Ты остался человеком

      - Встать. Оглашается промежуточное решение.       Ген резко перестал слышать шуршание ручек студентов позади себя, а весь шепот стих из уважения к судье, что звонко стукнул молотком перед собой и уткнулся в листы.       Даже от матери не было слышно ни звука — блаженство в перемешку с ожиданием этих заветных...       - Поскольку господин Асагири-Ишигами является омегой...       Нет, блять, не этих «заветных» слов!       Ген даже не заметил за собой, как от этого болезненного словосочетания его лицо озарилось ненавистью в ту же миллисекунду: зубы скрипнули друг о друга, брови нахмурились, скулы от напряжения стали значительно более выраженными, и даже руки сжались в кулаки, но его адвокат заметила это явно быстрее всех и поспешила уложить свою ладонь на чужую, чтобы предотвратить опрометчивые слова, которые могли бы осложнить их ситуацию.       Судья тем временем не взирал на эмоции людей в зале, и лишь холодно и четко зачитывал результаты этого заседания — у него явно было время пропустить это через себя во время обдумывания решения, и сейчас он был не теплее глыбы в Антарктиде.       -...что, согласно действующему законодательству, признаётся обстоятельством, повышающим его уязвимость в ситуациях психологического давления и преследования, суд постановил следующее...       Асагири тут же выдохнул, каждой клеткой тела и мозга ощутив невозможное облегчение, медленно расползшееся по всем внутренностям трепещуще-приятным чувством.       - Ответчица, будучи в курсе уязвимого положения своего сына, преднамеренно использовала методы давления, рассчитанные именно на эту уязвимость: систематические унижения, попытки публичного опозорить, намеки на социальную неполноценность и непригодность. Её действия могут быть расценены не иначе как преднамеренная эксплуатация обстоятельств, усугубляющих страдания потерпевшего. Просим обратить внимание, что данный статус не умаляет дееспособности потерпевшего, и не в высшей степени влияет на окончательное решение. Это лишь обязывает суд учитывать повышенные риски причинения вреда его психическому и физическому здоровью со стороны лиц, злоупотребляющих иерархическими или родственными связями.       Каждое слово было гвоздём в крышку её ублюдской и неправдивой версии.       Что ж, если она хотела играть на поле «семейных разборок», то суд принял это к сведению, только вот в конечном итоге не в её пользу, а в пользу уголовного правонарушения с отягчающим обстоятельством. Всё как и планировалось!       - Итак, на основании изложенного, а также полагаясь на статьи двести двадцать два и двести двадцать три Уголовного кодекса, суд окончательно постановляет...       И тут он зачитал решение. Такое долгожданное, победное, ласкающее каждое нервное окончание истца, наконец добившегося своего: запрет на приближение, возбуждение уголовного дела, предстоящий суд о лишении родительских прав, компенсация пострадавшему — прямо фулл-комбо! И каждый пункт звучал полностью справедливо, правда, по мнению Гена, пока что ещё недостаточно по́лно, но он с удовольствием доведёт это дело до самой тюрьмы и лишения любых правомочий, чтобы она больше никому не смела портить жизнь.       Хотя на вряд ли она ещё когда-нибудь совершит такую же роковую ошибку, как в его детстве.       Когда молоток ударил в последний раз, в зале повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь прерывистыми, захлёбывающимися всхлипами матери, и слушать это было невыносимо противно, потому что на все десять миллиардов процентов ясно, что эти слёзы были не от вселенской печали. Она плакала не от сожаления того, что больше не увидится с сыном, и не от понимания того, что у нее могут отобрать дочь, — она плакала из-за разрушенной картинки и мысли, что её посадят. Ей жалко себя одну.       А Ген... Ген с диким облегчением разжал кулаки и поднял голову вверх, к резному белому потолку с красивым узором.        Ладони были влажными, прямо как в самом начале заседания, но дрожь в них была уже не от ярости, а от странного, головокружительного катарсиса — он точно вспомнил слово, сказанное психиатром, и это был самый сильный катарсис, испытанный им когда-либо. До такой облегченной дрожи в ногах и пота даже потрахушки не доводят!       Его адвокат тоже тихо выдохнула, поддержав всеобщее ликование, наступившее через несколько секунд, лёгким похлопыванием по плечу и теплым словом.       - Они учли абсолютно всё, господин. Поздравляю вас с беспрецедентной победой в этом суде! Я буду рада увидеться ещё, если понадобится моя помощь.       - Благодарю вас, это взаимно. Я обязательно обращусь к вам за помощью.       Чувство признания было тем, что он так долго искал.       Раньше он с трудом признавал, что является жертвой, и когда смог благодаря психиатру, то стало ощутимо легче, но и этого со временем стало мало, ведь сравнимо поднявшаяся самооценка не давала покоя: не хотелось быть жертвой обстоятельств или насилия, хотелось быть человеком, которого поняли, услышали, и чьих обидчиков признали виновными по всем фронтам. И вот теперь его признали не просто жертвой, и ни в коем случае не жалели, что он до чёртиков ненавидел, — его признали правым человеком, чья особая уязвимость под соусом правильно озвученных статей и обстоятельств обернулась фактором, требующим повышенной защиты со стороны государства, а не стала вновь каким-то несуразным недостатком. И государство, в лице этого сурового человека в мантии, эту защиту предоставило.       Не желая больше видеть никого из них, прочую работу с бумагами он оставил адвокату, пожав ей руку, поблагодарил судью, и, тут же развернувшись, быстрым шагом ринулся к дверям, распахнул их с лёгким скрипом, и со слезами радости на глазах уставился на Сенку, который повернулся от окна в сторону открытых дверей. Приняв в ответ ухмылку, в которой читалась похвала и довольство, парень налетел на Сенку с объятьями чуть ли не всеми четырьмя конечностями сразу.       - Ой! Ген, блять, осторожнее! Хах...я так полагаю, рамен в силе?       - Да, наш выигрышный рамен в силе!       - Поздравляю с победой.       - Что бы я делал без тебя... Сенку, я просто не могу поверить! Это ощущается чем-то невозможным.       - Ей-богу, Ген, живём в двадцать первом веке, суды — обыденное дело. Чему тут так радоваться...придурок.       Несмотря на острые слова с усмешкой, руки Сенку стискивали талию в объятиях, теплый взгляд скользил по двухцветной макушке и любимому лицу, губы растягивались в непроизвольной и искренней улыбке, которую, вроде бы, хотелось укрыть от прочих глаз, но она сама так и норовила появиться, когда перед ним стоял безоговорочно счастливый муж. И не было больше той страшной тени, которую ощущал Сенку, глядя на парня раньше: будто смотрел на его улыбку, но периодически ещё мерещелся тот ненавидящий взгляд, тусклое выражение лица и сгорбленная от вечных оков спина. Нет, сейчас все напротив — расслабленные плечи, ровная осанка, а в объятиях Ген падает уже не на грудь, а на плечо, потому что может без стыда позволить себе выпрямиться, не скрывая рост, и не пытается вечно показаться незаметнее.       Сенку стёр слезинки с синих глаз, и даже не возымел желания обернуться в сторону зала суда, где рыдала женщина, потерявшая всё, и даже больше.       Да и хер с ней — вообще по барабану на эту стерву! Он готов ликовать от того, что эти люди, принесшие столько боли его любимому каждой фиброй души человеку, будут так далеко и не застанут таких важных событий, как пол года нахождения его мужа в ремиссии, а затем год. Или таких, как их свадьба, или может когда-нибудь, в далёком будущем, появление ребенка в их небольшой семье. Они не будут провожать Гена к алтарю, не будут смотреть, как он задувает свечи на все свои предстоящие дни рождения, и не будут отмечать с ними семейные праздники, как повелось у ребят со стариками Сенку.       Их не будет нигде и никогда: ни на бумагах, ни на фотографиях, ни в воспоминаниях.       - Хочешь, возьмём сегодня что-нибудь новое в раменной? Хром говорил, что там завезли что-то новенькое.       - Раз уж такое дело, то точно стоит~ думаю, можно даже взять какой-нибудь коктейль с колой... ты ведь все равно отвезёшь меня домой, если я буду немного пьян, Сенку-чан?~       Состроив жалобный взгляд и поджав губки, Ген уставился на мужа, обнял за шею, и тому оставалось лишь закатить глаза и с непроизвольной улыбкой бросить:       - Пошли уже.

***

      Отведав вкусный рамен в любимом заведении, где Ген ещё разок во всех красках под аккомпанемент циничного юмора описал, как его раздражали театральные всхлипы матери, и как он сжимал руки борясь с дикой жаждой свернуть ей шею и переломать хребет, парни выдвинулись на машине к дому, и всю дорогу Сенку пришлось ехать в сопровождении громкого пения Гена под магнитолу, ведь он возомнил себя само́й Лилиан Вайнберг... но, стоит признать, получалось у него не так плохо, даже в ноты попадал.       По возвращении домой, Асагири отправился в душ вслед за мужем, и ещё добрых полчаса отмокал там после такого изнурительного дня: чистил зубы прямо под струями воды, использовал пенку, которую советовала ему лучшая подружка Лилиан, неспеша намыливал тело и волосы, будто вымывал с себя усталость, а не пот. И, вспоминая, как когда-то он стоял в этой же ванной в одной позе по десять, двадцать минут, и не мог найти в себе сил выключить воду, становилось приятно быть самим собой — таким сильным и стойким, имеющим силы больше, чем на просто включение и выключение воды, даже если когда-то это было целым достижением.       Чуть поддатый от алкоголя, выпитого за порцией рамена, Ген после душа стал ластиться к мужу, и Сенку оставалось только смириться с воркующим на груди парнем, пока он читает, а после выключения света — с тем, что его руку стиснули в теплом объятии и теперь не отпустят до самого утра.       А Ген так сильно сжимал его из-за ощущения беззащитности, только в хорошем смысле этого слова. Подумать только! Он, когда-то закрытый и отстранённый от всего внешнего мира, не желающий хоть как-то показывать уязвимость, сейчас лежит в чужих штанах и футболке даже без белья, чуть ли не слюни пускает от наслаждения, а ещё позволяет себе спокойно выпить рядом с кем-то и может пьяным, хоть и не в стельку, кимарить на чужой груди, зная, что его на вряд ли даже начнут лапать, хоть он и не будет против, откровенно говоря.       - Вот неймётся же тебе, придурку, лечь на меня...у нас если что две подушки на кровати, и одна из них — это не моя грудь! Нафига нужна кинг-сайз кровать и дорогущее постельное на неё, если мы постоянно спим на одной половине?!       - Кинг-сайз — это у тебя в штанах, если что, дорогой~ — Игриво промурлыкал у него на груди Ген, но затем чуть приподнялся и стукнул по кончику носа. — М-между прочим, ты тоже порой предпочитаешь мой живот вместо нормальной подушки! Не тебе мне тут... меня тут... терроризировать!       - Докатились... это редкое исключение, и я просил об этом не вспоминать... тц, с тобой, блин, не почитаешь нормально — я сбиваюсь.       - Разрешаю тебе не читать сегодня в угоду сну с самым...самым-самым любимым мужем! — Ген взял ладонью книгу, уложив палец на место сгиба, чтобы Сенку не потерял страницу, и отложил ее в форме «домика» буквами вниз на тумбу рядом.       - Ещё бы не разрешил...ладно. — Сенку щёлкнул кнопку на лампе, чтобы её выключить, и улёгся поудобнее.       Асагири напоследок смог лишь выдавить развязное, — Спокойной ночи, Сенку-чан~ — и смазанный поцелуй практически полностью мимо губ.       - Доброй. — Послышался ответ, вместе с которым рука Ишигами легла на поясницу парня, и Ген почти сразу провалился в сон.

***

      Глаза податливо открылись под действием чего-то неосязаемо мягкого, что бережно распахнуло веки, словно добродушно предлагая осмотреться в каком-то необыкновенном пространстве.       Ну, и зачем? Под ногами белым бело, вокруг — тоже. Нет ни пола, ни стен, ни потолка — никаких границ в этом мире нет, и даже свет непонятно откуда взялся, но в этом пространстве почему-то светло и под ногами всё-таки твердо. В прочем, долой физику, если оно итак работает.       «Сенку бы такой подход не одобрил» — пронеслось словно эхом, и Асагири усмехнулся, наконец, благодаря этой опоре под ногами, поворачиваясь на месте, чтобы осмотреть пустоту вокруг себя.       На секунду он подумал, что так выглядела бы его голова в момент приема таблеток — пустая и светлая, готовая меняться под новые условия и новые привычки...       По ощущениям он был тут совершенно один, но, стоило повернуться на триста шестьдесят градусов, как он увидел не так далеко от себя силуэт: совсем маленький для него, ста семидесяти пяти сантиметрового парня, но от чего-то знакомый.       От чего так казалось выяснилось буквально через несколько секунд, когда этот силуэт перестал быть просто маленьким пятном в совершенном пространстве, и Ген разглядел черты...        Чёрные, криво подстриженные волосы: с одной стороны топорщатся от того, что слишком коротки, с другой — свисают чуть ниже челюсти, и, если смотреть в профиль, то закрывают все, кроме выглядывающего кончика носа и небольшой части щёчки.       А ведь он помнит, как мать пыталась остригать его волосы в детстве, которые он любил. Он чувствовал себя в те моменты, готов поклясться, Рапунцель! Только у неё волосы становились каштановыми, а у Гена — седыми, хоть и не от ножниц вовсе, как то было в мультике.       Стресс — лучший колорист и парикмахер в его жизни.       Но, стоп. Если приглядеться, то ведь и вправду, у мальчика (как казалось парню) имелось несколько седых прядей и, парадоксально, — по одну сторону головы, как у него самого.       Асагири после того, как эта деталь бросилась в глаза, уверенно направился вперёд, прямо к этому мальчику, но при этом шёл довольно размерено и не принимал угрожающих поз, ведь, если он правильно понял, этот мальчик должен быть очень пугливым.       Таким же, как он в детстве.       Вблизи, когда этот мальчик повернулся, он увидел всё, словно в зеркале десятком лет ранее: тощий, в потрёпанной одежде, висящей на этих костях, как безразмерный балахон на вешалке; синяки на руках и щиколотках, на запястьях свежие красные следы от пальцев, шея в каких-то рваных красных пятнах с кровоподтёками, а глаза... глаза большие и красивые, но запуганные до ужаса и нервно бегают вокруг, пока брови в молебном жесте сведены к центру лба...       Это был он сам — в своем детском, но уже запятнаном теле. Без слез не взглянешь на картину перед собой, но Асагири сил хватило: его маленькая версия осмотрела свои изувеченные запястья, взглянула куда-то под трясущиеся ноги, и снова куда-то мимо ладоней.       Теперь он точно понял, что означает «не видящий взгляд».       - Это... это было что-то плохое... я-я не думал, что все произойдет так, я не хотел идти в ту комнату. Они все меня трогали...и входили внутрь... зачем... — Ещё толком не понимая, что с ним сделали, маленький Ген перевел перепуганный взгляд на себя постарше, словно ища ответов у него, и слезливо пробормотал под нос, обхватывая свои плечи. — Теперь у м-меня все болит...ч-что со мной происходит?.. это уже не в первый раз...       - То, что не должно происходить ни с одним человеком, а тем более — ребенком. Тебя насилуют. — Весьма прямо констатирует Ген, глядя на трясущееся, как осиновый лист, тело перед собой, и вместе с тем ощущая, как ломит собственные кости от этой вспыхнувшей по-новой боли. Но он слишком хорошо помнил, как нуждался тогда в ответах на такие простые и наивные, если смотреть с высоты его нынешнего опыта, вопросы.       - Почему?.. это всё только из-за того, что я омега?! Я знаю, что всем только это и не нравится! Я ужасно хочу домой, где ма—...       - Она не придет. — Как отрезал Ген, перебив. — Да и отец тоже... им сейчас нужнее деньги, чем ещё один голодный рот дома, так что ты сейчас не в приоритете, малыш.       Белое пространство качнулось, и между ними проплыл образ: сжатая в кулаке отца пачка купюр, отведённый в сторону взгляд матери, красная вывеска — такая же неразборчивая, какой её запомнил Асагири в тот самый злополучный день, и он до сих пор не мог её прочесть в этом эфемерном месте, основанном на его воспоминаниях. Только вот он, взрослый, уже не пугается этих отголосков прошлого, в то время как ребенок рядом тут же подшагивает к нему — то есть, кому-то, кто постарше и побезопаснее.       Когда этот образ проплыл, маленький Ген испугался даже того, как близко подошёл: тут же отскочил, всхлипнул и закрыл лицо руками, мотая головой.       - Нет!.. мама за мной вернётся. Она обещала мне!!! Может быть, без папы, н-но она должна же...когда все будет хорошо с деньгами, я знаю, что вернётся!       Он так отчаянно говорил об этом... также, как отчаянно умолял всех своих бесчисленных насильников остановиться, и настоящему Гену будто сыпали соль на изодранное в клочья сердце этой картиной.       Его мозг, судя по всему, мазохист! Ведь парень помнит всё, даже приняв своё прошлое, но стоит подумать о нём чуть дольше положенного — и вот такие странные, предательски болезненные сны ему подкидывают извилины.       И время в его случае, к сожалению, не лечит. Со временем ему всегда было лишь хуже, а вылечили его в итоге человек, согревший своим теплом беспокойную душу, и хорошие таблетки.       - Ну, что ты...не плачь, малыш, всё равно это бесполезно. Слёзы только показывают им, где у тебя болит, и дают возможность сделать ещё больнее.       Мальчик опустил руки, уставившись на взрослую версию себя, которая наклонилась к нему поближе, заглядывая в заплаканное лицо. Его губы дрожали, коленки тряслись, а пальцы невольно сжимали ткань рваных шорт.       - Они… они же обещали прийти за мной! Откуда тебе знать, что... — При взгляде на взрослого парня перед собой, в голове ребенка будто что-то сошлось, и он, опешив, прошептал так хрупко, будто вот-вот сам целиком разобьётся в дребезги. — Мама... не пришла за тобой?..       В нём всё ещё жила эта ядовитая, глупая надежда, отравлявшая душу Гена всегда, даже когда он вырос.       - Я прекрасно знаю, как ты хочешь верить в обратное, но они не придут. Их не будет рядом, когда тебе будет хуже всех, когда тебя будут передавать и поступать неправильно... и стоит принять, что ты не нужен им сам по себе, им куда важнее твой «ресурс», и на данный момент они извлекли весь его из тебя.       - Ты просто жестокий! Зачем ты все это говоришь?! Думаешь, мне так легче?! Ты говоришь всё, как мой хозяин!       - Нет, я просто понимаю, что питать ложные надежды хуже, чем знать правду.       - А я н-не хочу жить с такой правдой! Я скучаю по ним...и я хочу д-домой...о-очень сильно...       - Я тоже скучаю.       - Ты врёшь!       - Ты прав, частично вру...раньше скучал, а теперь — нет. Вернее, я скучал по тому, кем они могли бы быть. Наверное, я ничем не отличаюсь от нашей с тобой мамы, если мне нравится иллюзия той семьи, которую я сам себе рисовал перед сном, хаха. Чёрт, хах, это была самая глупая и самая мучительная часть всего этого ада... сейчас понимаю, что лишь больше отправлял жизнь самому себе этими мечтами.       Маленький Ген слушал, заворожённый видом самого же себя и этим рассказом. Его слёзы текли беззвучно, и понять, что он плачет, было можно лишь по чуть рваному дыханию и капающим вниз слезам, которые растворялись в белой пустоте «пола».       - А-а теперь? — Прошептал он. — Что с тобой теперь?.. кто тебя тогда вытащит, если не мама? У меня ведь нет друзей, папа меня не любит, и я не думаю, что меня вообще будут когда-нибудь любить... Я ведь не нужен никому таким...грязным.       - Нет, будешь нужен. — Ответ прозвучал быстро и с отчетливой констатацией факта, в котором у взрослого Асагири сомнений больше не было. — Просто поверь, что в твоей жизни настанет момент, когда ты не будешь скучать по тому, чего никогда не существовало.       - По чему?..       - По хорошей семье, конечно.       - Значит, я навсегда останусь без семьи, да?.. лучше бы я этого не знал...       - Нет, что ты! Она у тебя будет, но новая и без них. А ещё у тебя не будет того, по чему можно будет скучать, ведь всё самое лучшее будет прямо перед тобой: у тебя в руках, перед глазами, и здесь...       Асагири медленно, даже немного неуверенно сел на колени и протянул руку своей маленькой версии, которая непроизвольно отпрянула от малейшей инициативы. Этому мальчику понадобилось ещё несколько секунд, чтобы подшагнуть обратно и дать коснуться собственной груди пальцами, и... оно того стоило.       Место на его груди, которого коснулись, загорелось каким-то тёплым светом, отливающим оранжевыми красками, и это явно было приятно.       -...и здесь, в сердце. Ты будешь знать, что такое завтрак, который не нужно заслуживать — будешь есть каждый день и не единожды! У тебя будет человек, который ждёт не с кулаками, а с объятиями. А ещё он будет держать твою руку и уверенно вести рядом с собой, а не небрежно тащить позади, как это делали все! Это всё есть у меня сейчас, и это… в десять миллиардов раз лучше, чем любое воспоминание о родителях, готов поклясться!       - Тебя правда кто-то любит?.. родители ведь всегда говорили, что я...что мы с тобой никудышные и...что жизнь им испортили...       - Вот и подумай, так ли нужны тебе люди, говорящие такие слова, если есть хотя бы один человек, который будет считать тебя самым прелестным на свете созданием, и для него твоя неидеальность не отменит этой прелести.       - Хм...       - Понимаешь, они были настоящей тюрьмой, даже когда от них остались только мысли, и когда я вышел на свободу, то оказалось, что на свободе светит солнце... которое можно держать за руку.       Маленький Ген, восторгаясь правильными словами, ненадолго замер, а затем медленно покачал головой не в силах осознать.       - И... к-как?..как ты перестал ждать? Мне так страшно, что они никогда не придут, но ещё страшнее представить, что я перестану их ждать. Как будто я их тогда совсем предам!       - Ты никого в своей жизни не предал, и поймёшь это чуть позже, а вот они тебя — да, причем предали непростительно и нанесли тебе неисправимые увечья своим выбором. Ну, ты и сам знаешь...       - Знаю...       - И предали они тебя в тот самый момент, когда отпустили твою руку, а не когда взяли деньги. — Голос взрослого стал тише, но от этого только весомее, будто он действительно до сих пор принимал всё это с трудом и усердно работал, но уже устойчивее думал о чужой вине, а не о собственной. — Знаешь, человек никогда не перестаёшь ждать сразу. Сначала приходит злость, что тебя бросили, потом — равнодушие, а уже потом… наверное, понимание, что твоя жизнь — это не ожидание чьего-то возвращения. Это твои собственные шаги вперёд, даже если эти шаги сначала ведут просто к другому хозяину и новой боли. Но эта боль будет двигателем прогресса! Оно того будет стоить, обещ...       - Нет! Нет!!! — Перебил его мальчик, вновь яро мотая головой. — Я не хочу ещё какую-то боль! И не бывает хорошей боли, ты мне опять врёшь! Мне каждый день больно, и это ещё ничего хорошего мне не принесло!       - Ты прав. Я тоже думал, что любая боль бесполезная, и ждал когда мои дни будут сочтены, чтобы перестать чувствовать вообще всё, а не только боль. Хах... вот так вспоминаешь, как гнил сначала в борделе, потом — дома, в кровати...       - Ну, вот, и что?! Какой от этого толк?!       -...а потом тебе незаметно становится лучше от мысли, что эта кровать вообще есть, и это уже не холодный бетон или «подстилка», как раньше. А потом понимаешь, что живёшь в доме, от которого тебе дали ключи, и... это уже не то место, куда ты обязан возвращаться, это то место, куда ты добровольно хочешь возвращаться. И таких мелочей вокруг бесчисленное множество, ты просто их пока не видишь!       Асагири перехватил маленькие руки в свои ладони, уверенно их сжимая и проводя по прохладным костяшками пальцами, чувствуя и видя, как они согреваются, начиная светиться, а следы на запястьях становятся чуть менее заметными.       - Значит, в итоге мне правда будет хорошо... без них?       - Ни один человек не сделает тебя счастливее, чем ты сам, помни об этом. Люди могут способствовать твоему счастью, но, в конце концов, ты у себя один, и только ты знаешь, что для тебя лучше, чего ты хочешь, и все в этом духе.       Маленький Ген медленно убрал одну ладонь от чужой и протянул её вперёд. Его тонкие пальцы коснулись щеки взрослого себя, прямо под страшным шрамом.       - Какая страшная штуковина...       - Это? Хаха да эта штуковина сейчас в лучшем виде.       - А она... болит?..       - Ну, болела, когда я только получ... — Оборвав себя на полуслове, Асагири от чего-то решил вывести всё в более позитивный ключ, а не говорить о шраме на пол лица, и при этом хотел не соврать. —...вернее, когда набил. Это просто татуировка, малыш!       - Ого... так это краска, хаха, тогда здорово!       - Очень. Удивительно, но на работу с этим взяли.       - Я буду когда-то работать?!       - Конечно, в сааамом лучшем месте на свете! Оно теплое и спокойное... и там можно очень много читать не краденные книги — они все в твоём распоряжении. Всегда-всегда!       - Вау... ты... очень крутой! Как же я тоже хочу поскорее вырасти...       Сердце Гена пропустило удар от этих слов и потеплевшего взгляда, которые не вязались с худым лицом, впалыми глазами и гематомами по всему телу. Но видеть это было так чертовски приятно... и он чувствовал, что сказал всё верно, пусть моментами до жестокого прямо, но, как он и сказал: лишь он сам знает, что для него лучше. А в глазах напротив от правильных слов читалось... нет, не понимание, — маленькому Асагири было ещё слишком страшно, чтобы понять и принять это. Но, может быть, крошечное, слабое доверие к этому странному, холодному и тёплому одновременно «будущему себе» появилось.       - Ой... ого, смотри!!! — Внезапно мальчик одернул руки совсем и посмотрел на свои запястья, на которых и след простыл от всех свежих увечий, а затем вытянул их перед своей взрослой версией. — Это ты всё исправил?!       - Похоже на то. Всех нас так или иначе радуют хорошие новости и добрые слова, так что то, что тебе лучше — замечательно. Теперь тебе будет немного легче пережить своё нелёгкое завтра. — Со спокойной улыбкой сказал Ген, сложив руки на свои колени.       - Дааа... эх, я так не хочу, чтобы ты уходил...здесь с тобой спокойнее, чем...там, у меня. Ты можешь ответить на все мои вопросы и можешь немного полечить...       - Ну-ну, если знать всё наперёд, ты не испытаешь такого счастья от будущих событий, как если они будут неожиданностью!       -...блин... ты прав...       - Я прекрасно знаю, как ты нуждаешься в ответах и знании, что всё будет хорошо, малыш, но я сказал всё, что мог, и теперь нам обоим пора просыпаться. Тебя ждёт день, который приблизит тебя к твоему счастью, а меня... ждёт ещё один день в моём настоящем счастье.       - Обещаешь, что всё будет так, как ты сказал?       С серьезными выражением лица мальчик протянул мизинец, и Асагири, не удержавшись от милого жеста, пожал его своим мизинцем в ответ с теплой улыбкой.       - Обещаю, что каждое моё слово однажды обернется правдой.       Маленький Ген кивнул. Последняя слеза скатилась с его длинных ресниц и исчезла в этой окружающей их белизне, будто капля в луже, а на лице расцвела добрая улыбка без толики злости или обиды, как в начале. И напоследок, когда настоящий Асагири поднялся с колен, он из последних сил, данных ему сном, рванул вперёд и крепко обнял свою большую версию, позволив погладить себя маленького по волосам, а потом растворился в этом тепле совсем, оставив после себя даже не боль, а тихое, щемящее прощание с той частью жизни, которая наконец-то могла остаться во сне и в укромном уголке сердца настоящего Гена.

***

      Ген открыл глаза уже без того блаженства, а с самой обыденной тяжестью в веках, какая бывает, когда случайно подрываешься в пол шестого утра, как сегодня.       В комнате все ещё стоял предрассветный полумрак, который слегка розовил по стене сквозь щель между штор. А рядом, на чуть измятой постели, тёплый и спокойный дышал спящий Сенку, отвернув голову, но рука Гена всё ещё была стиснута в его крепкой, жилистой ладони.       У самого парня на щеке, под шрамом, оставалось призрачное ощущение: лёгкое прикосновение детских пальцев, которого не было наяву, но почему-то тело так отчетливо запомнило эту минутную нежность... И теперь грудь переполняло странное, новое чувство, какого он не мог добиться даже на терапии: будто он только что сам себя, того маленького и потерянного, наконец-то выслушал, целиком понял и отпустил.       Он глубоко вдохнул, ощущая этот любимый запах спальни: свежесть из открытого окна в перемешку с порошком от недавно выстиранного постельного белья и витающим вокруг естественным запахом Сенку — крыжовник, мускус и эта нотка синтетики, въевшаяся в его густую, непослушную копну волос.       Прикрыв глаза, он осторожно прижался лбом к плечу мужа, а свободной рукой обхватил размеренно вздымающуюся грудь.       «Всё позади» — Подумал он, и эта мысль была сильнее любого, даже самого неопровержимого постулата. Это было принятие сознательным, подсознательным и физическим телом — абсолютное и всецелое понимание, что скучать больше не по кому, а вот жить... жить теперь есть ради кого и для чего.