Гранит науки

Кристальный зимний воздух врезался в лёгкие, как лезвие. Над Токио, укрытым серым одеялом смога, небо было пронзительно-синим, а снег на склонах горы Такао хрустел под ботинками с тем чистым, упругим звуком, который невозможно услышать в городе. Две фигуры медленно продвигались вверх по узкой, петляющей тропе, оставляя за собой цепочку следов на девственно белом покрове. — Я до сих пор не понимаю этой… логики, — Ген, щеголявший в дизайнерской зимней куртке, которая явно была создана для модных показов, а не для реальных восхождений в горы, громко вздохнул, выпуская облако пара, которое тут же растворилось в морозном воздухе. — В Сибуе есть хоть какой-нибудь концепт-стор. Или даже этот жуткий «Донки Хо́те». Я лично видел там, в отделе с садовыми принадлежностями, камни. Гладкие, белые, очень медитативные. Заплатил бы – и всё. Зачем нам нужно карабкаться на эту… — он сделал паузу, с презрением окинув взглядом крутой, обледеневший склон, — …обледеневшую кочку, чтобы лично откапывать из-под снега какой-то булыжник? Мне кажется, кто-то просто страдает от недостатка приключений на свою пятую точку. Сенку, закутанный в практичный и немаркий технический пуховик тёмного цвета, даже не обернулся. Его внимание было полностью приковано к навигатору на запястье, который показывал координаты нужной точки. — Это не «булыжник», — поправил он, его голос звучал ровно, без намёка на одышку, хотя подъём становился всё круче и круче. — Это конкретный тип гранита с уникальными включениями слюды. Его нет в продаже. Он нужен мне для калибровки нового лазерного спектрометра. Погрешность магазинных образцов слишком высока для моих задач. А я не привык работать с неточными данными. — Погрешность, — фыркнул Ген, с трудом переступая через замёрзший корень дерева, торчащий из-под снега. — У меня погрешность в выборе времяпрепровождения сегодня просто зашкаливает. Я мог бы сейчас сидеть в тёплом баре в Роппонги, потягивать дорогой виски и смотреть, как богатые туристы делают глупости. А вместо этого я здесь, рискую сломать шею ради твоего… гранита. Ты хоть представляешь, сколько стоит моё время? Я мог бы сейчас заключать выгодные сделки или сниматься для обложки журнала. — Приблизительно в семь раз больше, чем аренда того спектрометра, — не моргнув глазом, парировал Сенку, не отрываясь от навигатора. — Но если ты сломаешь шею, твоя часовая ставка упадёт до нуля. Так что смотри под ноги. Это экономически невыгодно для нас обоих. Я не хочу потом тратить время на твоё лечение. Ген издал звук, средний между хохотом и стоном, выражая весь спектр своих чувств. — Боже, ты невыносим. Ты даже в горах говоришь, как бухгалтер. Может, хоть признаешься, что тебе просто нравится со мной гулять? Романтическая зимняя прогулка на лоне природы, всё такое? Я не против, знаешь ли. Просто скажи прямо. Хотя бы ради приличия. Сенку наконец оторвал взгляд от навигатора и посмотрел на Гена. Его щёки розовели от мороза, а очки слегка запотлели от перепада температуры. Выглядел он, несмотря на ворчание, на удивление довольным. — Романтическая прогулка подразумевает добровольное участие обеих сторон и отсутствие сугубо утилитарной цели, — заявил он с убийственной искренностью, развеивая все надежды Гена на романтику. — Это экспедиция. Ты — мой носильщик и страховка. В данном случае, ты — ресурс. — Страховка? — Ген театрально поднял бровь. — От чего? От падения камня на меня с неба? Я что, твой личный громоотвод? — В том числе. И от медведей. В горах всякое случается. — Медведей?! — Ген остановился как вкопанный, его глаза расширились от ужаса. — Ты не шутишь? Здесь водятся медведи? Я точно подписывался на это приключение? — Статистическая вероятность крайне мала, — Сенку уже шёл дальше, не оборачиваясь, его шаги были уверенными и целеустремлёнными. — Но не равна нулю. А твоя реакция и физическая форма теоретически могут отвлечь хищника на достаточно долгое время, чтобы я смог спастись. В науке важна любая возможность для выживания. Ген несколько секунд молча смотрел ему вслед, его лицо выражало самое чистое, неподдельное возмущение и предательство. — Знаешь что? — наконец выдохнул он, бросаясь догонять Сенку, его голос звучал возмущенно. — Когда медведь будет меня есть, я последним своим вздохом скажу ему, где ты прячешь свой самый дорогой кофе. Это будет моя предсмертная месть за все мои страдания. — Угроза принята к сведению, — безразлично ответил Сенку, уже присев на корточки у небольшого скального выступа и счищая снег с камней, отыскивая нужный образец. — Теперь помолчи. Мне нужна тишина, чтобы найти нужную текстуру. Я ищу гранит, а не сокровище. Ген замер рядом, скрестив руки на груди, и с преувеличенным обречением наблюдал, как Сенку с помощью увеличительного стекла изучает каждый камень с серьёзностью криминалиста на месте преступления, словно от этого зависело будущее всего человечества. И, к собственному удивлению, вдруг поймал себя на мысли, что замёрзшие пальцы, морозный ветер и абсурдность всей этой ситуации того стоят. Ради этого сосредоточенного выражения лица, этой тихой одержимости, этого искреннего азарта в глазах, который появлялся только тогда, когда Сенку стоял на пороге маленького, личного открытия, которое он ценил больше, чем мировое признание. — Ладно, — тихо пробормотал он, больше для себя, чем для Сенку. — Но за этот чёртов гранит ты мне покупаешь самый большой стейк в Токио. И тот виски из Роппонги. И вообще всё, что я захочу. Слышишь? Сенку не ответил. Он был полностью поглощён поиском. Лес сгущался с каждой минутой, становясь всё более мрачным и зловещим. Небо, ещё недавно пронзительно-синее, которое они видели над Токио, превратилось в свинцово-серую, безрадостную массу, предвещающую скорую бурю. Редкие снежинки, лениво кружившиеся с утра, словно в замедленной съёмке, превратились в плотную, колючую крупу, которая безжалостно била в лица, забиваясь за воротники, слепя глаза и затрудняя дыхание. Хруст свежего снега под ногами сменился глухим, увязающим шуршанием — они шли по пояс в свежей, неподъёмной пороше, каждый шаг давался с огромным трудом. — Ну вот и отлично, — голос Гена, обычно наполненный сарказмом, иронией и самоуверенностью, теперь звучал приглушённо, устало и даже немного испуганно. Он шёл за Сенку, буквально наступая на его следы, стараясь хоть как-то экономить силы, используя его как живой снегоочиститель. — Прекрасный вечер. Чудесная прогулка. Свежий воздух. Я теперь окончательно и бесповоротно уверен — твой дурацкий камень совершенно не стоил того, чтобы подвергать себя такому риску. Мы могли бы сейчас быть в тепле и безопасности. Сенку не отвечал. Он продолжал упрямо пробиваться вперёд, низко наклонив голову против яростного ветра, его плечи были напряжены, а шаг – механическим. Очки, которые он обычно так ценил за их способность улучшать зрение и защищать глаза, были давно убраны в карман, так как полностью покрылись толстым слоем наледи, превратившись в бесполезный кусок пластика. Он то и дело останавливался, сверяясь с GPS-трекером на запястье, но экран уже залепляло мокрым снегом, а сигнал становился всё более прерывистым, показывая бессмысленные цифры. — Эй, гений! — Ген окликнул его, едва перекрывая усиливающийся вой ветра, который казался зловещим предзнаменованием. — Твой навигатор ещё что-то показывает, кроме красивых графиков и непонятных символов, или мы уже официально заблудились в этой ледяной пустоши, и никто никогда нас не найдёт? Сенку остановился, собрав последние силы, с силой стряхнул налипший снег с устройства и прикрыл экран щитком руки, пытаясь хоть что-то разглядеть. Его пальцы в тонких, промокших перчатках заметно дрожали от холода и усталости. — Сигнал… пропадает, — наконец произнёс он, и в его голосе впервые за весь день прозвучала не уверенность, а плохо скрываемая тревога, граничащая с паникой. — Мы должны были уже выйти к ручью, который был нашим ориентиром, но его не видно. Вероятно, мы отклонились от маршрута. Вероятно, нам конец. — «Вероятно»? — Ген фыркнул, но в его насмешке уже не было прежней силы и уверенности, только усталое раздражение и страх. — Грандиозно. Просто грандиозно. Меня съест медведь не где-нибудь, а в самой глухой дыре префектуры Токио, и мой скелет будут искать весной, когда растает снег. И всё из-за какого-то чёртового камня для прибора, который ты, скорее всего, сам же и сломаешь через неделю, увлёкшись новым экспериментом. — Прекрати немедленно, — резко обернулся к нему Сенку, его лицо было бледным, как полотно, а глаза, обычно такие уверенные и привыкшие к точности и расчёту, сейчас панически метались по заснеженной чащобе, пытаясь отыскать хоть какие-то знакомые ориентиры, но безуспешно. — Истерика не улучшит ситуацию. Нам нужно искать укрытие. Сохраняй спокойствие. — Укрытие? — Ген скептически окинул взглядом густой, заснеженный лес, который казался бесконечным и безжалостным. — Что, присядем под этой ёлкой? Выглядит очень уютно. Особенно если учесть, что через час нас полностью занесёт снегом, и мы превратимся в две ледяные статуи. Ветер, словно в подтверждение его слов, завыл с новой силой, взметая в воздух целые облака снежной пыли, которые окутывали их, словно саваном. Видимость упала почти до нуля, мир сузился до нескольких метров вокруг них. Сенку замолчал, сжав губы в тонкую, напряжённую линию. Он понимал, что Ген, как это ни прискорбно, прав. Они не просто заблудились, они попали в настоящую метель, и их лёгкая, городская экипировка была совершенно не рассчитана на такие экстремальные условия. Они были обречены. Он вдруг почувствовал, как его руку с силой сжимают. Это был Ген. Он стащил свою модную, но совершенно бесполезную в такой ситуации кожаную перчатку и теперь держал его за локоть, его пальцы были ледяными на ощупь, но хватка — твёрдой и решительной. — Слушай меня внимательно, — сказал Ген, и его голос, к удивлению Сенку, неожиданно утратил всю истерику и жалобы, став жёстким, командным и собранным. — Твои навороченные гаджеты и научные знания нам больше не помогут. Так что хватит паниковать и смотреть на меня, как потерявшийся ребёнок. Дай мне свой рюкзак. — Зачем? — автоматически спросил Сенку, всё ещё не в силах полностью совладать с нарастающей паникой и тревогой, чувствуя себя совершенно беспомощным. — Потому что ты дрожишь как осиновый лист на ветру, а мне ещё есть, что терять в этой жизни, — рявкнул Ген, уже сам стаскивая с него рюкзак и накидывая его поверх своей куртки, словно защищая от непогоды самое ценное сокровище. — Теперь иди за мной. И не отставай ни на шаг. Понял? — Но… куда? — растерянно спросил Сенку, беспомощно глядя на него. Впервые за долгое время, возможно, впервые в жизни, он чувствовал себя не гениальным учёным, обладающим безграничными знаниями, а потерявшимся, испуганным ребёнком, нуждающимся в защите. — Туда, — Ген ткнул пальцем в, казалось бы, совершенно непримечательную часть леса, где сквозь бушующую метель угадывался чуть более тёмный, размытый силуэт. — Видишь? Скала. Скорее всего, там есть хоть какое-то углубление, где можно переждать бурю. Двигаться дальше в такой видимости — самоубийство. И, не дав Сенку ничего возразить, он потащил его за собой, пробиваясь сквозь глубокие сугробы с новой, какой-то злой энергией, черпая её, казалось, из самого отчаяния. Он шёл вперёд, проклиная всё на свете – Сенку, гранит, гору, метель, медведей, но его рука никогда не отпускала крепко сжатую руку Сенку, словно боясь потерять его в этом безумном, белом вихре. И в тот момент Ген, со всей своей показной брюзгливостью, цинизмом и склонностью к сарказму, оказался единственной точкой опоры в этом сходящем с ума, ледяном мире.  Ген, словно верный поводырь, не отпуская руки Сенку, почти тащил его за собой, яростно пробиваясь сквозь разъярённую метель, которая, казалось, пыталась их поглотить. Снег с остервенением бил в лицо, словно тысячи мелких иголочек, ослепляя глаза и затрудняя дыхание. Ноги увязали по колено в рыхлой, нетронутой целине, каждый шаг давался с невероятным усилием, требуя мобилизации всех оставшихся сил и воли. — Видишь? — почти закричал Ген, его голос сорвался на хрип от напряжения, усталости и ледяного ветра, но в нём прозвучала долгожданная нотка облегчения и надежды. Он что было сил тряхнул рукой вперёд, в белое, непроницаемое марево, словно пытаясь прорвать завесу снега и отыскать спасение. — Я же говорил! Скала! Она там! Сенку, с трудом переводя дыхание, с каждым вдохом чувствуя, как лёгкие обжигает мороз, напряг зрение, вглядываясь в непроглядную даль. Сквозь кружащуюся снежную пелену, словно видение, постепенно начал проступать тёмный, неровный выступ, словно огромный, спящий зверь. Они сделали последний отчаянный рывок, спотыкаясь о коварно скрытые под снегом корни деревьев и острые камни, и с облегчением вывалились в небольшое, но неожиданно глубокое углубление у подножия скалы, словно попав в спасительный карман. Ветер здесь ощутимо стихал, превращаясь в гулкий, но уже не такой сокрушительный рёв, давая им возможность, наконец, перевести дух и осознать, что они выжили. Пока. — Боже… — выдохнул Сенку, с благодарностью прислоняясь спиной к холодному, шершавому камню, словно пытаясь впитать в себя его стойкость и непоколебимость, и отчаянно пытаясь отдышаться. Он весь дрожал, словно осиновый лист на ветру, его тело била мелкая дрожь, а одежда промокла насквозь от растаявшего на ней снега, превратившись в сковывающий движения ледяной панцирь. Ген, тяжело дыша, отер рукавом залепленное снегом лицо, с которого неумолимо капала вода, размазывая грязь и оставляя мокрые следы. — Ладно, не раскалывай мне тут сердце своей бурной благодарностью, — проворчал он, стараясь сохранить свой фирменный саркастический тон, но без привычной язвительности, в его голосе сквозило неприкрытое облегчение. Его взгляд оценивающе скользнул вдоль тёмной, нависающей скалы, выискивая лучшее, наиболее защищённое от ветра и снега место. — Здесь всё равно сильно задувает. Надо найти что-то потеплее. Эй. Он внезапно замолчал, словно наткнулся на невидимую преграду, всматриваясь вглубь узкой расщелины, куда почти не долетали колючие снежинки, защищённые от бушующей непогоды массивным выступом скалы. — Что? — обеспокоенно спросил Сенку, чувствуя, как его сердце снова начинает тревожно колотиться в груди, предчувствуя что-то необычное. — Иди сюда, — Ген, не говоря больше ни слова, снова крепко схватил его за рукав и потянул за собой в манящую темноту. Узкий, едва заметный проход между двумя огромными, замшелыми скальными плитами вёл чуть вглубь, словно приглашая в секретное убежище, обещая хоть какую-то защиту от безжалостной стихии. И там, в полумраке, скрытом от посторонних глаз, смутно угадывался… чёткий, неестественно прямой угол, словно вырезанный чьей-то умелой рукой. Угол, явно созданный не природой, а руками человека. Сердце Сенку на мгновение замерло, пропустив удар, а затем забилось с удвоенной силой, предчувствуя невероятное открытие. Неужели это то, о чём он подумал? Неужели здесь есть… Они осторожно пролезли ещё немного вперёд, с трудом отодвигая колючие ветки низкорослого, цепкого кустарника, упрямо росшего прямо на скале, словно охраняя вход. И тогда они её увидели. Небольшая, почерневшая от времени, ветров и дождей бревенчатая хижина, словно вросшая в скалу, став её неотъемлемой частью, слившись с окружающим ландшафтом. Одно окно было наглухо заколочено грубым деревянным щитом, словно за ним скрывалась какая-то страшная тайна, второе, крошечное и круглое, просто завешано каким-то потрёпанным, истлевшим брезентом, пропускающим внутрь лишь слабый луч света. Дверь, массивная и тяжёлая, сделанная из грубых, необтёсанных досок, висела на одной проржавевшей петле, жалобно скрипя на ветру, приоткрывшись ровно настолько, чтобы внутрь намело небольшой, сверкающий сугроб. — Ничего себе… — прошептал Ген, его голос, словно по волшебству, избавился от сарказма и злости, наполнившись искренним изумлением, тихим благоговением и неподдельным интересом. Они молча, словно заворожённые, подошли к двери, не смея нарушить царящую вокруг напряжённую тишину. Ген упёрся в неё плечом, с невероятным трудом отодвигая тяжёлое полотно по наметённому снегу, прилагая нечеловеческие усилия. Скрип старых, проржавевших петель был оглушительным, режущим слух, в давящей, зловещей тишине их укрытия, словно голос из прошлого. Внутри хижины пахло сыростью, пылью веков, холодом и старой, прогнившей древесиной, перемешанной с запахом диких животных, словно здесь обитали призраки прошлого. Было темно, неуютно, сыро, но… невероятно тихо и спокойно, словно они попали в другой мир. Ветер доносился лишь как отдалённый, приглушённый стон, словно жалуясь на свою бессильную ярость. Луч фонаря, который Ген дрожащими руками достал из кармана, с трудом выхватил из густого мрака грубый деревянный пол.  — Обалдеть, — на этот раз выдохнул уже Сенку, его научный мозг, подобно мощному процессору, мгновенно приступил к анализу окружающей обстановки, регистрируя каждый мельчайший нюанс, каждый элемент этой загадочной постройки. — Вероятно, охотничья застава. Или временное убежище для лесников. Заброшенная, судя по общей ветхости и отсутствию признаков жизни. Но конструкция, как ни странно, выглядит довольно устойчивой, несмотря на свой почтенный возраст. Ген, не дожидаясь его выводов, уже проворно оказался внутри хижины, энергично сбрасывая с себя налипший снег, словно стряхивая с себя груз усталости, страха и негативных эмоций. Он огляделся вокруг, оценивая обстановку с привычным сарказмом, но в его глазах мелькнуло неподдельное любопытство. — Роскошные апартаменты, нечего сказать, — проворчал он, осматриваясь с нарочитой иронией. — Пять звёзд. Вид на бушующую метель просто захватывающий, ничего более живописного в жизни не видел. — Но в его голосе не было прежней злобы и раздражения, только лёгкая, почти ласковая насмешка. Он подошёл к массивной печке, потрогал её холодной рукой. — Дрова есть, как ни странно. Или ты и здесь будешь искать какой-нибудь уникальный тип гранита с идеальной кристаллической решёткой для розжига? Боюсь, тут подходящих образцов не найдётся. Сенку, наконец-то оправившись от пережитого потрясения и вновь обретя контроль над ситуацией, торопливо снял с плеч рюкзак и достал из него герметичный пакет с сухими спиртовыми таблетками, которые всегда предусмотрительно носил с собой на случай непредвиденных обстоятельств. — Здесь, — он протянул пакет Гену. Его руки всё ещё предательски дрожали, выдавая его переживания, но голос, к его облегчению, вновь обрёл привычную твёрдость и уверенность. — Это гораздо эффективнее и быстрее. Зажжём огонь и согреемся. Ген молча взял таблетки, и их замёрзшие пальцы ненадолго встретились в полумраке хижины. В тусклом свете фонаря лицо Гена казалось уставшим, измученным, но удивительно спокойным и умиротворённым. — Ну что ж, профессор, — произнёс Ген, тяжело опускаясь на сломанный ящик, служивший подобием табурета, у массивной печки и принимаясь за дело. Он ловко укладывал сухие ветки и поджигал спиртовые таблетки, проявляя неожиданную сноровку. — Похоже, наша романтическая зимняя прогулка заканчивается незапланированной ночёвкой в заброшенной избушке, затерянной в глуши. Как в каком-нибудь дурацком аниме. Только без горячего источника и красивых девушек с большими глазами, приносящих саке. Первый огонёк робко вспыхнул, освещая закопченные стены пляшущими тенями, создавая иллюзию тепла и уюта. Сенку, не говоря ни слова, опустился на корточки напротив Гена, протягивая окоченевшие руки к первому, живительному теплу. Он смотрел на Гена, на его сосредоточенное лицо, озарённое отблесками пламени, на его мокрые от растаявшего снега волосы, на его сильные и ловкие руки, искусно управляющиеся с огнём. В этот момент Ген казался ему не просто циничным и язвительным компаньоном, а настоящим спасителем, вытащившим его из ледяной бездны. Тепло, постепенно исходящее от старенькой печки-буржуйки, медленно, но верно начинало отгонять въевшийся в кости леденящий холод, заполняя тесное пространство хижины потрескивающим уютом и создавая иллюзию безопасности. Но это хрупкое спокойствие было недолгим, словно тонкий лёд, готовый в любой момент треснуть. Ген, только-только почувствовав долгожданное тепло, судорожно полез в карман своей промокшей куртки, словно от этого зависела его жизнь. — Связь… надо попробовать поймать хоть какую-нибудь связь… — забормотал он, словно заклинание, торопливо выуживая из кармана свой современный смартфон, казавшийся сейчас совершенно бесполезным куском пластика и металла. Экран устройства был покрыт мокрыми разводами от растаявшего снега, превратившись в мутное зеркало. Он с отчаянной надеждой, неистово тыкал в сенсорный экран дрожащим пальцем, но устройство предательски не реагировало на его прикосновения. — Чёрт! Замёрз совсем! Вырубился! Он вскочил на ноги, сжал телефон в озябших ладонях, отчаянно пытаясь согреть его своим теплом, словно пытаясь вдохнуть в него жизнь. Подошёл к покосившейся двери, затем к крошечному, зарешёченному окошку, за которым бушевала непроглядная белая тьма, словно мир перестал существовать. Задирал руку вверх, вниз, бессмысленно приседал, вставал на цыпочки — совершал абсолютно бесполезный, отчаянный ритуал современного человека, внезапно отрезанного от привычного мира, от всемогущей сети, без которой он чувствовал себя беспомощным и уязвимым. — Ну же… ну, хоть одна палочка… хоть значок экстренных вызовов… — его голос, обычно такой уверенный, насмешливый и самоуверенный, теперь звучал срывающеся, дрожащим шёпотом, на грани истерики и отчаяния. Он тряс телефон, словно провинившегося ребёнка, стучал им по ладони, надеясь на чудо. — Должен же быть хоть какой-то сигнал! Мы же не на луне, в конце концов! Это же двадцать первый век! Сенку, молча, сидел на сломанном ящике напротив печки, наблюдая за этой отчаянной, бессмысленной пантомимой с отстранённым выражением лица. Его собственный телефон, напичканный современными технологиями, он даже не доставал из рюкзака, прекрасно зная, что в этой глуши он бесполезен. — Ген, — тихо произнёс он, нарушая напряжённую тишину. — Хватит. Прекрати этот цирк. — Не мешай мне! — отмахнулся от него Ген, даже не взглянув в его сторону, не отрывая глаз от погасшего экрана. — Я почти… вот почти… видишь? Ничего! Опять ничего! Чёртово место! Чёртовы горы! Я же тебе говорил, что это была идиотская идея! В порыве отчаяния он с силой швырнул телефон на ближайшую груду старого, прелого сена в углу и схватился обеими руками за волосы, делая несколько бесцельных, нервных шагов по тесной хижине, словно загнанный в клетку зверь. — Нас здесь никто не найдёт! Мы пропали! Мы замёрзнем, умрём от голода… или меня съест тот самый чёртов медведь, о котором ты говорил! И всё из-за твоего идиотского… — Ген! — голос Сенку прозвучал резко, как удар хлыста, заставив того вздрогнуть, словно от неожиданного удара, и замолчать на полуслове. Он смотрел на него прямо, не отводя взгляда, его лицо в отблесках огня было серьёзным, спокойным и решительным. — Послушай меня внимательно. Сядь сейчас же. Ген замер на месте, тяжело дыша, словно после долгого бега. Он выглядел потерянным, испуганным и уязвимым, как маленький ребёнок, оказавшийся в незнакомом и опасном месте. — Сядь, — повторил Сенку мягче, стараясь смягчить свой тон. Ген, словно нехотя, медленно, на ватных ногах, опустился обратно на сломанный ящик, словно потеряв все силы. — Сейчас нет никакой связи, — сказал Сенку ровным, лекторским тоном, не терпящим возражений и не оставляющим места для сомнений. — И не будет, по крайней мере, до утра. Мы находимся в глубокой ложбине, окружённой высокими скалами и густым, непроходимым лесом. Радиоволны сюда просто не проникают, их блокируют естественные преграды. Тем более в такую экстремальную погоду. Метель создаёт дополнительную электростатическую помеху, которая глушит любой сигнал. Он сделал небольшую паузу, давая своим словам улечься в воспалённом мозгу Гена. — Тратить последние силы на панику и бесплодные попытки поймать несуществующий сигнал — иррационально, нелогично и чрезвычайно опасно. Ты только зря потратишь драгоценное тепло и кислород, необходимые для выживания. — Но… что же нам тогда делать? — голос Гена звучал приглушённо, почти с покорностью, совершенно несвойственной его натуре. — Ждать, — просто ответил Сенку, словно это было самым очевидным решением. — Метель стихнет к утру.  Он указал на печку, словно на алтарь, у которого можно было обрести спасение. — У нас есть укрытие. Есть источник тепла, пусть и скромный. Мы не промокли окончательно, что уже немало. В моём рюкзаке есть энергетические батончики и вода, достаточные на первое время. Наши шансы на выживание, при условии, что мы сохраним спокойствие и не будем растрачивать драгоценные силы на панику, стремятся к ста процентам. Ген молча смотрел на него широко раскрытыми от страха глазами. Казалось, тихий, уверенный, почти лекторский голос Сенку действовал на него лучше любого успокоительного. Он медленно, с трудом выдохнул, и напряжение, сковавшее его плечи, стало понемногу уходить, словно тающий снег. — Стремятся к ста процентам, а? — он с горьковатой, нервной усмешкой повторил его слова, пытаясь найти в них хоть каплю утешения. — Это твой научный способ сказать «всё будет хорошо»? — Это мой способ сказать, что мы не умрём, если ты перестанешь истерить и растрачивать ценную энергию, — поправил его Сенку, но в глубине его глаз мелькнула тень едва заметной улыбки, словно он понимал иронию ситуации. Он протянул Гену шоколадный батончик, словно спасительное знамение. — Ешь. И грейся. Ты опять дрожишь, как осиновый лист. Ген взял батончик, его пальцы на мгновение сомкнулись на пальцах Сенку. Ледяные. — Ладно, профессор, — он тяжело вздохнул, разворачивая обёртку, словно принимая неизбежное. — Поверим твоей статистике. Но если к утру метель не стихнет… — Стихнет, — перебил его Сенку с абсолютной, почти пугающей уверенностью. Он повернулся к огню, и тень от пламени снова скрыла его выражение лица, оставив его непроницаемым. — А теперь помолчи. Нужно экономить ресурсы. В том числе и голосовые. Ген не стал спорить. Он отломил кусок шоколада, запил его небольшим глотком воды из своего термоса и уставился на огонь, пытаясь унять дрожь и поверить в обещание Сенку. Тишину в тесной хижине нарушали лишь потрескивание огня в старенькой буржуйке, словно тихий шёпот, да завывание разбушевавшейся метели за тонкими стенами, словно дикий вой зверя, рвущегося внутрь. Шоколадный батончик и глоток воды немного приглушили чувство голода, но леденящий холод, пробирающий до самых костей, никуда не исчез, по-прежнему сковывая движения и лишая сил. Ген, сжавшись в комок на своём шатком ящике, дрожал мелкой, непрекращающейся дрожью, словно осенний лист на ветру. Он глубоко надвинул капюшон куртки на голову, прячась от холода, и обхватил себя руками, пытаясь сохранить хоть каплю тепла, но безуспешно. — Ч-черт, — его зубы отбивали дробь, словно играя на ксилофоне. — Кажется, я больше не чувствую своих ног. Это плохой знак, да? Обморожение, гангрена… Мы же все умрём, да? Сенку, который сидел напротив в сравнительно спокойной и невозмутимой позе, наблюдал за ним внимательным, изучающим взглядом, словно за подопытным кроликом. — Твоя одежда промокла насквозь, — констатировал он без каких-либо эмоций в голосе, словно озвучивал научный факт. — Она не сохраняет тепло, а, наоборот, отводит его от тела, только усугубляя ситуацию. Дрожь — это непроизвольные мышечные сокращения, чтобы выработать тепло, но они лишь истощают твои энергетические запасы, и без того ограниченные. — Спасибо, кэп, — пробормотал Ген, закатывая глаза в ответ на его бесстрастный анализ. — Очень помогло, блин. Теперь я мёрзну с полным пониманием физиологии происходящего, мне гораздо легче. Сенку проигнорировал его сарказм, словно не заметил его. Он на несколько секунд погрузился в молчание, как бы обдумывая сложное уравнение, а затем произнёс с той же невозмутимой, бесстрастной научной интонацией: — Есть способ более эффективный. Наукой давно доказано, что лучший метод согреться в экстремальных условиях с ограниченными ресурсами — это тесный телесный контакт. Раздеваться и делить одно одеяло на двоих. Тепло двух тел под одним изоляционным слоем сохраняется значительно лучше, чем по отдельности. Это аксиома. Ген перестал дрожать на долю секунды, застыв как громом поражённый и уставившись на Сенку в полном недоумении. — Что? — это было единственное, что он смог выдавить из себя, не веря своим ушам. — Ты прекрасно всё слышал, — Сенку уже поднялся с места и направился к груде старого, прелого сена в углу, которое, судя по всему, выполняло роль примитивной постели. Он быстро снял свой промокший пуховик, затем свитер, оставшись в относительно сухой термальной кофте, словно собирался приступить к операции. — Твоя мокрая одежда — это главная проблема. Её необходимо снять как можно скорее. Мы ляжем вместе, накроемся всем, что у нас есть, и просто переждём метель. Это логично, практично и научно обосновано. Ген продолжал смотреть на него, широко раскрыв глаза, словно пытаясь понять, шутит он или говорит серьёзно. Его мозг, обычно такой быстрый на язвительные комментарии и саркастичные замечания, на этот раз напрочь отказался функционировать, отказываясь воспринимать происходящее. Предложение Сенку звучало настолько абсурдно, дико и настолько… сенкушно-рационально, что он просто не находил подходящих слов, чтобы выразить своё изумление. — Ты… ты предлагаешь нам… обняться? — наконец выдавил он, с трудом подбирая слова. — Чтобы согреться? Это твой гениальный план спасения? — Я предлагаю использовать наиболее эффективный, с точки зрения термодинамики, метод сохранения тепла и поддержания энергетического баланса, — поправил его Сенку, даже не дрогнув бровью, уже расправляя на сене своё одеяло-спасатель, которое он предусмотрительно взял с собой. — Раздевание необходимо для устранения мокрого слоя, отводящего тепло. Совместное использование изоляционного материала значительно увеличивает КПД. Это базовые принципы выживания в экстремальных условиях. Он произнёс это с такой серьёзностью, с какой обычно рассказывал о квантовой механике, словно предлагал решить сложнейшую задачу. Ген молчал ещё несколько долгих секунд, переваривая услышанное, а затем с его губ сорвался сдавленный, нервный смешок, переходящий в почти истерический. — Боже мой. Ты совершенно невозможен, Сенку, — он провёл рукой по лицу, пытаясь унять смех и абсурдность ситуации. — Ладно. Хорошо. Отлично. «Базовые принципы выживания». — Он с видимой неохотой, но решительно поднялся с шаткого ящика и начал стягивать с себя мокрую, промёрзшую куртку, чувствуя, как холод пробирает до костей. — Только знай, если ты заснёшь и начнёшь читать мне лекцию о коэффициенте теплопроводности или о молекулярном движении, я тебя придушу этим одеялом. Обещаю. Через пару минут они, пыхтя и уворачиваясь от колючих стеблей, устроились на жёстком и колючем ложе из прелого сена. Сенку, как всегда, предусмотрительно, лёг спиной к Гену, приняв строго рекомендованную позу «ложек» для максимального теплового обмена, словно позируя для учебника по анатомии. Ген, всё ещё бормоча что-то невнятное о «сюрреализме происходящего» и «научно-обоснованной близости», был вынужден придвинуться вплотную, обхватив его за талию, чтобы натянуть на обоих прохудившееся одеяло. Первые мгновения были неловкими и напряжёнными, словно они участвовали в каком-то нелепом экзамене. Ген лежал застывшим, боясь пошевелиться, боясь нарушить хрупкое равновесие. Но затем… затем он почувствовал это. Тепло. Исходящее от спины Сенку, оно медленно, но верно начало растекаться по его собственному замёрзшему телу, словно волны, смывающие ледяную корку. Дрожь, сковывавшая его, постепенно стала утихать, отступая перед этим живительным теплом. — Ну? — раздался спокойный, ровный голос Сенку в темноте, нарушая тишину. — Научно доказанный метод работает? Ген фыркнул, но прижался к его спине чуть сильнее, почти инстинктивно, пряча лицо в мягкую ткань его кофты, словно ища уюта. — Молчи, учёный, — пробормотал он, но уже беззлобно, с оттенком усталой нежности. — Просто грейся. И скоро его дыхание стало ровным и глубоким, а ледяные пальцы наконец-то расслабились, согретые теплом другого человека, теплом, которое оказалось куда более ценным, чем любая научная теория. Снаружи всё так же выла метель, её вой казался отдалённым и менее пугающим, но внутри их импровизированного кокона из одеяла и сена было тихо, безопасно и, о чудо, по-настоящему тепло. Самый невероятный и логичный способ согреться.  Тишина, воцарившаяся в тесной хижине, теперь уже не была гнетущей, напряжённой и пугающей, а, напротив, казалась почти мирной, умиротворяющей и даже какой-то уютной. Её нарушали лишь мягкое потрескивание дров в печке, словно тихий шёпот, завывание ветра за стенами, словно дикий вой зверя, и их собственное ровное, спокойное дыхание, словно мерный ритм жизни. И в этой необычной тишине паника окончательно отступила, исчерпав себя, уступив место глубокой усталости, смирению с неизбежным и странному, новому, неожиданному чувству — что они вдвоём, плечом к плечу, против бушующей стихии — это не так уж и страшно, как казалось вначале. Напротив, в этом ощущалось какое-то странное единение, взаимная поддержка и даже своеобразное приключение.  Ген, наконец-то согревшись и почувствовав, как приятная тяжесть сна начинает медленно, но верно сковывать его глаза, почти задремал. Его дыхание стало ровным и глубоким, лицо уткнулось в тёплую спину Сенку, а руки, полностью расслабленные, безвольно легли на его талию. И вдруг он почувствовал нечто странное, совершенно неожиданное. Сенку, обычно застывавший в одной позе, словно статуя, неподвижный и невозмутимый, слегка пошевелился. Это было не обычное движение, чтобы устроиться удобнее, а какой-то… намеренный, осторожный жест. Его спина, плотно прижатая к груди Гена, будто бы прогнулась чуть сильнее, словно отвечая на его прикосновение. Затем последовал едва уловимый, но отчётливый жест — он слегка потёрся затылком о подбородок Гена, словно ласковая кошка, ищущая внимания. Ген, почувствовав это, лишь приоткрыл один глаз, но не подал виду, что проснулся.  «Показалось», — решил он, списывая всё на усталость и сонное забытьё. Но через мгновение пальцы Сенку, лежавшие поверх его руки, осторожно, словно боясь спугнуть, начали двигаться. Нежно, почти неуверенно, он начал водить кончиками пальцев по его костяшкам, лёгкое, исследующее прикосновение, от которого по коже Гена пробежали мурашки, вызывая волну предвкушения. Ген замер, полностью проснувшись мгновенно. Его собственное дыхание застряло где-то в горле, не давая вырваться наружу. Это было… совершенно ново. Сенку никогда не был инициатором тактильного контакта. Он мог терпеть прикосновения, иногда даже, как казалось Гену, тайно наслаждался ими, но никогда не начинал первым, не проявлял инициативы. — Сенку? — тихо, настороженно прошептал Ген ему в затылок, не решаясь нарушить хрупкое равновесие момента. В ответ он почувствовал, как Сенку слегка вздрогнул, словно от неожиданного звука, но его пальцы не остановились. Наоборот, они стали смелее, увереннее. Теперь он не просто водил ими по его руке, а осторожно переплел свои пальцы с пальцами Гена, сжав их с неожиданной, но приятной силой. — Ты… спишь? — Ген попытался осторожно повернуть его к себе, чтобы увидеть лицо, но Сенку слегка сопротивлялся, оставаясь спиной, будто пряча своё лицо и выражение своих глаз. — Нет, — его голос прозвучал приглушённо, доносясь откуда-то из глубины одеяла, словно он говорил сквозь вату. — Это… продолжение термодинамического эксперимента. Ген фыркнул, не в силах сдержать улыбку, но в глубине груди у него что-то ёкнуло, вызывая странное, тёплое чувство. Он чувствовал, как учащённо бьётся сердце Сенку у него под рукой, словно пойманная птица. — Эксперимента? — он не смог сдержать лёгкой, хриплой усмешки, которая, тем не менее, не прозвучала язвительно. — И какая же гипотеза проверяется сейчас? Что от прикосновений твоего обычно ледяного пальца моё тело выработает дополнительных джоулей тепла? — Проверяется гипотеза о… влиянии тактильной стимуляции на субъективное восприятие температуры, — выдавил Сенку, и Ген почувствовал, как горит его ухо, выдавая его смущение. — Предварительные данные… пока что обнадёживают. Его рука медленно высвободилась из рукопожатия и, словно не решаясь, неуверенно поползла вверх по руке Гена, под самый краешек его футболки, чтобы осторожно коснуться обнажённой кожи на запястье. Прикосновение было всё ещё прохладным, но уже не ледяным, и от него по всему телу Гена пробежал разряд электрического тока, вызывая дрожь. — Боже мой, — прошептал Ген, уже без всякой тени насмешки или иронии. Его собственные руки инстинктивно сжали Сенку крепче, притягивая его ещё ближе, словно боясь, что он снова ускользнёт. — Ты это серьёзно? Ты сейчас, в этой заброшенной хижине, посреди бушующей метели, решил провести мне практический семинар по… по чему это вообще должно быть? — Я… я не знаю, как это иначе начать, — честно признался Сенку, и в его голосе впервые прозвучала уязвимость, чистая, незащищённая и трогательная.  Его пальцы снова крепко замкнулись на руке Гена, теперь уже не исследуя, а цепляясь, словно ища опору.  — Я просто… хотел прикоснуться. Без всякой причины. Без науки. Он наконец перевернулся к нему лицом, и Ген увидел его глаза в тусклом свете тлеющих углей. Его лицо было алым, глаза огромными и тёмными, полными стыда, страха и чего-то такого, что заставило сердце Гена сделать неожиданное сальто. — Это… некорректно? — тихо спросил Сенку, и его взгляд дрогнул, словно ища подтверждения или опровержения. Ген не ответил словами. Он ответил действием. Он наклонился и осторожно, но уверенно поймал его губы в нежный поцелуй. Это был не тот  поцелуй, к которому он привык, не требовательный и страстный. Это был медленный, тёплый, безмолвный ответ на его робкую, неловкую попытку сблизиться, приглашение к чему-то большему. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дух, Ген прижал лоб к его лбу, ощущая его горячее дыхание. — В следующий раз, — прошептал он, его дыхание смешалось с дыханием Сенку, создавая единый поток воздуха. — Просто скажи «обними меня». Без всяких дурацких гипотез и экспериментов. Договорились? Сенку медленно кивнул, и на его губах дрогнула крошечная, счастливая улыбка, осветившая его лицо. — Договорились. Гипотеза подтверждена. Ген поцеловал его ещё раз, глубоко и лениво, чувствуя, как последние остатки напряжения, скованности и страха тают под этим тёплым, нежным прикосновением. Усталость, накопившаяся за долгий день стресса, холода и пережитого страха, накрыла его тяжёлой, тёплой волной, словно мягкое одеяло. Его веки вновь стали невыносимо тяжёлыми, а сознание начало медленно, но верно плыть, унося его в царство сна. Последнее, что он ощутил, — это лёгкое, едва заметное движение губ Сенку в ответ на его поцелуй и его предательски учащённое сердцебиение под своей расслабленной ладонью. — Спи, — прошептал Ген, его голос уже был полон дремоты, слова тонули в неге сна, обвивая его руками и нежно притягивая к себе, словно желая удержать в этом моменте покоя. — Всё… завтра… Его дыхание почти сразу стало глубоким и ровным, тело полностью обмякло, полностью расслабившись в объятиях долгожданного, заслуженного покоя. Он погрузился в глубокий, спокойный сон. Но Сенку не мог уснуть. Тепло тела Гена, его доверчивая, приятная тяжесть, ощущаемая на его спине, ровное дыхание у самого уха — всё это действовало на него как сильнейший катализатор, пробуждая что-то внутри. Научно-обоснованная необходимость в тепле, которая так рационально руководила им ранее, давно сменилась на нечто иное, совершенно новое — тёплое, тревожное и волнующее, пульсирующее где-то глубоко внизу живота. Его собственное тело, обычно такое послушное и подконтрольное, вдруг восстало против него, словно живя своей жизнью. Каждая клетка будто кричала о том, что той близости, которую он сам же и инициировал, было катастрофически мало. Он лежал неподвижно, боясь пошевелиться, боясь разбудить Гена, который так сладко спал, наконец-то обретя покой. Но его разум, обычно такой дисциплинированный, собранный и рациональный, внезапно заработал с бешеной скоростью, лихорадочно выдавая одну за другой самые постыдные, волнующие и откровенные картинки, которые только мог создать его мозг. Он чувствовал каждую выпуклость мышц Гена через тонкую ткань его футболки, ощущал каждое его теплое дыхание на своей коже. И он больше не мог терпеть. Сначала это было едва заметное, осторожное движение — он прижался к Гену чуть сильнее, словно пробуя воду, на вкус. Ген во сне лишь глубже зарылся лицом в его шею, словно ища уюта, и тихий, сонный стон вырвался из его груди. Этот звук, такой тёплый, непроизвольный и полный доверия, ударил Сенку прямо в пах, заставив его тихо ахнуть от неожиданности и желания. Его прежняя осторожность начала таять, растворяясь без следа в нарастающем, всепоглощающем желании. Его рука, лежавшая поверх руки Гена, медленно, миллиметр за миллиметром, начала двигаться. Он осторожно разжал пальцы и провёл ладонью вниз по его предплечью, чувствуя под пальцами упругий рельеф мышц, затем медленно двинулся вверх, под самый краешек рукава футболки, чтобы коснуться горячей кожи его плеча губами, оставив мокрый след. Ген снова заворчал что-то нечленораздельное во сне, словно от неудобства, но не проснулся. Наоборот, он инстинктивно прижался к его прикосновению, словно к источнику тепла, ища в нём спасения от холода. Это стало последней каплей. Все барьеры, все страхи, все рациональные доводы и научные объяснения рухнули под натиском этой животной, всепоглощающей потребности, которая вдруг охватила его целиком. Сенку осторожно перевернулся, оказавшись лицом к лицу со спящим Геном. В полумраке хижины, освещённой лишь тусклым светом тлеющих углей, черты его лица казались удивительно мягкими, размытыми и беззащитными. Сенку замер на мгновение, просто глядя на него, на его чуть приоткрытые губы, на длинные, тёмные ресницы, отбрасывающие тени на его щёки. Потом он медленно, словно боясь спугнуть, наклонился и прижался губами к его шее, прямо под челюстью. Это уже не было нежным, исследующим прикосновением. Это был голодный, влажный поцелуй, с лёгким, но ощутимым прикусыванием. Его руки, дрожащие от нетерпения и желания, потянули вниз подол его собственной футболки, а затем и футболки Гена, жаждая почувствовать кожу к коже, стереть последние границы. Ген зашевелился, его дыхание сбилось, стало прерывистым. Он всё ещё был на грани сна и реальности, не до конца понимая, что происходит. — Сен… ку…? — его голос был хриплым и спутанным, словно он только что проснулся от долгого сна. — Молчи, — прошептал Сенку ему в кожу, его собственный голос звучал чужим, низким и полным неконтролируемого желания. — Просто… молчи. Его руки уже были между ними, расстёгивая пряжку на его штанах с нетерпеливой, дрожащей поспешностью. Он больше не думал о последствиях, о возможной неловкости, о том, что будет утром, когда они проснутся. Было только здесь и сейчас. Тепло их тел, теснота старого, колючего сена, тлеющие угли в печурке и всепоглощающая, дикая потребность быть к нему как можно ближе, стереть все границы, раствориться в этом тепле и силе. Он снова поймал губы Гена в новом поцелуе — уже не нежном и робком, а властном, требовательном, полном того самого неконтролируемого влечения, которое он всегда так тщательно подавлял и прятал глубоко внутри. И на этот раз Ген ответил ему уже полностью проснувшимся, осознанным взаимностью. Его руки, ещё вялые от сна, вдруг обрели невероятную силу и уверенность, впиваясь в бёдра Сенку и прижимая его к себе ещё крепче. Научные термины, логические цепочки и все его прежние рациональные доводы окончательно испарились из сознания Сенку, уступив место простым, primal ощущениям — теплу, желанию и взаимному влечению.  Сенку уже не просто хотел. Он жаждал, и эта жажда, долго скрываемая под слоями логики, стыда и научного самоконтроля, наконец вырвалась на свободу с силой прорвавшей плотины. Его поцелуй перестал быть просьбой, став приказом. Он впился в губы Гена, заставляя их раскрыться, его язык был настойчивым, властным, не оставляющим места для сомнений или возражений. Руки Сенку блуждали по телу Асагири, задирали футболку, ловили бусинки сосков, чуть прикусывая. На каждый укус раздавался стон, невольно срывающийся с губ Гена.  Ген попытался было ответить ему привычной дерзостью, попытался перехватить инициативу, оттолкнуть его, вернуть прежний ход событий, но Сенку был беспощаден. Он резко оторвался от него, его глаза в полумраке горели тёмным, почти незнакомым огнём, который Ген видел в нём впервые. — Я сказал, молчи, — его голос был низким, вибрирующим, и эта вибрация отзывалась где-то глубоко в животе у Гена, заставляя его тело реагировать помимо воли. Одной рукой он уверенно прижал запястье Гена к сену над его головой, не давая ему вырваться. — Сегодня ты ничего не решаешь. Сегодня решаю я. И вместо того чтобы сопротивляться, как он обычно делал, когда его пытались подчинить, Ген… расслабился. По его телу пробежала долгая, тёплая, капитулирующая дрожь, и тихий, сдавленный стон вырвался из его груди — это был не протест, а чистейшее, ни с чем не сравнимое облегчение. Его взгляд, обычно такой насмешливый, дерзкий и уверенный, теперь был затуманенным, полным покорного ожидания и лёгкого страха. Он всегда был сильным, всегда был тем, кто диктует правила, но в этом — в этом моменте полного отдания себя кому-то другому, в ощущении чужой неоспоримой силы — была своя, запретная, пьянящая сладость. Ободрённый таким неожиданным отказом от сопротивления, Сенку склонился к его шее. Но теперь его прикосновения были не робкими и исследующими, а властными и требовательными. Он кусал и целовал нежную кожу у ключицы, оставляя на ней красные, болезненные отметины, чувствуя, как под ними ускоренно бьётся пульс Гена. Его свободная рука скользнула под его футболку, ладонь грубо и жадно провела по животу, по горячей грудной клетке, задевая чувствительный сосок. Ген ахнул, его тело непроизвольно выгнулось дугой, словно от удара тока. Ещё один стон, уже громче, более разбитый и откровенный, сорвался с его губ. — Сенку… чёрт… — это прозвучало как хриплый шёпот, больше похожий на мольбу, чем на протест. — Тихо, — отрезал Сенку, не останавливаясь, не замедляя темпа. Он приподнялся, чтобы одним резким движением снять с него футболку, и его движения были резкими, полными целеустремлённости и нетерпения. Он сбросил и свою, и когда их голая кожа наконец соприкоснулась, оба застонали — один от животного, первобытного удовлетворения, другой — от переполняющего ощущения подчинения, уязвимости и огненной вспышки, пробежавшей по коже. Сенку снова прижал его к сену, его вес, обычно такой лёгкий, теперь казался Гену невыносимо тяжелым и пьянящим. Он смотрел на него сверху вниз, его дыхание было частым и горячим, словно он только что пробежал марафон. — Ты мой, — прошептал он, и это не было вопросом, ищущим подтверждения. Это было заявление. Констатация факта. — Сегодня ты полностью мой. Ген в ответ лишь закинул голову назад, обнажая горло в немом жесте полной, безоговорочной капитуляции, его глаза были закрыты, а губы приоткрыты в ожидании. Его собственная рука, та, что была свободна, беспомощно вцепилась в колючее сено рядом, пальцы судорожно сжали жёсткие стебли. Ещё один прерывистый, сдавленный звук вырвался из его груди, когда Сенку опустил голову и взял в рот его сосок, лаская его языком и слегка покусывая, вызывая у Гена новую волну дрожи. Вид его такого — сильного, дерзкого Гена, раскинувшегося под ним, покорного, пылающего, полностью отдавшегося его воле — сводил Сенку с ума, подстёгивая его желание. Его терпение окончательно лопнуло. Его движения стали резче, требовательнее, уже не оставляя сомнений в его намерениях. Он быстро избавил их обоих от оставшейся одежды, не снимая с Гена властного взгляда, и когда наконец коснулся его, уже твёрдого и горячего от возбуждения, Ген громко, сдавленно вскрикнул, впиваясь пальцами в его предплечья. Его бёдра дёрнулись, совершенно непроизвольно, ища трения, контакта, чего-то большего. — Да… вот… — выдохнул Ген, и это было больше похоже на протяжный стон, его голос срывался, теряя всякую браваду и прежнюю уверенность. — Сенку, пожалуйста… Но Сенку не торопился. Он наслаждался моментом, своей новообретённой властью, ощущением полного контроля. Он медленно, почти мучительно, водил рукой по его внутренней поверхности бедра, заставляя того содрогаться от каждого прикосновения, а затем, наконец, коснулся его, уже твёрдого и влажного от возбуждения. Ген застонал глубоко, низко, животно, пытаясь приподнять бёдра, ища желанного, но Сенку легко прижал его обратно, не давая добиться желаемого. — Лежи смирно, — приказал он, и в его голосе звучала сталь, не оставляющая места для возражений. Его пальцы сомкнулись вокруг него, нежно, но властно, исследуя и возбуждая. — Я сам решу, когда ты будешь готов. И Ген, полностью сломленный, подчинился.  Он лежал, весь пылающий и дрожащий, его мышцы напряглись до предела, словно стальные канаты, а из груди вырывались тихие, беспомощные стоны каждый раз, когда пальцы Сенку скользили по его члену, нащупывая самый чувствительный участок, проводя большим пальцем по блестящей от влаги капле на головке. Он был на грани, на самой грани, его дыхание стало частым и прерывистым, как у загнанного зверя, всё тело молило о пощаде и продолжении одновременно. — Прошу… — это было почти неслышно, лишь хриплый выдох, полный отчаяния, боли и всепоглощающего желания. Услышав это, Сенку наклонился к его уху, его горячее дыхание обжигало чувствительную кожу. — Кого ты просишь? — прошептал он губами по самой мочке, в его голосе звучал вызов и жажда. — Тебя… — выдавил Ген, его сознание уже плавало где-то далеко, всё тело было одним сплошным проводником жгучей боли и неистового наслаждения. — Сенку, прошу, хватит… я не могу… это слишком… Это было всё, что ему было нужно. С одобряющим, низким, утробным рычанием Сенку наконец уступил. Его движение было резким, уверенным, словно он наконец нашёл то, что искал, заполняющим всё пространство, отнимающим дыхание. Ген вскрикнул — громко, не стесняясь, вкладывая в этот звук всю свою боль и удовольствие, и его ноги инстинктивно обвились вокруг его поясницы, притягивая его глубже, ещё глубже, пятки упёрлись в его ягодицы, не давая ему отступить ни на миллиметр, фиксируя их в этом диком, первобытном танце. Ген кончил, а Сенку лишь усмехнувшись резко развел его ноги, и, собирая естественную смазку с члена, резко вставил два пальца, сразу проходясь про простате.  — Сенку! Ах… — вскрикнул Ген, ощущая боль, которая прошла сразу же, как пальцы начали двигаться в нем.  Асагири запрокинул голову, сдерживая стоны от удовольствия и оголяя белоснежную шею, что была помечена следами зубов Сенку. Длинные пальцы вновь входили и выходили, раздвигая его и растягивая, дрожь Гена была все больше заметна с каждым проникновением, но, добавив третий палец, Ген сжал губы и закрыл лицо рукой, сдерживая стоны, будто кто-то за этой стеной их услышит. Сенку, увидев это, резким движением убрал его руку, и очерчивая скулы, которые так хотелось сейчас укусить, Сенку открыл большим пальцем рот, и просунул туда ещё два.  — Не смей сдерживаться, — приказал ему Сенку, на что тот ответил ему стоном.  Поняв, что Ген достаточно готов, Сенку приставил головку ко входу и чуть помедлил, смотря на реакцию Гена. Тот же смотрел на него со слезами в уголках глаз. Вытащив пальцы, что протянули нитку слюны, он резко схватил Асагири за шею, придушивая и так же резко вошел до упора. Послышался глухой стон от Гена, рука, все так держащая его шею немного расслабилялась и опять сжималась, не давая Гену уходить в беспамятство.  Дальше не было ни намека на нежность, ни следа былой осторожности. Сенку двигался в нём с неистовой, незнакомой силой, каждый толчок был приказом, подтверждением его власти, его доминирования. Он смотрел в глаза Гена, которые были полны слёз — слёз от переполняющих ощущений, от боли и удовольствия, и видел в них не боль, а экстаз полной, добровольной капитуляции. Звуки, которые издавал Ген, уже не были членораздельными — это были хриплые, прерывистые стоны, вырывавшиеся на каждом выдохе, смешанные с именем Сенку, с проклятьями, с мольбами, которые теряли свой изначальный смысл, превращаясь в чистый звук наслаждения. — Чей ты? — рычал он ему в губы, словно пробуя на вкус, совмещая каждый свой мощный толчок со словом, чувствуя, как тело под ним содрогается в унисон, откликаясь на каждое его движение. — Твой! — выдыхал Ген, его голос срывался на фальцет, слёзы катились по вискам и растворялись в колючем сене, смешиваясь с потом. — Твой, Сенку, твой, полностью, боже… мой… Он был близок, Сенку чувствовал это по судорожным сокращениям его тела, по его дикому, потерянному взгляду, который смотрел куда-то в потолок. Одной рукой он прижал его запястье, словно боясь, что тот ускользнёт, а другой схватил его за бедро, меняя угол, находя ту самую точку, которая заставила Гена закричать по-настоящему, громко и бесконтрольно, выплёскивая наружу всё, что скопилось внутри. И когда финальная волна накрыла их обоих, это было не просто удовольствие. Это было завоевание и добровольная капитуляция. Падение в бездну и одновременный полёт к звёздам. Ген кричал, его тело выгнулось в немой, судорожной дуге, а затем обмякло, полностью разбитое и опустошённое, словно выжатый лимон. Сенку рухнул на него, чувствуя, как бешено колотится под ним его сердце, словно пытаясь вырваться из груди. Они лежали так несколько минут, оба покрытые липкой испариной, их дыхание постепенно выравнивалось, переплетаясь. Воздух в тесной хижине был густым и сладким от запаха секса, пота и землистого аромата сена. Первым нарушил эту оглушающую тишину Ген. Его голос был хриплым и разбитым, но в нём звенела странная, счастливая усталость, смешанная с облегчением. — Чёрт возьми, учёный… — он слабо провёл рукой по его вспотевшей спине, его пальцы дрожали, но в них была нежность. — Где этому ты научился? В секретной лаборатории? Или у тебя был тайный наставник? Сенку медленно приподнялся на локтях, глядя на него. Тот самый огонь в его глазах уже погас, сменившись привычной задумчивостью, но в глубине всё ещё тлели угли пережитого. Он мягко, почти нежно, провёл большим пальцем по его мокрому от пота виску, смахивая выступившую слезу. — Это… эмпирическое знание, — ответил он серьёзно, возвращаясь к своему привычному стилю, но в голосе сквозила лёгкая усмешка. — Спонтанно полученное в ходе эксперимента. Ген рассмеялся — тихим, счастливым, немного обессиленным смехом, который прозвучал в тишине хижины как самая прекрасная мелодия. Он потянулся и лениво, медленно поцеловал его в уголок губ, оставляя лёгкий, нежный след. — Ну что ж… — его веки уже медленно смыкались, силы окончательно покидали его, унося в объятия сна. — Надеюсь, ты будешь… продолжать свои исследования. Очень… продуктивно. Он прошептал это последнее слово, уже почти засыпая, и на его лице осталась лёгкая, довольная улыбка. 

***

Утро было ясным и морозным. Метель, наконец-то отшумевшая, оставила после себя ослепительно белый, нетронутый покров, искрящийся под слепящим зимним солнцем, словно бриллиантовая россыпь. В хижине было холодно, огонь в буржуйке давно погас, оставив после себя лишь горстку стылого пепла. Сенку проснулся первым. Его сознание медленно возвращалось из объятий сна, и вместе с ним пришла память о прошлой ночи. Вспышки страсти, своей собственной ярости, своей… почти жестокости. Он помнил хрипы Гена, его покорное, податливое тело, свои пальцы, вцепившиеся в его горло, чтобы заглушить его крики, чтобы почувствовать его абсолютную власть над ним. Эти воспоминания обжигали его изнутри. Его взгляд упал на шею Гена, всё ещё мирно спящего рядом, словно невинный ребенок. И он замер, содрогнувшись от внезапного, леденящего ужаса. На бледной коже, контрастируя с ней, отчётливо проступали тёмные, синеватые отпечатки его пальцев, да не только на шее, по всему ему телу были красные следы от засосов и укусов.  Сенку отпрянул, как от огня, его тело охватила дрожь. Его желудок сжался в тугой, тошнотворный узел. Он с трудом сглотнул комок в горле, его руки задрожали, словно у паралитика. Он, всегда так тщательно всё контролирующий, всегда держащий эмоции под замком, перешёл все мыслимые и немыслимые границы. Ген пошевелился, потянулся, словно пробуждаясь от долгого сна, и медленно открыл глаза. Он поморщился, садясь, и потёр шею, словно пытаясь снять назойливый зуд. Его пальцы наткнулись на болезненные следы, и он замер, встретившись взглядом с Сенку. Тот сидел, прижавшись спиной к холодной стене, его лицо было бледным, как мел, а глаза полными неподдельного ужаса и раскаяния, словно у загнанного зверька. — Ген… — голос Сенку сорвался на едва слышный шёпот. Он с трудом заставил себя говорить, каждое слово давалось с неимоверным усилием. — Прости. Я не… я не должен был. Это вышло из-под контроля. Я не думал… Он говорил торопливо, сбивчиво, его слова путались, как клубок ниток. Он видел, как Ген касается синяков на своей шее, и готов был провалиться сквозь землю, лишь бы избежать этого стыда.  Ген просто сидел, глядя на Сенку с лёгким, сонным недоумением, а потом… потом на его губах появилась медленная, растянутая, почти дразнящая ухмылка. Он провёл пальцами по синякам, словно изучая их, как учёный изучает редкий артефакт, и странный, довольный блеск появился в его глазах, предвещая что-то новое. — Прости? — наконец произнёс он, и его голос был хриплым от сна, но тёплым, мягким, обволакивающим. — За что? Сенку смотрел на него, не понимая. Его мозг, привыкший к логике и расчётам, отказывался воспринимать эту реакцию. — За… это, — он беспомощно ткнул пальцем в сторону его шеи, не зная, как ещё выразить своё раскаяние. Ген фыркнул, откинулся на сено, которое ещё хранило остатки ночного тепла, и потянулся так, что суставы хрустнули, словно пробуждаясь к новой жизни. — О, это, — он сделал вид, что только сейчас понял, о чём идёт речь, и его ухмылка стала шире, наглее. — Не извиняйся. Вышло из-под контроля? — Он засмеялся, коротко и тихо, словно делясь тайной. — Сенку, это был самый лучший секс в моей жизни. Теперь Сенку смотрел на него так, будто тот говорил на неизвестном, инопланетном языке. Его мозг отказывался обрабатывать эту информацию. — Но… я… я чуть не задушил тебя, — выдохнул он, не в силах поверить в эту странную, нелогичную реакцию. — Ты сделал всё идеально, — поправил его Ген, его ухмылка стала шире, наглее, глаза заблестели озорным огнём. Он приподнялся на локте и посмотрел на Сенку с тем самым хищным, голодным блеском в глазах, который обычно сводил его с ума, вызывая бурю эмоций. — Сила, давление… всё было точно рассчитано. Никакой реальной опасности, только чистейшее, дикое ощущение, — он облизал губы, словно пробуя их на вкус, и добавил тише, — Я обожаю терять контроль. Но только с тобой. Потому что я знаю, что твой гениальный мозг даже в самые дикие моменты всё равно всё просчитывает. Даже то, как меня придушить, не убив. Он помолчал, наслаждаясь эффектом, который его слова произвели на Сенку, видя, как тот бледнеет ещё сильнее. — Так что не извиняйся. — Его голос стал тише, интимнее, словно они делились секретом. — Лучше скажи, когда повторим? А то я уже соскучился по твоим… экспериментам. Сенку продолжал сидеть в ступоре, его разум отказывался обрабатывать эту информацию, строя новые, невероятные гипотезы. — Я подумаю, — Сенку ухмыльнулся, его настроение в тотчас стало лучше, поняв, что он не переборщил, а наоборот, Гену понравилось.  Ген встал усмехнувшись тому, как Ишигами быстро сменил эмоции на логичного и все продумывающего человека, будто не он только что извинялся как маленький ребенок. Ген с лёгкостью потянулся, словно на нём не было ни синяков, ни следов бурной ночи, и начал собирать свою одежду, которую Сенку так небрежно бросил. — Ну что, гений, двигаемся? — он бросил взгляд на Сенку, всё ещё сидящего у стены, словно изваяние, и добавил с улыбкой: — И не забудь свой камень. Всё-таки не зря же мы чуть не замёрзли ради него. Сенку улыбнулся и наспех начал одеваться.  — Да-да, менталист, я помню.