ЭХО ГЛАСА БОЖЬЕГО

      Еще немного, и мои глаза вывалятся из глазниц. Сколько я не вглядываюсь в горизонт, мутные тени не желают прояснятся. Их немного, кем бы они ни были, не больше двадцати, и Караван справится. Так я думаю ровно до тех пор, пока не моргаю и не вижу сомну силуэтов, возникшую во тьме. Испуганно пячусь назад и тут же натыкаюсь на кого-то. Хелай уничтожающе смотрит на меня из-под скрывающей верхнюю половину лица маски и толкает в ответ.       — Эхо… — ядовито-елейным голосом начинает он, но я хватаю его за грудки и шиплю:       — Приведи Дамьяна. Сейчас.       Он удивленно открывает рот, готовый возразить, но я встряхиваю его гораздо ощутимее и провожу раздвоенным языком по заостренным зубам.       — Живо, — в моем голосе появляется тихая угроза. Я отпихиваю брата, и тот, сгорбившись, послушно бредет в сторону особняка.

***

      — Что… — начинает Дамьян и тут же замолкает, пораженный. Он хватает мою руку и, продолжая сканировать ночь потемневшим взглядом, хрипит: — Скажи Эрис и Чиесе. Приводи их в кабинет Капитана, — и уноситься прочь, а я понимаю, что вряд ли эту ночь переживут все.

***

      Пули прошивают воздух насквозь, они подобны горизонтальному дождю в водовороте тумана дымовых шашек и песчаных вихрей, когтей, ножей и арбалетов. Караван явно, совершенно точно не справляется, чей-то темный силуэт проносится мимо, и бок рассекает резкая боль. Я слышу крики и рычание, стоны боли и яростную ругань. Это похоже на конец, и, похоже, это и есть конец.       — Эхо! — могучий голос раскатом грома проносится по земле, Чудеса и Чудовища, Ловцы и Охотники — все замирают. — Пой!       — Я не могу! — надрываюсь я, из последних сил цепляясь за подоспевшего Хаджи, пытающегося удержать меня на ногах.       — ПОЙ! — голос Хелая пронзает меня насквозь, электрическим разрядом проходится по всему телу, сжигая каждую клеточку. Это ультразвук и бас. Он состоит из всех известных и несуществующих инструментов, в нем многомиллионный хор вековых династий, крики павших во имя разрушенных империй воинов, рев всех богов, плач нимф, вопли гарпий. И мольба.       — Помоги! — взвываю я, чувствуя, как вскипает кровь.       Ангельский вой покидает перерезанное кем-то из Ловцов горло Хелая, и я падаю на колени. Внутри что-то обрывается, словно от меня отделили половину души, выдрали кусок сердца, отобрали часть самого моего существа. Дьявольский огонек в глазах Хелая потухает, клыкастая улыбка меркнет, голова безвольно откидывается назад, обнажая сверкающую в предрассветном сумраке кровь. Зов крови утихает. И я пою.       Визжу, стенаю, рыдаю и деру глотку. Рычу и сиплю. Надрываюсь и шепчу. Хриплю и разрываю легкие. Голос ломается и прерывается, мне не удается дышать.       Это исступленный вопль отчаяния, клятва и обет отмщения, скорбный плач. С каждым словом на давно забытом языке грудная клетка расправляется, пальцы сильнее вгрызаются во влажную землю, вспоротую моими ступнями.       Это адская ода, вакхическая элегия.       Перед глазами плывет, зрение теряет четкость, слезы застилают мир. Соленые, они превращаются в море. Я вижу братьев и сестер, ополчившихся против меня, вижу их сердца, просвечивающие через тонкую кожу истинного обличья сирен. Они большие. Очень большие.       Точно больше, чем у меня. Мое сердце нестерпимо маленькое по сравнению с ними. Оно еле бьется, в ужасе трепещет перед предстоящей расправой.       И все же, тогда я выбралась.       И еще два раза.       Выберусь и теперь.       Меня не утопить. Не похоронить на дне.       Выплыву.       Океан пронзительно голубой, точно глаза Хелая. Хелая, который теперь молчит.       Сирена без голоса — не сирена.       Значит, у Каравана нет больше ни одной сирены. Сирены — Чудеса. Но не я. Не сирена, и не Чудо.       Чудовище.       Легкие раскрываются, словно меня швырнули в благословенный океан после мучительно долгого пребывания на суше. Вода наполняет их до краев, булькает в горле, и голос превращается в журчание ручья. В пение птиц. В шум листвы и шепот травы. В треск углей и гомон пламени. В завывания ветра и тишину звезд. В свет солнца, что встает над поместьем.       Я не просто беру дыхание, я дышу своей песней, песней, которую мне подарил Хелай своей прощальной нотой. Завершающим аккордом, закончившим его жизнь и увенчавшем эту ночь.       Впервые в жизни вдохнув полной грудью, я распрямляюсь и убираю волосы с лица. Кончик носа блестит на солнце, губы возвращают себе обычный вид, скрывая смертоносную пасть, разверзшуюся во всемя пения. Босые ступни прощально отливают бирюзой проступившего хвоста, пальцы втягивают когти.       Хаджи за моей спиной тихо выдыхает, и я оборачиваюсь. Но взгляд держится на нем не больше секунды. Потому что и сам Хаджи смотрит не на меня. Да и как можно смотреть на сирену без маски, только что завершившую свою песню, когда…              Дамьян пахнет отвратительным одеколоном, которым по моей просьбе все же воспользовался. Но мерзкий запах не может перебить дух смертоносного тепла живого мертвеца. Аромат, наполняющий мои разодранные легкие каждый раз, когда этот человек оказывается рядом.       Не человек.       Вампир.       Бессмертный.       И все же способный погибнуть.       Солнце. Проклятое солнце решило породить новый день ценой чьей-то вечной жизни.       — Нет, — я бросаюсь к нему и беру за плечи. — Нет, пожалуйста, ты что собрался делать…       — Эхо, — шепчут его вмиг потрескавшиеся губы. — Это так красиво, — он проводит дрожащей рукой по моей щеке. — Ты красивая.       — Это потому что я сирена, — в очередной раз повторяю я, пожирая Дамьяна глазами.       — Нет, не поэтому, — мягко возражает он, едва заметно морщась от невыносимой боли. — Пора бы тебе наконец перестать слушать Хелая. Помнишь, он сказал, что боги не дали тебе дара голоса, поэтому ты не сирена? Он ошибся в обоих этих суждениях.       — Рассуждаешь как человек, — всхлипываю я.       — У всех свои недостатки, — улыбается он, с трудом удерживая голову прямо. — Прости Хелая. И меня прости, — Дамьян прислоняется своим лбом к моему и закрывает глаза. Я повторяю за ним, а когда поднимаю веки, на ресницах оседает светлый пепел.