тернии прошлого

Смеркалось. Капли недавнего осеннего дождя блестели на мостовой, рябью луна расходилась по легким волнам скопившихся луж. Воздух влажный и холодный, пахнет мокрой древесиной, сырой землей и далекой гарью накопившихся в груди чувств. Скромный каменный домик встречает его наплывом ушедших со временем воспоминаний. Ухоженная поленница аккуратными рядами вокруг даёт знать, что за ними здесь сих пор ухаживает чья-то строгая рука. Он скучал... Юичиро его, неудивительно, игнорирует. Рассекает топором воздух и разрубает толстое бревно на две равные половинки. Не хватит совести задаваться вопросом, как с отсутствием изнурительных тренировок для поддержания мышц юноша способен разрубать твёрдые деревья: обида, злоба движет им куда сильнее физической подготовки. Муичиро выглядит хорошо: чёрная свободная форма истребителя, катана на боку спрятана в ножнах, голубые кончики волос колышутся от ветра. Всё, как он и писал в письмах. — Брат, — он начинает первым, желая привлечь к себе родное внимание, — это по-детски — игнорировать меня, когда я вот так стою за твоей спиной. Топор на миг замер в воздухе, но удар все же обрушился на очередное бревно, раскалывая его с сухим треском. Только тогда Юичиро медленно, с преувеличенной усталостью, выпрямился. Он не обернулся. Он просто отбросил топор в сторону и начал собирать расколотые поленья, двигаясь с механической, отточенной точностью, будто и правда был совсем один. — Ты получил мои письма? — настойчивее, с отчаянием, продолжил Муичиро, делая шаг вперед, — я писал. Несколько раз. Юичиро замирает на мгновение, пальцы сжимают шершавую кору полена так, словно он сдерживается от резких эмоций. Конечно, это тяжело — скрыть всю бурю на душе, всю боль от обиды, тоски, расставания. — Сжёг, — он отвечает с горьким торжеством, желая увидеть, почувствовать ту же боль на лице брата, которую он ощущал всё это время. Ох, он её видит. Он ведь не знал, не слышал и не видел, как непроницаем Муичиро среди столпов, каким строгим и холодным он кажется мечникам, посещавшим его тренировки. Взаправду, только слова самого близкого человека способны создать ощутимый надлом в его голосе. Не смерть, преследующая его каждый раз, когда приходится рисковать жизнью, истребляя нечисть. Муичиро молчит. Дрожь в пальцах находит себе оправдание: холодает. И тогда Юичиро вдруг говорит вновь: — Оставайся. На ночь. Сказав это в землю, подчёркивая, как делает одолжение, которое даётся ему с явным усилием, он ушёл, неся за собой на спине порубленные поленья. В доме, впервые за долгие три год, снова было двое. Слабый треск дров в очаге, колыхание листвы за окном. Муичиро, почему-то лежавший на футоне рядом со своим братом, не поодаль, как это было тогда, в их самую последнюю ночь. Достаточно близко, чтобы ощущать сквозь тонкие слои ткани тепло, исходящее от тела рядом. Он не мог уснуть. Смотрел в потолок, слушая ровное дыхание брата. Душа терзалась мыслями, вопросами такого странного противоречия. Сжёг письма, но пустил к себе ночевать. Не обрадовался, но постелил к себе поближе. — Ты не спишь? — голос Юичиро вдруг прорезал тишину. Муичиро замер, пойманный врасплох внезапным вопросом. — Нет. Тишина вновь сгустилась. Муичиро прислушался к мягкому вороху одеяла, к ровному дыханию, представляя, как его брат лежит здесь один, ночь за ночью, в этой давящей, всепоглощающей тишине, которую он же оставил ему после своего ухода. Казалось, зияющая пропасть между ними не имеет дна, даже если их тела разделяют теперь лишь сантиметры. — Всё думаю о том дне, когда ты ушёл, — Юичиро продолжает, и ему приходится прислушиваться тщательнее, чтобы уловить звук голоса, уходящий в противоположную сторону. — Я оставил тебе записку. — Да, — это было с горькой усмешкой, - и ни следа твоего присутствия, кроме неё. Муичиро вдыхает, хочет сказать что-то в ответ, но терзается сомнениями, нежеланием делать больнее, усугублять их конфликт. — Госпожа Амане хорошо промыла тебе мозги, — он продолжает, холод становится больнее, — Сказала, что мы там чьи-то потомки, и ты даже на минуту не задумался о том, как рискуешь в любой день умереть. Не думал, что я жду тебя, не думал, в каком ужасе открываю каждое письмо, боясь прочесть там, что ты погиб. — Но я ведь всё ещё жив, — он возразил со слабостью, словно жизнь для него была неизбежностью, не иначе. В темноте он услышал, как Юичиро резко повернулся к нему. Теперь он мог посмотреть в его глаза, мог почувствовать его дыхание на своём лице – горячее, прерывистое. — Сколько ещё ты будешь заставлять меня ждать новостей о твоей смерти? — губы Юичиро слышимо изогнулись в отвращении. Голос дрожал от обиды и отчаяния, глубоко внутри звенела струна дикого, неистового страха. Вопрос повис в воздухе, раскалённый и беспощадный. Он не мог сказать в ответ на это ни слова, столь уязвимый перед своим братом, каким никогда не был даже перед молодой луной в кровавом поединке. Попытка встать безнадёжно оборвалась: он подскочил за ним так же быстро, руки сжались на шее Муичиро грубой хваткой, удерживая тело полулёжа. Пальцы впились в горло, и боль, острая, живая, пронзила его тело насквозь. — Больно? — он спросил, держа его, точно тяжёлую рукоять топора. — Недостаточно, — произнёс Муичиро, сдавленно из-за пережатого горла. Его ладонь легла на запястье брата, никак не отстраняя, лишь придерживая, будто поощряя хватку, побуждая усилить давление. Ярость вспыхнула, провоцируемая этим жестом, и он действительно сжал его шею лишь сильнее, но явно не по указанию, а для демонстрации: он тут главный, перед ним нужно кланяться и слёзно извиняться. Кожа под его пальцами была горячей, пульсировала под ладонями в учащённом ритме. — Сделай так, чтобы было достаточно, — выдохнул Муичиро, и в его голосе не было вызова. Была только чистая просьба об искуплении, о том, чтобы наконец-то почувствовать хоть что-то кроме вечной вины перед ним. И в этой фразе, тихой и разбитой, рухнула его последняя преграда. Быть столпом — значит ощущать разящий смрад смерти от собственного оружия, даже когда катана плотно сокрыта в ножнах. Некоторые опасности следует избегать, некоторым приходится бежать навстречу. Есть что-то захватывающее в хорошем поединке, в колотящем балансе на тонкой грани между жизнью и смертью. Адреналин ощущается потрясающе, вид крови на руках кружит голову, а сердце колотится так, что хочется ещё. Неважно, чья это кровь. Пока за глазами всё краснеет, его кожа горит, и он продолжает задыхаться. Нахождение на грани смерти затягивает. Это удивительная ирония судьбы: никогда не ощутишь себя живее всех живых, когда холодное оружие прижимается к твоей коже. Может, он больной. Но всё это уже давно не имеет значения. Комната наполняется задушенными вздохами. Муичиро хочет верить, что это — акт искупления, омовение его совести, когда задыхается от братских рук. Рефлексы действуют самым крайним методом: он сдирает кожу с тыльных сторон ладоней Юичиро в естественных попытках получить немного кислорода. И он, конечно же, не может удержаться от вскрика, когда давление чуть ослабляется, а удар приходится ему прямо по лицу. — Не думал, что ты так отчаянно хочешь, чтобы я тебя задушил, — насмехается он, сдавливая сонную артерию до искрящихся картин перед глазами, — Что, если я не остановлюсь, а? От этой угрозы у него закатываются глаза: он верит, знает, что это не пустой трёп. Можно потенциально представить эту картину: туманный столп скончался от рук собственного брата. Не демона, достойно защищая тысячи людских жизней, а родного брата-близнеца. — Хотя тебе, наверное, понравилось бы и это, — хват разжимается, он какое-то мгновение безучастно наблюдает за тем, как Муичиро с тяжестью откашливается, держась ладонью за вздымающуюся грудь. Тёмные локоны длинных волос закрывают обзор, пока он приходит в себя, судорожно втягивая воздух. Когда удаётся ощутить постепенное уменьшение напряжения, Муичиро, наконец, поднимает голову, встретившись с пронзающим взглядом напротив. Ему так нужен этот шанс... — Расскажи: касался ли тебя кто-то за всё это время, нашёлся ли человек, что сумел настолько с тобой сблизиться? — он твёрд, но в голосе нет ревности или подтекста её, нет собственничества. Может, только интерес... — Как.. нет, брат, что ты, — Муичиро не лжёт: за всё это время у него не нашлось момента даже подумать о таких вещах, не говоря уже о воплощении их в жизнь. Горько на душе от таких странных предположений: он годами не знал, что такое наслаждение. Не знал, пока не вернулся к единственному человеку, что может ему это странное ощущение дать. Их искажение любви неоднозначно: разве между братьями должны возникать столь резкие чувства, разве они должны им бездумно подчиняться? Болезненная эрекция меркнет фоновым треском в ушах, словно он, здесь и сейчас, боится наступления его наступления. Ладонь, скользящая по внутренней стороне бедра останавливается у самого паха: он не смеет туда смотреть, прикованный глазами только к родному лицу. — Нет в жизни места человеку, что сумел бы подарить тебе такую же реакцию, — как заговор, как чары, он почти сладок, но не лишён терпкости, не лишён в этих словах отголоска горькоты. — Нет, — Муичиро бездумно соглашается, словно это подарит одобрение к чему-то большему. Может, это шаг ближе к искуплению, а может, шаг ближе к прикосновению, которого он так отчаянно ждёт. И, каков молодец, он её получает: с сладким всхлипом встречает, как ладонь сжимается, как тёплые пальцы касаются его через ткань. Он хочет сказать, что скучал по нему, хочет его поцеловать, но каждое слово, каждое намерение теряется в страхе оттолкнуть и заставить всё бросить. Каждый неровный взгляд словно щипает его за самые болезненные места, он просто хочет подарить ему небольшую за всё это благодарность... Сладкая, жадная, такая болезненная, что сводит кончики пальцев: хватка его просто потрясающа. Он боится, что это станет чем-то грязным в глазах Юичиро, он боится, что, если ткань оттянут вниз, придётся засмущаться собственного тела. Только здесь, и только перед ним. Смотрел бы он на него так же, если бы той ночью не покидал их общего дома? Продолжил бы любить, смог бы простить за резкие слова ранее? Их положение неоднозначно: Муичиро, полулёжа, опираясь на локтях, весь открыт и уязвим. Юичиро, сидя прямо перед ним, выше и владеюще, задавая всё настроение, темп, и иерархию их взаимоотношений. Нет нужды смущаться: они ведь одинаковы, словно две капли росы на свежих травинках под окном. Горячие пальцы оттягивают резинку пижамных штанов, вызволяя напряжённый, налитый кровью член, касаясь пальцами в размеренном, щадящем ритме. Он мог бы предположить, что это лишь на первое время, чтобы подобраться поближе к подкорке родного разума. — Я правда раньше... этого не делал, — он признаётся сквозь стиснутые зубы, с трудом позволяя сдавленным звукам заполнять помещение. Он хочет сказать больше, хочет сказать доброе и нежное, с кончика члена катится капля смазки. — Не отвлекай, — словно отвертевшись, Юичиро берёт его за волосы, натягивая у основания и вынуждая последовать за болезненной хваткой, поднимаясь с локтей чуть выше, почти выпрямляясь. Он замечает, как Муичиро старается прижаться к его ладони между ног, податься им навстречу, но лишает этой возможности, основное внимание приковывая к боли. Муичиро чувствует, как его глаза наполняются слезами. Он не хочет портить всё одним мгновением, не в этих родных прикосновениях, единственные, что приемлет к собственному телу. Горячие слёзы катятся по щекам, а задушенное всхлипывание будто само за себя просит прощение: он до боли сильно его любит. — Зннаешь, в книгах часть это мгновение называют "маленькой смертью", — вдруг заговорив вновь, Юичиро сжимает ладонь у основания, усиливая ласку интенсивностью движений. —...М-мм.. Что? — он старается следовать ходу мыслей брата, теряясь в переизбытке ощущений. Всё вокруг чуть размывается в его глазах, заставляя на пару мгновений поникнуть, переживая постыдное от интенсивности мгновение разрядки, смущение от увлажнившейся ниже живота всей кожи и ладони брата. — Я не согласен, знаешь, — выждав, когда помутневший взгляд Муичиро станет более осознанным, он продолжает. Разглядывает капли спермы, растягивая между пальцев, — Ничто не может сделать тебя более живым, чем это, не так ли? Он вязнет в тишине и неловких раздумьях, гадая, что ждёт его брат на необычное настроение подобного вопроса. Когда пульс выравнивается, подутихает в груди, а его волосы освобождаются от хватки, он позволяет себе прилечь обратно, потянув Юичиро за собой. Странное, нежное мгновение наполняет любовью и теплом его отчуждённое сердце, позволяет ощутить впервые за долгое время что-то сводящее живот своей интенсивностью. — Оставайся, — шепчет Юичиро, обрамив ладонью округлую щёку младшего брата, повернув его лицом к себе. Жест Муичиро встречает взаимностью, продолжает желанным, долгожданным поцелуем: жарким и влажным, больше дотягивающим до обмена слюной. Они прижимаются ртами друг к другу, стараясь урвать себе как можно больше, словно уже в спину дышит возможность вновь расстаться на неопределённый промежуток. Ещё мгновение после этого поцелуя они просто дышат друг другу в лицо, обхватывая в объятиях всё, до чего придётся докоснуться. — У меня есть обязанности, как у столпа, — мягко объясняет Муичиро, глядя в глаза брату с наджедой, с отчаянием, что он его поймёт, что не отвергнет вновь. — Оставайся, — Юичиро повторяет, ища в темноте его ладонь и переплетая пальцы. — Я буду навещать. Их долгое, повисшее после этих слов молчание, не рушит даже ночной ветер. Хочется сомкнуть глаза на время, а потом очнуться, осознав, что всё это был долгий, страшный сон. Юичиро бы предпочел, чтобы каждое потрясение в его юной жизни было просто сном, просто мгновением, которое напугало его и заставило осознать с новой волной, как ценимо присутствие каждого родного человека рядом. Муичиро, наверное, даже не догадывается, что он для него каждая падающая звезда, каждая вставшая ровно чаинка в чашке, каждый лепесточек с "любит-не любит?", каждая.. Они больше ничего друг другу не говорят. Муичиро старается его утешить, прижимая к себе, старается не плакать от тихих всхлипываний у самого уха, пока силы совсем не покидают их, по очереди. Тихая мольба продолжается ещё пару мгновений, сожаления об упущенных возможностях наполняют уставшую голову, пока сонный бред не сменяет их своей теплотой. Восход солнца не будит их сразу. Вернее, не будит его. Юичиро просыпается, когда тёплого, родного тела рядом уже нет, как и следов его присутствия. Он держится ладонью за грудь, гадая, отчего становится больнее, чем это было в первый раз. Терзаясь, видит свёрток у входа, на нём — славный цветок, будто это последнее, что осталось от родного брата в доме. Внутри тяжко стягивается узел от переизбытка самых горьких чувств, ногти глубоко впиваются в кожу плеч, пока он страдающе осматривает своё тело: даже не оставил на нём ни единого следа перед тем, как вновь уйти... Он не может сидеть так вечно. На ладони остаётся странное, перманентное ощущение липкости от высохшей спермы, тех живых следов, с которыми ему не хочется расставаться именно так. Новое письмо, свежий цветок и болезненная, щемящая его сердце печаль. И по-прежнему, словно по наитию, без изменений и воспоминаний о ком-то или о чём-то, он заставляет себя продолжить спать в одиночестве, есть в одиночестве, жечь для теплоты поленья, мирясь с крахом судьбы, с одиночеством, которое накрывает бедное юношеское сердце беспросветной пеленой.