Сколь и Хати

      — а в нашем полку, между прочим, прибыло.       в перерыве, разделяющем семинарское занятие и первое лекционное, — шум, гам, громкие обсуждения, отдающиеся эхом аж в соседнем крыле: студенты, скучковавшись вокруг главного сплетника и прародителя интриг и расследований, с интересом слушают о новой персоне — явление в их породнившихся пенатах редкое. комета Галлея пролетает чаще, чем пополняется преподавательский состав.       выпускники не горят желанием здесь задерживаться тоже: получив долгожданные дипломы, молодые люди и девушки уезжают — как им видится — покорять [или, скорее, терроризировать] столицы; в сердцах их зарождается непреодолимая, несокрушимая вера в чудо, якобы по плечам им сразить наповал Москву, Питер и другие города, что крупнее того, в котором родились, выросли и отучились.       впрочем, в двадцать с небольшим лет всем срывает голову от обилия возможностей, вмиг возникающих после дерзкого вхождения во взрослую жизнь — она своенравна, мало предсказуема, но чертовски привлекательна.       — как зовут-то её? — в очередной раз интересуется второкурсник-растяпа, влившийся в толпу позже остальных.       на вопрос, однако, нет ответа.       — она — тайна, покрытая мраком, — с завидным мастерством интригует главный сплетник потока, держа многочисленную толпу в напряжении, подобно прославленному оратору времён Римской империи. вероятно, в прошлой жизни он был Цицероном. подвешенного языка и умения создавать драматичные паузы ему вполне достаточно для того, чтобы приковывать внимание зевак. — никто не знает, кто она, откуда взялась. известно лишь, что работала следователем. и работает до сих пор... но утверждать не стану. говорю же: тайна!       пламенная речь прерывается скрипом двери.       молодёжь утихает.       раздаётся грохот, провоцируемый ударом деревянного полотна, а затем — негромкие, но торопливые шаги.       неразгаданная тайна поднимается на три ступеньки, скрывается за кафедрой, точно восходит на Олимп.       студенты занимают свои прежние места. жадные взгляды впиваются в женскую фигуру.       одета с иголочки, нет ни малейшей помятости на гладкой белоснежной рубашке, пиджаке или брюках. идеалистка с рождения, любящая порядок до мозга костей и прививающая бесценную любовь всякому, кого линия жизни вынудила с ней связаться. на губах — лёгкая улыбка, но ответный взор серьёзен. он забирается под воротник, проскальзывает по кожу и с феноменальной точностью считывает нутро, отсеивая каждую мысль.       она — следователь. ей положено.       — меня зовут Светлана Яковлевна.       спокойный, уверенный, ровный тон голоса снова разрезает повисшую тишину. режет без наркоза, плавно.       Сурганова обводит глазами аудиторию, сканируя пространство на предмет студентов-заучек, с которыми можно поработать, и студентов-бездарей, которые вылетят с лекции по истечении минут пяти и до экзамена, обещанного деканатом в летнюю пору, когда хочется думать о чём угодно, кроме норм уголовного права, преподавателя не увидят. разве что, в аудиториях. тридцать пар глаз: в каких-то — испуг, в каких-то — гордое смирение, в каких-то — страх, более походящий на животный.       — буду читать у вас лекции по уголовному праву. думаю, вы в курсе.       нелёгкая дисциплина для женщины с нелёгким характером, в коем что-то пошатнулось после крайнего дела.       что сподвигло её прийти в институт? связь с тем, кого Арбенина гордо провозгласила «цветочником»? желание выяснить, в какой момент обычный студент переступает черту дозволенного и превращается в коварное существо, день за днём теряющее человеческие качества и гуманность? или — гораздо проще — бытовая усталость, спровоцированная длительной, преданной и честной службой в органах, где душу варварски вытрясли грязными руками в стремлении лишь наказать и осудить, а не докопаться до правды?       ноги сами привели её сюда.       руки — протянули документы.       губы — поведали о многолетнем стаже в комитете.       а она думала отнюдь не головой.       она думала лишь о том, что теперь ей есть ради кого себя беречь.       Света дёргает краешком губ и, отойдя к доске, переворачивает полотно, меняя маркерную основу на меловую.

«убийство».

      — тема сегодняшней лекции — на доске.       опуская первичные — возможно, гораздо более важные — темы вроде предмета, метода и вовсе понятия об уголовном праве, Сурганова огибает длинный стол и присаживается на самый его край, наблюдая, как студенты, оживлённо затрепетавшись, выуживают из портфелей и сумок тетрадки, письменные принадлежности...       на мгновение Света бросает взгляд на настенные часы — у неё чуть больше шестидесяти минут для объяснения сложной, многогранной вещи.       — итак, — тянет, когда подавляющее большинство юных умов отвлекается, внимая каждому слову. — кто мне скажет: что есть убийство?       ребята переглядываются.       та, кто посмелее и поначитаннее, тянет, колеблясь, сомневаясь, нужно ли, руку.       — да, пожалуйста, — кивает девушке, приподнимая подбородок.       — в соответствии с уголовным кодексом, убийство есть умышленное причинение смерти другому человеку, — выдаёт негромко.       — правильно. что вы такая зажатая? увереннее, — призывает, скрестив руки на груди. — присаживайтесь. итак, убийство — умышленное причинение смерти. в статье говорится, что существуют разнообразные мотивы: корыстные, хулиганские… упоминается даже убийство с целью сокрытия другого преступления. помните, например, как у Достоевского? но на самом деле…       Сурганова прихватывает кусок мела, лежавшего на столе, и от главного слова отводит лишь две стрелочки.       — мотива два: власть и похоть.       названные слова Света ровным, аккуратным почерком выводит на доске.       — всего два, господа будущие следователи, прокуроры и иже с ними. я расскажу вам о втором — о похоти.       отряхнув руки, смахнув с них белый налёт, Сурганова присаживается на край стола вновь, забывая о необходимости уложиться в полтора лекционных часа.       она хорошо запомнила судебное заседание, в том числе и потому, что на нём не присутствовала Арбенина, своевременно получившая от начальства отпуск вместе с премией за успешное раскрытие серии и поимку маньяка. особо впечатлительные натуры — одногруппницы, приятельницы и пожаловавшие преподаватели — иногда всхлипывали, сдерживая — или не сдерживая — слёзы горечи и болезненной утраты. эмоции стремились сдержать и те, кто к убитым девушкам имел весьма посредственное отношение: эмпатия, давно истоптанное, чуждое катастрофическому количеству людей чувство, дала о себе знать.       Света не сводила глаз с «цветочника». кличка, данная когда-то Дианой без задней мысли, прижилась и укоренилась не только в отделении, но и много позже — в прессе. дело приняло статус резонансного, разлетелось по новостным ресурсам моментально. возле здания часто караулили журналисты, желавшие выпытать правду, детали расследования. и, кажется, начальство местное даже порывалось вставить свои пять копеек — но всякий раз попытка пресекалась появлением в поле зрения майора или подполковника. Арбенина отшивала писарей в грубой форме — Сурганова предельно галантно поясняла, что им сюда носы совать не следует. продолжалась игра «плохой-хороший».       в процессе заседания Самойлов молчал и лишь иногда кивал, будто подтверждая слова стороны обвинения.       — защита мямлила, — неторопливо повествует Света, точно в запасе у неё, как минимум, сегодняшний вечер. — я уверена, что хоть один человек из вашей группы захочет стать адвокатом. знаете, каков процент оправдательных приговоров? процент ничтожный. дело «цветочника» исключением не стало. в адвокатской помощи не было никакого смысла. Самойлова пытались оправдать через его сложное детство, нелёгкое прошлое, скудную жизнь — всё мимо. бывают, конечно, случаи, когда следствие идёт по ложному следу… но на волю случая полагаться не стоит.       ещё лучше Сурганова запомнила, как судья проговорил: «назначить ему наказание в виде лишения свободы сроком на двадцать лет, без права условно-досрочного освобождения».       двадцать лет.       двадцать.       много или мало?       двадцать один год исполнился первой жертве на момент убийства. едва ли она успела понять хоть что-нибудь о жизни, о пресловутом добре, которое всегда побеждает зло, о жестокости, сопровождающей каждый день, шествующей по пятам.       Света вспоминает себя в двадцать один год. примерная студентка — такая же, как те девочки. с большими амбициями и, как ей хотелось верить, ярким будущим, полным событий. да, будущее, плавно перетёкшее в настоящее, оказалось и впрямь ярким, а вот полным чего — вопрос.       в двадцать лет она твёрдо верила, что её усилий достаточно, чтобы изменить мир к лучшему и внушить людям свою искажённую, деформированную правду, надломленную юношеским максимализмом и хорошими книгами с позитивным концом, где герои остаются счастливыми. она и подумать не могла, как крепко ошибалась.       когда Сурганова прерывает рассказ, студенты по-прежнему сидят, разинув рты.       — вы ждёте, верно, какой-то морали… — продолжает после паузы, поворачивая голову в направлении окошка на несколько мгновений. — и мораль не в том, чтобы не убивать и жить в добре и мире, согласии и справедливости. нет, вовсе нет… мораль в том, чтобы не обманываться. не думать, что люди способны на благородство. не полагать, что именно ваша вовлечённость сможет пресечь вот эти вещи, — указательным пальцем она постукивает по доске между словом «власть» и словом «похоть». — не сможет. вы не перевернёте мир. Земля не перестанет вертеться вокруг оси. один поэт как-то сказал: «мир, вероятно, спасти уже не удастся, но отдельного человека — всегда можно». держите эту честную, пусть и обречённую, мысль в своих головах. лекция окончена.       аудитория полнится громкими аплодисментами.       склонив голову в знак благодарности, Света распускает ребят и, без лишней спешки и суеты собрав вещи, покидает здание института через служебный вход для сотрудников.       губы вновь трогает тёплая, нежная улыбка: опустив букет ромашек, Диана являет светящееся от счастья личико, прежде спрятанное за прекрасными цветами, купленными по дороге у старушки, которой ничего, кроме продажи ромашек, в жизни и не остаётся.       — надеюсь, ромашки — не слишком тривиально?       Арбенина улыбается шире, чувствуя, как сводит скулы. преодолев расстояние двумя размашистыми шагами, она косится на манящие уста, едва находя силы не сорваться в ту же секунду.       — нет, не слишком. давно мне ромашек не дарили. крайний раз, наверное, классе в седьмом.       тихо усмехнувшись, Сурганова, не думая ни о чём, хотя, пожалуй, стоило бы, спускает ласкающие ладони на стройную талию, плавно привлекая поближе, почти вплотную.       — м-м… вот, видишь. возвращаю твою юность.       последняя фраза приходится аккурат в губы — и Диана, с недавних пор отвыкшая отказываться от сказочного удовольствия, внушившая мысль, что любое мгновение способно больше не повториться, вовлекает Свету в трепетный поцелуй, свободную ладонь располагая на затылке. Сурганова поддаётся: вверив инициативу в умелые, всегда настойчивые и спешащие руки, слегка углубляет, не прекращая улыбаться настолько, насколько позволяет интригующее положение.       — домой хочу… — урчит в губы, пальцами пробираясь под куртку, и оглаживает поясницу, выдыхая носом. — и картошку. жареную.       — а я… — шепчет в ответ, совсем не следя за дыханием, и голову теряет бесповоротно, не надеясь выбраться из сладостного омута. — знаешь, чего хочу?       — даже не представляю, Диана Сергеевна.       усмехнувшись, Арбенина крайне нехотя разрывает поцелуй, наклоняясь, пока Сурганова жмётся всем телом, стремясь слиться воедино, и, поддев кончиком носа прядь волос, на ухо произносит:       — быть с тобой до седин.