5.
11 сентября 2025 г., 23:40
в допросной душно.
душно в допросной всегда: зимой, весной, летом, осенью — неважно.
всегда. какая бы погода ни стояла за окном.
Света стоит в углу квадратной комнаты, лишённой окон, ограждённой от остального мира лишь тяжёлой железной дверью с хитро выдуманным механизмом. за её пределами дежурит конвоир.
Диана, теперь обречённая хромать, но ловко справляющаяся и без трости, с которой так и не удалось подружиться не то ввиду гордости [не пристало, в конце концов, уважаемому следователю, дослужившемуся до звания майора, щеголять по отделению в сопровождении деревянного врага и ловить на себе удивлённые взгляды коллег и подчинённых], не то ввиду неудобства, опускает папку на длинный стол, а следом присаживается напротив «цветочника».
— давайте по порядку.
раскрыв папку, явив её внутренности, Арбенина вытягивает несколько снимков — на них запечатлены бездыханные тела девушек, ещё не начавших жить, но уже расплатившихся за грехи.
дети всегда платят за грехи своих родителей.
Сурганова ныряет пальцами в левый карман идеально выглаженных брюк и, выудив записывающее устройство, нажав кнопку, опускает диктофон подле правой руки майора.
начинается проверенная временем и обстоятельствами игра — «плохой-хороший».
— представьтесь.
мужчина не торопится подчиняться: из нагрудного кармана пиджака он вызволяет платок, вытирает им покатый лоб, покрывшийся испариной, и дело вовсе не в духоте допросной — он заметно нервничает; глаза его судорожно бегают от одной стены — ко второй, от второй — к третьей, от третьей — к четвёртой. замкнутый круг. есть лишь майор Диана Сергеевна, подполковник Светлана Яковлевна, стол, два стула, папка, диктофон… и где-то далеко, точно на противоположном материке, — с грохотом захлопнувшаяся железная дверь. он не осознаёт, что по доброй воле допросную не покинет, как не покинет бесконечное пространство тюрьмы, где теряется время, превращаясь в пыль, ничто. не осознаёт — но кое-что, всё же, начинает понимать.
— Самойлов Андрей Валерьевич.
— где работаете, Андрей Валерьевич? сколько полных лет?
— работаю… — нарочно растягивает время, стремясь отсрочить неминуемую казнь. — работаю в институте. полных лет — сорок семь.
— жена, дети?
— неженат. детей нет.
несколько раз Самойлов проводит тонким платком, стремительно пропитывающимся потом, по лбу.
Арбенина не сводит пристальный, немигающий взгляд, и главный подозреваемый, который вот-вот перейдёт в ранг обвиняемого, приоткрывает рот. в горле мужчины застревает избитое: «я не виноват», «я не хотел»… но скрывается в пищеводе следом за проглоченной вязкой слюной, смачивающей горло.
— хорошо. перейдём к главному.
бразды правления перенимает Сурганова. в стремлении создать для Самойлова предельно дискомфортную, давящую обстановку, под гнётом коей не остаётся ничего, кроме чистосердечных раскаяний, она выходит из тени, скрестив руки на груди, и нарочито медленными шагами обходит стол, останавливаясь за спиной. стук подошвы о пол раздаётся в воспалённом, зашуганном сознании набатом.
конец.
конец.
конец.
— зачем вы убили трёх девушек, Андрей Валерьевич?
/ / /
сколько бы Диана ни пыталась уверить Свету, что её состояние удовлетворительно и вполне позволяет вернуться к непосредственным обязанностям, — всё бестолку. подполковника не удаётся взять ни угрозами, ни клятвами, ни мольбами. вот ведь… принципиальная, почти столичная. упёртая как баран. не до конца затянувшаяся рана ноет, особенно ночами. в окна снова лупит дождь. затянутый мрачными, кучными грозовыми облаками небосвод Арбенина разглядывает в положении лёжа, массируя щиколотку, словно любительский массаж хоть немного, но сбавит болевые ощущения. её раздражает кровать, спальня, квартира. прожив в одном месте едва ли не всю сознательную жизнь, Диана и помыслить не могла, что оно способно въесться в кору головного мозга. весь маршрут в крайние дни незатейлив и до отвратительного прост: магазин — крошечный сквер — и снова место, которое люди обычно называют «домом». направляясь сюда, Арбенина всеми правдами и неправдами избегает слово «дом», теплящееся на кончике языка, и вместо «я иду домой» проговаривает иное: «я иду в дом». «дом» — это родное. не имеющее стоимости, объявленной цены. это кабачковые оладьи на рассвете. это разговоры о скандинавской мифологии. это — «дом». а длительное нахождение в одной позе и нервное нарезание кругов от одной стены к другой — это каторга. Диана знает, что рано или поздно каторга закончится. как — иной вопрос. в значительной степени её интересует вопрос — когда? она рвётся не к работе, не к делам. к Свете. к свету. к улыбке, способной вернуть к жизни в считанные мгновения. к бережным прикосновениям при перевязках [откуда она знает, как их делать?]. сегодня Сурганова задерживается. обычно в подобных случаях люди обрывают трубки, названивая без конца, спрашивая об одном и том же, безусловно волнуясь, не случилось ли чего. набравшись терпения, Арбенина ждёт. ждёт — потому что знает: если Света пообещала — значит, исполнит; если Света сказала — значит, придёт. а время суток или года, становясь неважным, отходит на самый дальний план. она приходит, уставшая, в одиннадцатом часу. пока Диана нелепо, как может, ковыляет в кухню, ведя пальцами по стенке так, словно стенка эта — последняя опора, которая непременно поможет, если вдруг не удержат ноги, Сурганова разбирает пакет, выкладывая на стол купленные в гастрономе у дома продукты. ассортимент скверен, но банальности вроде масла, творога, чистой воды и хлеба, к счастью, обнаружились на полках. в последнюю очередь Света опускает постепенно оттаивающую пачку пельменей и сворачивает пакет, убирая его в тумбу, поближе к мусорному ведру. — пельмени? — Арбенина вскидывает брови. вопрос её более нелеп, чем гордые попытки добраться из соседней комнаты, предпринятые лишь с тем, чтобы не опираться на трость: между риском упасть и желанием казаться в чужих — чужих ли теперь? — глазах извечно сильной и неиссякаемой Диана выбирает второй вариант. умные девочки часто делают глупые, несуразные вещи, зачастую не поддающиеся законам логики и здравого смысла. — пельмени. нет сил готовить, — Сурганова оказывается честной и сейчас. к чему ложь? она действительно утомилась после целого дня, наполненного мытарствами из института в отделение — и обратно. — лавровый лист есть? — только если покрытый толстым слоем плесени. тихо фыркнув, Арбенина присаживается за стол. выдыхает. путь, сравнимый с восхождением на Эверест, пройден. награда — тарелка полуфабрикатов, смело именуемых пельменями с мясом. — понятно. Света тяжело вздыхает. в этой квартире нет ничего: ни нормальной аптечки, наполненной препаратами, сроки годности коих ещё не вышли, ни трости [хотя Диана уверяла, что когда-то давно проживала вместе с матерью, на закате жизни мучившейся от межпозвоночных грыж, заметно затруднявших передвижение на нижних конечностях без дополнительной опоры], ни даже лаврового листа. — ты вообще живёшь здесь, нет? перенимая на себя обязанности радушного хозяина, Сурганова раскрывает один навесной шкаф за другим в поисках хотя бы маломальского — соли. но если и её не обнаружится, то Света не удивится. совсем. — Светлана Яковлевна, — официоз Арбениной сулит лишь одно: сарказм. неуёмную долю сарказма. арбенинского. фирменного. на него Сурганова заведомо готовит своё питерское «фи», означающее нечто в духе: «манеры истинно провинциальные». — спешу напомнить вам, что я — первоклассный следователь… — …угодивший в капкан. я помню. они ведут один-ноль. Диана, без объявления войны получившая ответную шпильку прежде, чем успела вкрутить свою, сводит брови к переносице. да, приятного мало, когда вдруг обнаруживается язва язвительнее тебя самой. между тем Света продолжает поиски. находятся соль и сода. о чудо. с голоду точно не умрут. — я — первоклассный следователь, редко бывающий в доме. девяносто процентов моего времени теряется в работе, — заканчивает мысль, вновь издав ежиное фырчание. — и вы, как не менее первоклассный следователь, должны меня понять. — ого. Сурганова стоит спиной, но Арбенина чувствует её улыбку; знает, что сейчас обернётся, посмотрит тепло, без укора, и, пролепетав что-то, от чего сердце пустится по просторам грудной клетки радостным галопом, сварит умопомрачительные пельмени — всем пельменям пельмени, о каких лишь мечтать остаётся. — это комплимент? Света поворачивается боком, держа в руках пачку соли. — я рада, что вы, Светлана Яковлевна, верно меня поняли. когда Сурганова набирает в кастрюлю, когда-то пригоревшую в процессе готовки, воду, отвернувшись лицом к плите, Диана улыбается. известно, что дурной пример — заразителен, и пример, действительно достойный быть примером, — тоже, как выяснилось. сердце, не успевшее отмереть до появления в отделении подполковника и нынче стремительно оттаивающее в преддверии чего-то, что давно настойчиво вытравлено из памяти, пропускает удар. в жизни Арбениной было всякое: драки, скандалы, истерики, выяснения отношений, битая посуда… а чтобы кто-то, несмотря на отговорки, приходил в одиннадцатом часу и варил пельмени — пожалуй, в новинку. упустить, не сдержать кончиками пальцев — проще простого. схватить бы, прижать покрепче возвышенное чувство, воспетое на мириадах страниц… и не отпускать. никогда. — видимо, придётся купить тебе кастрюлю, — размышляет Света, но Диана, витающая высоко в своих облаках, не думает ни о кастрюле, ни о лавровом листе, ни о пельменях. всё о ней, о питерской плутовке./ / /
неправильно. беспокойно. а без неё — обыкновенно. Сурганова как-то услышала эти строки — и с тех пор не смогла выпустить их за пределы сознания. без едких шуточек, без колких замечаний, без поедающего взгляда — разве можно представить себе этот город и отделение, в котором в сумасшедшем темпе протекут оставшиеся годы службы? можно, конечно. загвоздка лишь в том, что вариант «без» — не нравится. Арбенина приходит в отделение без предупреждения. и — что ожидаемо — без трости. они сталкиваются в коридоре, спонтанно, когда Света выходит из кабинета, направляясь к выходу, чтобы, получив ордер на обыск квартиры главного подозреваемого, числящегося в педагогическом составе, собрать вещественные доказательства без сторонней помощи лейтенанта Миши или кого-нибудь ещё. но обязанности и намеченные планы вмиг вылетают из головы, когда Сурганова заглядывает в бесстыжие карие. — майор Арбенина, — строгость звенит в поставленном голосе стальными нотками. брови сводятся к переносице. — вы совсем не понимаете, когда с вами по-русски изъясняются? если врач сказал, что нужно лежать — значит, нужно лежать. приказа нельзя ослушаться. — можно, — возражает Диана, выдерживая и зрительный контакт, и строгий тон, не чувствуя на плечах неподъёмный груз вины. — если осторожно. — знаю я вашу осторожность. Света дёргает уголком губ и мысленно констатирует: с Арбениной не будет просто — ни в работе, ни в личном общении. вместо тысячи нравоучительных слов подполковник схватывает майора за руку, в районе сгиба локтя, и стискивает пальцами кожу с такой силой, что Диана за малым не охает от неожиданности, но, почувствовав надёжную опору, унимается. — я просто хочу тебе помочь. понимаешь? — а я хочу помочь тебе. оглянувшись, не заприметив лишних ушей и глаз, Сурганова смещает руки — и пальцами сжимает ворот кителя, приведённого в надлежащий вид. попятившись назад, Арбенина упирается спиной в стену. их в росте разделяет ничтожное число: сантиметров пять — не больше и не меньше. но сейчас, невзирая на превосходство, Диана сжимается и, стремясь казаться весомее, вздёргивает острый подбородок. дыхание Светы ощущается в районе шеи — тяжёлое, горячее. она собирает в кучку силы, чтобы разом выразить порядком накопившееся недовольство и разом едко выплюнуть его нелестными фразами прямиком в лицо. — ты понимаешь, что я волнуюсь? Арбенина слегка отворачивает голову, но попытка избежать строжайшую лекцию пресекается на корню — Сурганова, руководствуясь молниеносной реакцией, укладывает пальцы на щёки и поворачивает лицо к своему, возвращая в исходное положение, с коего они начали. персты другой руки по-прежнему сжимают ткань кителя, безжалостно её сминая. — ты, чёрт возьми, понимаешь, что я за тебя переживаю? Диана дёргается, словно от звонкой пощёчины, отвешенной щедро и бескомпромиссно. — отпусти. а в мыслях зияет: «не отпускай ни за что, никому меня не отдавай». Света скрипит зубами — и скрежет, пересиливающий шум собственной крови, Арбенина улавливает краем уха. — не дождёшься. какая же ты… не то воспитанность, не то прижившаяся за долгие годы петербуржского бытия культура заставляет Сурганову покрепче сжать зубы и сдержать за ними оскорбление. обессиленно она утыкается носом в ворот, пропитанный ароматом терпкого парфюма, и медленно выдыхает. слабеет хватка. — дура, — заканчивает за неё Диана, но тело, напряжённое, словно натянутая гитарная струна, попуску не даёт. — прости… арбенинское «прости» выдаётся поразительно искренним. накатывает стыд, перебиваемый лишь жгучей волной заведённости: у неё, опытной женщины, со Светой всё неожиданно случается в первый раз. разве она могла быть к такому готовой? — Свет, — зовёт на грани слышимости, ладонью проводя по натруженным плечам, и пальцами на пробу касается коротко стриженных волос, кончиками дотрагиваясь до посеребревших прожилок. — поехали. Сурганова отстраняется порывисто — так же, как и приблизилась. неровно выдохнув, поправив и без того безукоризненную причёску, она шествует впереди, а на улице, возвращаясь к старой привычке, закуривает, осмысляя происходящее. ей требуется ещё некоторое время, чтобы вспомнить, чего она хотела добиться сегодняшним обыском./ / /
Диана подвигает снимки ближе к мужчине, но он не одаряет их вниманием — смотрит на кадры, но словно сквозь них. наконец начинается процесс осознания — долгий, муторный, истязающий совесть, если таковая у него имеется. сколько прошло с начала допроса? сколько пройдёт прежде, чем им наконец удастся вытянуть клещами, слово за словом, признание в содеянных убийствах? неясно. ясно лишь, что без конечного результата никто из них троих не покинет комнату. Света не присаживается. продолжая хаотичное движение, порой меняя траекторию в случайный момент, она то подолгу буравит Самойлова взглядом, то отворачивается к нему спиной. — вы узнаёте девушек с фотографий? снова поднывает нога. морща нос непроизвольно, Арбенина тянется пальцами вниз, под стол, и обвиняемый напрягается пуще, подумав, что расплата настанет здесь и сейчас — кровью и дулом, приставленным не то к височной доли, не то к затылочной. — узнаю… да, узнаю… вот первая — Катя… хорошенькая была, не пререкалась со мной, не спорила. вторая — Женя, послушная… а третья… третья… — Ира, — любезно подсказывает Диана, глубоко внутри ликуя: какие-то подвижки. — Ира, да… — Ира — пререкалась, спорила? — Ира спорила. а потом я и Катю, и Женю, и Иру… — убили, — заканчивает за него Сурганова, присаживаясь на край стола — спиной к майору, лицом к Самойлову. — зачем? молчание. опять. — я в школе увидел… как вешали партизан. девочек молоденьких. красивых. нам показывали снимки. красивые девочки. личика бледные… а эти так подёргивались забавно… и я смотрел на них, любовался. мне было хорошо. приятно. и тогда было приятно. поведя бровью, Света оглядывается, чтобы, заглянув в глаза Дианы, будто убедиться, что бред сумасшедшего, продолжающийся несколько часов без перерыва, ей не кажется. коротким кивком Арбенина подтверждает: не кажется. — значит, вы испытывали физическое, сексуальное удовлетворение, когда вешали Катю, Женю и Иру? — да. было хорошо, как ни с одной женщиной прежде, — повторяется Самойлов — и вновь промакивает лоб платком, который принимается нервно теребить пальцами. — вы меня убьёте? Сурганова поджимает губы и, вновь посмотрев на Андрея, прикрывает глаза. в памяти проносятся лица убитых, их раскованные позы, нетронутые тела. платья из ситца. продольные разрезы на бескровной груди с аккуратным, не пышным бюстом. Диана трёт виски. голова гудит, комната идёт кругом. — зови конвоира, — отдаёт приказ подполковник, и майор, аккуратно поднявшись, трижды стучит ребром ладони, стиснутой в кулак, по железной двери. Света наклоняется. улыбнувшись краешками губ, она почти шепчет: — если мы тебя убьём — то чем мы тогда будем отличаться от тебя?
