Мистер Гарри КоТ: Кинематографическая вселенная Марвел

      Гарри опустил взгляд на свою руку, покоящуюся в тёплых ладонях царицы, — и его сердце ухнуло куда-то вниз.       Фригга безошибочно уловила, как напряглось его тело. Она проследила за остекленевшим взглядом юноши и, мягко выпустив его ладонь, выпрямилась.       — Ему необходим покой, — её голос прозвучал тихо, но с той непререкаемой властностью, которой было невозможно ослушаться. — Всеотец, сыновья. Оставьте нас. Джейн тоже нужна помощь лекарей.       Один медленно кивнул, соглашаясь с мудростью жены, и первым направился к выходу.       Тор бросил на Гарри ещё один, полный сложной смеси вины и благодарности взгляд, после чего бережно поддержал Джейн под локоть, уводя её из покоев. Локи ушёл последним.       На прощание он окинул Гарри долгим, непроницаемым взглядом, в котором сквозила холодная расчётливость истинного слизеринца, и бесшумным движением прикрыл за собой тяжёлые двери.       Когда лязг алебард стражи в коридоре стих, Фригга потянулась к прикроватному столику.       — Они выпали из складок твоей одежды, когда ты потерял сознание, — произнесла она, протягивая ему до боли знакомую оправу.       Гарри машинально водрузил очки на нос, едва не уронив их — дужка заметно погнулась.       Мир вокруг обрёл привычную резкость, но это лишь усугубило надвигающуюся панику.       Фригга, не говоря ни слова, плавно провела рукой в воздухе. Запахло озоном, и в полуметре от кровати соткалась из золотистой пыльцы идеально гладкая овальная зеркальная поверхность.       Гарри не отрывал взгляда от своих рук.       Точнее, от того, во что они теперь превратились.       Там, под кожей, где раньше привычно проступали голубоватые вены, теперь пульсировала совершенно иная магия. Тонкие, геометрически выверенные нити паутиной разбегались от центра ладоней к кончикам пальцев. У основания они мерцали, подобно расплавленному золоту, а затем плавно перетекали в ледяное серебро, замирая крошечными светящимися точками под самыми ногтями.       В мягком, согревающем свете асгардских свечей это выглядело почти завораживающе — если, конечно, заставить себя смотреть достаточно долго и подавить первый, вполне естественный инстинкт в ужасе отшатнуться.       Гарри заставил себя. Уж что-что, а терпеть он умел.       Наконец он поднял голову и встретился взглядом со своим отражением в парящем зеркале.       Из гладкой поверхности на него смотрел повзрослевший, пугающе изменившийся незнакомец.       Месяцы, проведённые в анимагической форме, странным образом изменили его фигуру:       Гарри стал значительно выше и шире в плечах, окончательно потеряв прежнюю подростковую угловатость. Именно поэтому старая одежда, в которой он когда-то покинул свой родной мир и которая вернулась к нему после трансформации, теперь сидела на нём как чужая. Простая тёмная рубашка угрожающе затрещала в плечах, стоило ему чуть пошевелиться; ткань безжалостно врезалась в подмышки и натянулась на расширившейся грудной клетке так туго, что сквозь неё отчётливо угадывался новый, тяжёлый мышечный рельеф. Рукава задрались чуть ли не до локтей, выставляя напоказ пульсирующую магию вен. Рубашка и джинсы были измяты, покрыты копотью и глубокими подпалинами, делая его похожим на воина, только что выбравшегося из эпицентра космической бури.       Но первое, что он по-настоящему осознал, — его знаменитый шрам в виде молнии исчез.       Дрожащими пальцами Гарри коснулся гладкой кожи, не веря собственным ощущениям.       Метка, с которой он прожил всю жизнь, была безжалостно выжжена и стёрта новой, куда более колоссальной силой. Лоб был абсолютно чистым.       Из зазеркалья на него смотрели всё те же ярко-зелёные мамины глаза, скрытые за круглыми стёклами очков. Но теперь в самой их глубине таилось нечто чужеродное: крошечные серебристо-золотые искры вспыхивали там, где прежде был лишь чистый изумруд. Они напоминали звёздную пыль, нечаянно просыпанную на весеннюю траву, — незаметную при ярком свете дня, но безошибочно различимую в полутьме.       Затем он посмотрел на волосы. Вечно растрёпанные, чёрные как смоль, они по своей давней привычке торчали во все стороны, не поддаваясь никакой укладке. Однако у правого виска, где отродясь не водилось ни единого светлого волоска, теперь пролегла широкая прядь цвета лунного серебра. И это была не седина. Это было именно серебро — холодное, безупречно чистое, словно тончайшие нити гоблинской ковки. Прядь выделялась настолько чётко, что не казалась случайностью; она выглядела как знак отличия.       Фригга стояла рядом, не проронив ни слова. Она обладала редким даром молчать так, что эта тишина не давила и не требовала немедленных ответов. Она просто окутывала спокойствием. Так умеют молчать лишь те, кто прожил на свете достаточно долго, чтобы усвоить одну простую истину: иногда человеку нужно просто дать время привыкнуть к своему новому облику.       — Это навсегда? — наконец тихо спросил Гарри, не отрывая взгляда от серебряной пряди. В его голосе, вопреки всем усилиям, проскользнула отчаянная, почти детская надежда на то, что всё ещё можно исправить.       — Да, — с мягкой, неизбежной печалью отозвалась царица.       Он кивнул и медленно опустил руки на колени, пряча мерцающие узоры от собственных глаз, но не от своих чувств. Под кожей всё ещё слабо покалывало. Напряжение спало, но это фантомное чувство, похожее на бегущие по венам искры, никак не хотело уходить.       — В моём мире, — тихо сказал Гарри, — меня все знали благодаря одной-единственной метке. Шраму в виде молнии. — Он сделал паузу, глядя в пустоту. — Я много лет мечтал о том, чтобы избавиться от неё. А теперь меток три.       — Существует огромная разница между меткой, которую тебе оставили насильно, и той, что ты заслужил сам, — наконец произнесла она.       Гарри задумался над её словами. Его пальцы невольно дёрнулись, чтобы коснуться лба: знаменитый шрам в виде молнии всегда был лишь осколком чужой ненависти, тёмным оружием, случайно застрявшим в его плоти.       — Да, — произнёс он после долгой паузы, и голос его прозвучал неожиданно твёрдо. — Разница есть.       И от этой простой мысли давящая тяжесть в груди, как ни странно, действительно начала отступать.