не правда ли? К тому же, видеть лица прохожих — довольно занятно. Особенно их выражения, когда они меня узнают. — Ужаснулась, наверное, половина Балтимора, — фыркнул Уилл, но подошел ближе. Он взял Ганнибала за лацканы пиджака, ощущая под пальцами дорогую шерсть, и мягко потянул его к себе. — А тебе идет, — заявил он, глядя ему в глаза. — Очень. Делает тебя еще более невыносимым. И невероятно сексуальным. Он поцеловал его — нежно, но уверенно, чувствуя на своих губах прохладу осеннего воздуха и тепло Ганнибала. — На ужин рыба. Я сегодня рыбачил. Ганнибал, все еще находясь в поцелуе, сделал глубокий вдох носом. — Я чувствую. И не только рыбу. Речную воду, водоросли, свежий ветер с залива и тебя. Все это пахнет тобой. Уилл оторвался от губ с характерным чмоком и закатил глаза, но улыбка не сходила с его лица. — Прекрати. Иди переодевайся, гурман. Все почти готово. Он развернулся, чтобы идти на кухню, но вместо этого, поймав на себе заинтересованный взгляд Ганнибала, изменил маршрут и проследовал за ним в гардеробную. Ганнибал уже снял пиджак и жилет, расстегивал манжеты на рубашке. Очки, снова водруженные на нос, придавали его сосредоточенному лицу слегка рассеянный вид ученого, погруженного в свои мысли. Он скинул туфли, расстегнул и снял брюки, аккуратно повесив их на тремпель. Он стоял в носках и подтяжках, свисающих вдоль бедер, и в расстегнутой рубашке — уязвимый и невероятно соблазнительный в этой небрежности. Уилл оперся о дверной косяк, задержался взглядом на мгновение, а потом резко оттолкнулся и шагнул внутрь комнаты. Он подошел вплотную, и прежде чем Ганнибал успел что-то сказать, вжал его в стену шкафа, отчего дубовая панель слегка дрогнула. Уилл втиснул свое бедро между его ног, мягко, но настойчиво раздвигая их. — Знаешь, что? — прошептал Уилл прямо в его ухо, его руки скользнули вниз, сжимая упругие мышцы ягодиц через тонкую ткань шелкового белья. — Я передумал. Сначала десерт. Ганнибал попытался что-то сказать, но Уилл уже опускался на колени перед ним. Его руки уверенно провели по внутренней поверхности бедер Ганнибала, заставив его выдохнуть. Он задержал на мгновение дыхание, глядя снизу вверх на его лицо, на затемненные стекла очков, за которыми скрывался острый, горящий взгляд. Затем Уилл наклонился вперед, его дыхание горячим облаком коснулось кожи Ганнибала. Он мягко прижался лицом к напряженному мускулистому бедру, ощущая под губами тонкую ткань и скрытое под ней тепло. Его язык скользнул под упругую резинку — влажный и уверенный. С почти научной, хирургической тщательностью он принялся за работу. Каждое движение его языка было выверенным и целенаправленным — то нежным и плоским, то острым и сфокусированным. Он чувствовал, как все тело над ним внезапно застыло в напряжении, как мышцы бедер и живота резко окаменели. Пальцы Ганнибала впились в его волосы — нежно, почти с нерешительностью, в противоречивом порыве: то ли оттолкнуть, то ли притянуть еще ближе, потеряв последние остатки контроля. В то же время его свободная рука — твердая и уверенная — скользнула вперед. Пальцы нашли выпуклость, ясно обозначившуюся под тканью, и без промедления освободили его быстро наполняющийся кровью член из тесного плена белья. Ладонь обхватила горячую, пульсирующую плоть, приняв ее вес и полноту. Ритм, заданный рукой — уверенные, размеренные движения снизу вверх, — идеально совпадал с каждым круговым, ласкающим движением его языка, создавая двойную, непрерывную волну удовольствия, накатывающую на Ганнибала с неумолимой настойчивостью. Из горла Ганнибала вырвался сдавленный, хриплый звук, нечто среднее между стоном и рычанием — голосом, который он, казалось, не мог контролировать. Его голова непроизвольно откинулась вперед, с глухим стуком ударившись о стену гардероба. От толчка очки сползли на самый кончик его носа, искажая зрение и оставляя мир за пределами их стекол расплывчатым и нереальным. Он попытался было что-то сказать — его губы сформировали начало какого-то слова, возможно, протеста, возможно, попытки вернуть себе ускользающий контроль и отчитать Уилла за его дерзкое нетерпение. Но вместо связной речи из его груди вырывались лишь прерывистые, низкие, животные стоны, каждый из которых был глубже и отчаяннее предыдущего. Уилл не торопился. Он был поглощен своим исследованием с почти академической обстоятельностью. Он пробовал на вкус, изучал текстуру и реакцию, наслаждался абсолютной, пьянящей властью, которую давало ему это — умение вызывать такую абсолютную, животную, лишенную всякого контроля реакцию у человека, чья железная воля и самообладание были легендарными. Он чувствовал, как мощные мышцы бедер Ганнибала начали мелко и часто дрожать под его ладонями, как его живот судорожно вздымался в такт каждому движению его языка и руки. И в ответ на эти признаки надвигающейся потери контроля Уилл лишь усилил нажим — его движения стали более уверенными, более требовательными, более властными, не оставляя никаких шансов на сопротивление и окончательно смывая последние остатки привычной для Ганнибала реальности. Когда Ганнибал наконец кончил, с тихим, глубоким стоном, Уилл ненадолго задержался, а затем поднялся на ноги. Он вытер рот тыльной стороной ладони, его глаза блестели торжеством и нежностью. Ганнибал стоял, опершись о стену, его дыхание было частым, рубашка смята, очки криво сидели на лице. Уилл потянулся, отряхнул колени и бросил через плечо, уже выходя из гардеробной: — Не задерживайся. Рыба, напоминаю, не будет ждать вечно. А я голоден по-настоящему. На пороге он обернулся и увидел, как Ганнибал, все еще опираясь о стену, снимает очки и смотрит на него — взглядом, в котором смешались изумление, граничащее с яростью, и бесконечная, всепоглощающая благодарность. — Ты совершенно невозможен, Уилл Грэм, — его голос был хриплым. — Да, — согласился Уилл с легкой ухмылкой. — Но ты же меня любишь именно таким. Теперь одевайся. Жду внизу.