Время, чтобы довериться

Рид не говорил больше ни слова. Он просто сидел или лежал, делая вид, что дремлет или разглядывает потолок. Но Ви чувствовал его взгляд на себе, такой тяжелый, изучающий. Иногда Рид замечал, как Ви нервничает и суетится, и тихо хмыкал или едва заметно качал головой. Это было непрекращающееся издевательство, заставляющее Ви чувствовать себя словно раздетым. Целый день Ви сходил с ума от вынужденного безделья и напряженного ожидания. Он чутко улавливал каждый звук за дверью, замирал при малейших шагах в коридоре. Ви ждал, что дверь откроется и появится он. Что Курт войдет с тем же властным, уверенным видом, развеет эту неловкость, заберет все внимание на себя, может быть, даже каким-то образом защитит его от этого колючего, всевидящего взгляда Рида. Но дверь оставалась закрытой. Часы на тумбочке ползли с невыносимой медлительностью. Обед принесли все те же охранники, забрали пустые тарелки. Ужин - та же история. Курта не было. Через неделю ожидание сменилось глухой, тоскливой пустотой и обидой. Радость и смущение уступили место разочарованию и дурным предчувствиям. «Поиграл и бросил? Или просто перегорел?» - ядовитые мысли крутились в голове, не давая покоя. Он пытался гнать их прочь, злясь на собственную слабость, но они возвращались снова и снова, отравляя изнутри. Он лег на койку спиной к Риду, уставившись в голую стену, и пытался заснуть, чтобы хоть как-то убить время. Но сон не шел. Тело помнило каждое прикосновение, каждый шепот, а в ушах стоял навязчивый скрип кровати, который теперь казался не позорным, а самым желанным звуком на свете. — Что-то наш бунтарь сегодня притих. Весь день как на иголках мечется, а теперь слег. Интересно, с чем это может быть связано? Может, погода испортилась? — Отвали. Ви сжал зубы так, что заболела челюсть. Он вжался в стену, стараясь дышать ровно, но предательская дрожь пробежала по спине. Он знал, что любая реакция только подольет масла в огонь. — Да, конечно. Просто отвали. Обычно после такого совета все сразу перестают интересоваться. Ви чувствовал, как в горле встает противный, тугой ком. Глаза нестерпимо зачесались, предательски наполняясь влагой. Он моргнул, пытаясь сдержать это, и издал короткий, шумный всхлип, который тут же попытался заглушить, зарывшись лицом в подушку. — Может, тебя мучает совесть? Или, может, ты наконец осознал, в какую ситуацию ты сам себя загнал со своим внезапным увлечением? Слезы, горячие и яростные, вопреки всей воле выступили на глазах и впитались в ткань. Он зажмурился, пытаясь остановить их, но они текли сами, тихо и противно, от бессилия, стыда, непонятной тоски, которая разрывала изнутри. Он и сам не понимал, откуда эта дурацкая, детская эмоциональность. Ви сопел, стараясь дышать тише, борясь с рыданиями, которые рвались наружу. Он просто лежал, прижавшись к подушке, и молча, безнадежно плакал, ненавидя себя за каждую предательскую слезу. Наступила ночь. В комнате стало холоднее, тишина за стенами еще беспросветнее. Голова раскалывалась, виски сдавила тупая, ноющая боль. Глаза, красные и опухшие, нестерпимо зудели. Он чувствовал себя выжатым, опустошенным, но сон, желанное забвение, все не шли. Мысли, как назойливые мухи, возвращались к одному и тому же, загоняя в тупик бессилия. В конечном счете, он поднялся с койки и, пошатываясь, побрел в ванную комнату. Включил воду, ледяную, и умылся, пытаясь смыть с лица следы усталости и одутловатость. Потом поднял голову и посмотрел в мутное зеркало. Отражение выглядело ужасно. Бледное, осунувшееся лицо. Синяки под глазами, глубокие и фиолетовые, будто его кто-то избил. Взгляд пустой, потухший. Он смотрел на себя с легким отвращением. Простояв так еще несколько минут, он медленно приподнял край футболки. Взгляду открылись старые бинты, обвивающие бок. Ви прикоснулся пальцами к повязке в том месте, где скрывалась не до конца зажившая рана, подарок Рида. Сначала он просто надавил, слабо, пробуя. Потом сильнее. Острая, яркая боль пронзила тело, заставив вздрогнуть и задержать дыхание. Но он не остановился. Давил снова и снова, все сильнее, с каким-то исступленным, мрачным упорством, пока боль не стала невыносимой, выжигая из головы все мысли, все унизительные воспоминания, всю душевную боль, преобразуя ее во что-то простое, физическое и понятное. Он смотрел, как сквозь белые бинты медленно, но верно проступает алый цвет, расплываясь кровавой розой. И только тогда дыхание выровнялось. Внутренняя дрожь утихла. На смену хаосу в голове пришла пустая ясность. Он опустил футболку, скрыв доказательства своего мазохизма, и не удосужился даже как следует вымыть руки. Вернувшись к койке, он натянул тонкое одеяло прямо на голову, создав себе маленький душный кокон. Лег на бок, прижав колени к груди. И наконец-то уснул, но не от усталости, а от истощения, вызванного болью. Сон был тяжелым и без сновидений. Ви вырвали резко и грубо. Чья-то сильная рука трясла за плечо, настойчиво, почти безжалостно. Сознание возвращалось медленно, продираясь сквозь дебри болезненного сна. Ви пытался отмахнуться, протестующе замычал, но хватка лишь усилилась. Когда веки наконец разлепились, перед Ви расплывчатым пятном возникло знакомое лицо Курта. Но это был не тот уставший, почти нежный человек с той ночи. Его черты были искажены чем-то темным и напряженным, в глазах горели тревожные искры беспокойства и злости. Силы будто выкачали. Ви двигался заторможенно, мир плыл и качался. Он с трудом сфокусировал взгляд, пытаясь понять, что происходит, почему этот взгляд такой суровый. — Ви, вставай! Курт, не церемонясь, схватил его за руки и с силой усадил на край койки. Движение было резким, и от этого голова закружилась сильнее. Прежде чем Ви успел что-то сообразить, Хансен уже вцепился в его футболку. — Отстань же ты… Но Курт проигнорировал этот нелепый лепет. Он с легким рывком стянул с него футболку через голову. Холодный воздух ударил по коже, заставляя покрыться мурашками. И только тогда, когда сознание Ви начало проясняться, отступая от дурмана, он сам увидел это. Все было в крови: штаны, простыня, одеяло, скомканное у его ног. На собственном животе и боку засохшие и свежие кровавые разводы, липкие и темные. Он замер, смотря на это с тупым, медленным ужасом, не сразу понимая масштабы. Курт не медлил, а действовал быстро. Сразу же принялся разматывать пропитанные кровью бинты. Он срывал присохшие участки бинта, не обращая внимания на то, что Ви вздрагивал и шипел от боли. — Что ты, черт возьми, натворил?! — прорычал он сквозь зубы, наконец добравшись до раны. Она была воспаленной, края разошлись, сочась кровью. Выглядело это свежо, ужасно и совершенно неестественно для заживающей раны. — Отвечай! Ви молчал, уставившись на свое изуродованное тело. Теперь он все понимал, и ему было нечего сказать. Движения Курта стали резкими, почти яростными, но при этом невероятно точными. Он схватил аптечку, стоявшую на тумбочке, и принялся за работу. Вата, пропитанная какой-то темной жидкостью, жгла огнем, заставляя Ви скулить сквозь стиснутые зубы, отворачиваться и всячески мешать процедуре. Хансен грубо схватил его, прижимая к матрасу, чтобы получить доступ к ране. Потом последовал укол обезболивающего, быстрый, резкий, после которого пульсирующая боль начала медленно отступать, сменившись онемением. И, наконец, тугие, давящие бинты, намотанные с такой силой, что дышать было тяжело. Все это полковник проделал в гробовом молчании. Ви чувствовал себя хуже некуда. Физическая боль была лишь фоном для жгучего опустошения. Он отчаянно хотел, чтобы его оставили в покое, чтобы этот унизительный спектакль закончился. Ви сжимал простыни, уставившись в стену, пытаясь отключиться, сбежать внутрь себя. И сквозь весь этот хаос пробивалась глупая, детская обида на Курта. Обида за то, что тот исчез. За то, что заставил чувствовать себя брошенным, ненужным, заставил сомневаться и в итоге сойти с ума. Ви понимал, что, вероятно, у полковника были дела, война, тысяча причин не прийти. Но осознание это было холодным и логичным, а в груди сидело что-то горячее, иррациональное и ранимое, что кричало: «Ты обещал! Ты был нужен, а тебя не было!» Он знал, что сейчас Хансен задаст вопрос, проведет этот чистосердечный разговор. Спросит, зачем он это сделал, а Ви не знал, что ответить. Не мог же он выпалить эту дурацкую, унизительную правду: «Я скучал. Думал, ты меня кинул». Это звучало бы как признание слабости, полная капитуляция. Гордость, израненная, но все еще живая, восстала против самой мысли об этом. Лучше молчать. Просто проглотить свой стыд и злость и сделать вид, что это был просто несчастный случай, что он задел рану во сне. Ви упрямо смотрел в сторону, в пол, в стену, куда угодно, только не на Курта. Он чувствовал на себе взгляд, который, казалось, прожигал кожу, доставляя дискомфорт. — Ну? — голос прозвучал низко и напряженно. В нем читалась не просто злость, а недоумение, смешанное с раздражением. — Я жду объяснений! Курт сделал шаг вперед. Ви инстинктивно отпрянул, ожидая грубости, резкости, но ее не последовало. Вместо этого Хансен медленно опустился перед ним на одно колено, чтобы оказаться на одном уровне. Движение было неожиданно мягким, почти ласковым. Он не касался Ви, лишь положил свою большую ладонь ему на колено. — Ви, — он произнес имя уже не так громко, а тише. — Посмотри на меня. Что случилось? И от этого внезапного изменения тона, от этой неподдельной, пугающей заботы что-то надломилось внутри, и вся защита, все напряжение, которое он так яростно копил, рухнуло в одно мгновение. Губы задрожали, он отчаянно зажмурился, пытаясь сдержаться. Тихий, сдавленный всхлип вырвался из груди, а за ним еще один. Ви попытался отвернуться, смахнуть предательскую слезу тыльной стороной ладони, сделав вид, что это все в порядке, но ничего не вышло. Слезы текли сами, тихие и горькие, оставляя мокрые дорожки на бледных щеках. Все, что он копил в себе эти дни: страх, обида, одиночество, вырвалось наружу. Поведение Ви явно вызвало у Курта смятение. Его гневная уверенность исчезла, сменившись растерянностью и настороженной тревогой. Он ожидал ярости, дерзости, лжи, чего угодно, но не этого тихого, искреннего отчаяния. — Эй-эй, — его голос стал еще тише, он сжал колено Ви чуть сильнее, пытаясь вернуть того в реальность. — Что ты? Не надо, все хорошо. Но его слова только заставили Ви всхлипнуть громче. Он весь сжался, пытаясь стать меньше, спрятаться. Плечи тряслись от беззвучных рыданий, которые он отчаянно пытался подавить. Курт замер в полной растерянности, глядя на этого внезапно сломленного, плачущего Ви. Он явно не знал, что с этим делать. Его ярость испарилась, уступив место чему-то более сложному. Ви отчаянно схватил край одеяла и попытался спрятать им лицо, но Хансен не позволил. Одной рукой он удержал его за подбородок, не давая уклониться. Другой рукой, медленно, почти неумело, стер слезы с щеки. Движение было непривычно нежным, будто Курт боялся сломать что-то хрупкое. — Успокойся. — Оставь. Просто уйди… Курт не убрал руку, он смотрел на Ви, на его вздрагивающее от попытки сдержать рыдания лицо, на мокрые ресницы. Для него, привыкшего к четким приказам, к боли, к тяжелым решениям, эта тихая эмоциональная буря была чуждой и непонятной. — Я не уйду, пока ты не скажешь, что происходит. Ви оттолкнул руку Курта и попытался подняться, но слабость заставила тут же шататься из стороны в сторону. Курт молча наблюдал за тем, как Ви скрылся за дверью ванной комнаты. Внезапно тишину разорвал спокойный, ровный голос с другой стороны комнаты. — Дай ему время, — произнес Рид, наблюдая за сценой с холодной, аналитической отстраненностью. — Он сейчас не в состоянии ничего внятно объяснить. Ты его только добьешь. Курт резко обернулся. По лицу пробежала тень чистой, немой ярости, а рука непроизвольно сжалась в кулак. На мгновение показалось, что он вот-вот сорвется с места, чтобы заставить этого наглеца замолчать раз и навсегда, силой, болью, чем угодно. Но внезапно он замер. Гнев все еще кипел в нем, но он был бесполезен. Бить было некого. Хансен выдохнул, провел рукой по лицу, и внезапно вся энергия покинула. Плечи слегка поникли. Молча он развернулся и опустился на койку. Пружины жалобно скрипнули под его весом. Курт сидел, уставившись в пол, спина была напряжена, а пальцы медленно сжимались и разжимались. Он не уходил, а просто сидел и ждал. Готовый в любой момент сорваться, но сейчас, подавляя в себе все инстинкты, он просто ждал. Прислушиваясь к тихим, приглушенным звукам из-за двери, за которой его сломленный, беззащитный Ви пытался собрать себя по кусочкам. — Ты! Что с ним случилось?! Говори! — А что же он сам не рассказал? Странно, а мне казалось, у вас такие доверительные отношения. Курт молчал, но по напряженной позе, по тому, как сжались кулаки, было ясно, что терпение на исходе. Глаза сузились, предупреждая об опасности. Рид вздохнул, сделав вид, что уступает. — Ладно, ладно. Не смотри так, я не виноват, что ты не видишь очевидных вещей. Он думал, что ты его использовал. Поиграл и забыл, — Рид пожал плечами, наблюдая, как эти слова медленно доходят до сознания Курта. — Ну знаешь, как обычно бывает. Получил, что хотел, и свободен. Зачем утруждать себя объяснениями? — Что? — вырвалось у него хрипло. — Из-за чего вся истерика? — Ну, если ты называешь истерикой неделю в тихом аду собственных мыслей, то да, — парировал Рид. Голос стал холоднее, теряя намек на шутку. — Он тут изводился. Не ел, не спал, метался. Ждал, что ты придешь хотя бы на минуту, чтобы обронить пару слов. Чтобы показать, что он не просто вещь, которую можно взять, а потом выбросить, когда надоест. Курт растерялся, не зная, что сказать. Он даже не предполагал, что всего неделя разлуки так сильно заденет Ви. — А он, видите ли, почему-то решил, что между вами что-то большее. Глупо, да? Наивно. Но что поделать, — Рид развел руками. — Вот он и дошел до такого состояния. Сам себя практически загнал в могилу от обиды. Романтично, не правда ли? Хансен сидел неподвижно, переваривая услышанное. Гнев на лице постепенно сменился недоумением, а затем странной, глубокой задумчивостью. Он смотрел в пол, но видел, казалось, совсем другое. Наконец он медленно поднял глаза на дверь ванной комнаты, за которой затихли все звуки. Тишина за дверью затянулась. Курт нахмурился, прислушиваясь. И тогда до него дошло, что укол должен был подействовать. Обезболивающее, которое он вколол, было с сильным седативным эффектом. Оно должно было не просто приглушить боль, а полностью отключить сознание. Он резко поднялся с койки. Все его предыдущие мысли отступили перед простой человеческой заботой. Курт не хотел, чтобы Ви уснул на холодном кафельном полу. Дверь была не заперта. Он толкнул ее плечом, и она бесшумно отъехала. Ви сидел на полу, прислонившись спиной к стене. Голова бессильно склонилась набок, глаза были полуприкрыты, а ресницы подрагивали. Он что-то бормотал себе под нос, бессвязные, обрывочные слова. Ви был на грани сна, полностью во власти лекарства. Курт замер на пороге, глядя на эту картину. Что-то в его груди сжалось, такое странное, непривычное чувство. Он медленно приблизился и опустился на корточки перед ним. Затем аккуратно, почти бережно, подсунул одну руку под спину, а другую под колени. Он легко поднял его на руки, тот слабо замычал, пытаясь сопротивляться, но движения были вялыми. Не глядя на Рида, молча наблюдающего за этой сценой, Хансен развернулся и вышел из комнаты. Он нес Ви по пустынным, тускло освещенным коридорам не в медблок, не в камеру для допросов, а в свои личные апартаменты. Курт уложил Ви на свою широкую кровать, снял с него окровавленную одежду и аккуратно накрыл чистым одеялом. После он проверил повязку, убедился, что кровь не сочится, затем поправил подушку. На мгновение рука задержалась на горячем, влажном лбу Ви, затем Курт резко отдернул ее, словно обжегшись. Не оглядываясь, он вышел из спальни, плотно прикрыв за собой дверь. Следующие несколько дней Ви провел в лихорадочном бреду. Ему то казалось, что он снова в той ледяной комнате, а по полу растекается алая лужа, то он видел перед собой Джеки, чье лицо растворялось в дымке. Кошмары сменяли друг друга, перемешиваясь с воспоминаниями о друзьях, боли, кровавых перестрелках. Он метался на простынях, бормотал бессвязные слова, иногда кричал во сне. Каждый раз, когда Ви ненадолго приходил в себя, он видел на тумбочке стакан с водой и таблетки, но в комнате никого не было. Сознание окончательно вернулось к нему только спустя три дня. Сначала он не понимал, где находится. Просторная комната с минималистичной обстановкой выглядела строго и лаконично. Повернув голову, Ви увидел его. Курт стоял в соседней комнате и чем-то занимался. Он был погружен в свои мысли и не слышал, как Ви тихо поднялся с кровати. Лихорадка и кошмары отступили, оставив после себя пустоту и легкую усталость. Ви молча подошел к Курту сзади, постоял несколько секунд, глядя на его широкую спину, а затем произнес просто, как ни в чем не бывало: «Привет». Курт вздрогнул так, что нож в его руке на миг замер в воздухе. Все тело мгновенно напряглось, готовое к атаке или защите. Он резко обернулся, и в глазах вспыхнуло удивление, смешанное с привычной настороженностью. Но, увидев Ви, стоящего перед ним бледного, но в ясном сознании, напряжение спало. Плечи опустились, а на суровом лице появилось редкое, почти неуловимое облегчение. — Привет, как себя чувствуешь? — Ощущаю себя как дерьмо, но вроде живой. Спасибо, что не дал мне загнуться. Они смотрели друг на друга несколько секунд в тишине, и в воздухе повисло все несказанное между ними напряжение. Безмолвие стало неловким, и Ви отвел взгляд, а пальцы нервно перебирали край собственной футболки. — Слушай, я обычно не такой… Не знаю, что на меня нашло тогда. Это все эти стены, тишина. В общем, прости за истерику и за все остальное. — Забудь. Это не имеет значения, ведь все уже позади. — Все равно спасибо. Наступила еще одна пауза, но на этот раз более спокойная. Курт слегка сдвинулся с места, словно колеблясь. Он медленно поднял руку, осторожно, почти неуверенно, словно задавая вопрос: «Можно?». Ви увидел этот жест краем глаза, затем замер на секунду, а после, не говоря ни слова, сделал шаг вперед. Сам прижался к его груди, уткнувшись лбом, обнял за талию. Он ластился, как изголодавшийся по ласке котенок. — Я больше не заставлю тебя чувствовать себя одиноко, — тихо, но твердо произнес Курт прямо у него над ухом. — Обещаю. Ви слабо улыбнулся, чуть отступив, чтобы разглядеть лицо полковника. В этот момент все стереотипы о нем как о грубом и жестоком вояке рухнули. — Еда уже готова. Садись. Он указал на простой, но крепкий деревянный стол, где через несколько минут уже стояла тарелка с горячей, ароматной едой: тушеное мясо с овощами, простой, но сытный прием пищи. Ви не заставил себя ждать. Он набросился на еду с волчьим аппетитом, поглощая ее быстро, почти не пережевывая, словно боялся, что ее отнимут. Голод, притупленный сначала болью, а потом лихорадкой, теперь набросился на него с новой силой. Он ел, не поднимая головы, целиком сосредоточившись на тарелке. Курт тем временем откинулся на спинку стула, взяв в руки кружку с дымящимся крепким кофе. Пока Ви ел, он краем глаза осматривал жилище Курта. Комната была такой же, как и ее хозяин: функциональной, строгой, без излишеств. Прочные стены, массивный стол, пара стульев. Ни картин, ни безделушек. Но на одной из стен все же висела старая, потертая карта района, истыканная пометками. Ви облизнул губы, чувствуя приятную сытость, но ему все еще хотелось чего-то особого. — Слушай, а есть ли у тебя что-нибудь вкусное? Ну, сладкое. — Не ем эту дрянь. Но для тебя поищу. — Слушай, Курт. У меня к тебе небольшая просьба… — Какая же? — Можно я ненадолго съезжу домой? Ну, в свою квартиру. Кот у меня там не кормленный уже не знаю сколько. Да и просто соскучился по своему углу. Курт замер. Его пальцы сжали кружку так, что костяшки побелели. Он смотрел куда-то мимо Ви, в стену. Молчание затянулось, становясь все более гнетущим. — Нет. Я не могу тебя отпустить. — Понятно. Значит, так и буду тут чахнуть. В четырех стенах… — Я не могу отпустить тебя одного, это слишком опасно. — А если не одного? Что, если ты поедешь со мной? Курт задумался, его пальцы медленно выстукивали ритм по столу. Он изучал Ви, его оживленное лицо, полное надежды, и эти чертовы глаза, которые светились от счастья. — Это нестандартное решение. Слишком много рисков, но я подумаю над этим. — Ну, спасибо, что хотя бы подумаешь. Но для Ви и этих слов было достаточно. Лицо озарила такая яркая, беззаботная улыбка, что Курт на мгновение застыл, завороженный. Казалось, вся комната стала светлее. В голове уже роились планы. Он представил свою уютную, заставленную хламом квартиру, залитую неоном с улицы, то как обрадуется кот. Затем он увидит друзей, расскажет им все, что с ним случилось. От этой мысли, от внезапно нахлынувшей радости, у него внутри что-то щелкнуло. Прошла неделя. Неделя странного, непривычного затишья. Ви жил в апартаментах Курта размеренной, почти мирной жизнью. Он больше не был заперт в четырех стенах. Иногда, когда задание было несложным и неопасным, Хансен брал его с собой. Они выезжали на окраины Догтауна, где ветер гулял свободно, принося с собой запах пыли. Ви сидел на пассажирском сиденье, опустив стекло и высунув руку наружу. Он ловил пальцами потоки воздуха, чувствуя, как они обтекают кожу, прохладные и быстрые. Это было простое, почти детское удовольствие, но после недель заточения оно казалось величайшей роскошью. Он закрыл глаза, подставляя лицо ветру, и впервые за долгое время чувствовал не страх и не ярость, а что-то похожее на свободу. Ограниченную, но свободу. Удивительно, но за все эти дни, глядя на огни Найт-Сити, куда он мог сбежать, у него не возникло ни малейшего желания это сделать. Мысль предать доверие Курта, ударить его в спину и исчезнуть в знакомых переулках слишком пугала. Вместо этого в груди поселилось теплое, тяжелое чувство привязанности. Он ловил себя на том, что всегда ищет взглядом фигуру Курта в толпе солдат, что его успокаивает звук знакомых шагов за дверью, что он ждет его возвращения с заданий, чтобы поделиться какой-то глупой новостью. Мысль об уходе, о том, чтобы снова стать одиноким наемником в бесконечной войне против всех, казалась пугающей и пустой. Он слишком привязался. Привязался к странной, неуклюжей заботе, к тому чувству безопасности, которое давало его присутствие. И теперь Ви казалось, что если он уйдет, то это будет больнее, чем любая смерть. Это будет медленное, мучительное угасание в одиночестве, в то время как здесь, в самом сердце лагеря врага, он чувствовал себя живым.