Собеседование

Жара в то лето стояла страшная, и я не знаю, как он оказался в моем кабинете.       Кажется, он сказал, что моему борделю обязательно нужен юрист, если я хочу не уныло барахтаться в нише секс-услуг подзаборного качества, а вползти, наконец, туда, где это делает весь просвещённый мир.       В тот момент мне и в голову не пришло вспомнить, что вообще-то секс-услуги я не оказываю, этот факт прошёл как-то вскользь всех моих понастроенных за недолгую (в масштабе вселенной) жизнь степеней защиты и вместе с этим талантливым соискателем уютненько так угнездился между ушами, как будто был там всегда… И тем более в тот момент я не вспомнил о том, что мой бордель уже под завязку полон и завязан на столь сложных уровнях совмести… щения (одна Дин-Дин — мой скептик-зам, хозяйственник, сисадмин, секретарша и топор чего стоит), что отдельно взятый юрист впишется сюда без малого никак.       Как же я ошибался.       А уж про то, что мой «бордель» занимается продажей — внимание — лакокрасочных материалов и, иногда, древесины, я и подавно забыл, почему-то подумав о том, что хранить интимную смазку в ящике стола без устройства самоуничтожения этого стола (и меня заодно) несколько… хм… опрометчиво.       Иногда я непоследователен в суждениях. Или не иногда.       «Ты — дерево, босс, — подумал я тогда из последних сил. — Клара была права, когда уходила и забирала кровать. Полено берёзовое, а полену — самое место в поленнице».       В общем, он пришёл по объявлению, когда я был в отъезде (комплекция Дин-Дин не позволяет ей совмещать должность грузчика сколько-нибудь эффективно, а оба Питера в тот день подозрительно синхронно слегли ровно на пару часов с чем-то очень воздушно-капельным, и мне пришлось взять функции грузчика и доставщика заодно на себя). И плевать, что в объявлении значилась должность заместителя Мидж — смотрителя торгового зала, по совместительству директора шваберной, менеджера по уборке помещения и обслуживанию кофемашины и частного детектива по сортировке образцов. Его это всё как будто бы не касалось.       Когда он пришёл, Дин-Дин обедала (мне так и не удалось отнять у неё это священное право) в «Старбаксе» на Третьей улице, на её месте сидел далеко не воздушно-капельный Питер Два, изображая лицом топор, в смысле Дин-Дин, и следил на экране за тем, как Питер Один грузит краски с поддона на тележку и возит на склад, а Мидж (продавец и консультант — смешать, но не взбалтывать) моет посуду, опять забыв закрыть дверь в туалет.       Вероятно, только по причине обеда Дин-Дин я узнал о его существовании. Попадись он Дин-Дин, она отформатировала бы не только записи камер, но и его самого, Питер же Два отличается долготерпением и инертностью в принятии судьбоносных решений, которые, как известно, всегда принимаются сгоряча… В общем, Питера он прошёл довольно успешно. Настолько, что, когда я вернулся, роняя пот веером, и поплёлся к себе в кабинет, Питер Два не сумел вымолвить и слова, только таращил глаза и, кажется, делал какие-то жесты…       Которые я неосмотрительно проигнорировал, приняв за нервный тик.       Я сказал что-то типа: ох, Питер Два, я так тебя понимаю, обязанности Дин-Дин — штука, требующая буддийского смирения… или конфуцианского (сомневаюсь, что книга «Бесы, на выход: пытки и экзорцизмы», которую Дин-Дин держит на лобном месте «борделя» — на кофемашине, — имеет отношение к вере Дин-Дин).       Я так сказал и ещё подумал, что Питер Один опять надел эти джинсы, из которых торчит не только спина, но и окрестности. Пожалуй, выделю-ка я средства из манёвренного фонда ему на подтяжки, раз ремень не помог. И дам ремня, но только после того, как остыну. И нацедил воды из кулера в пластиковый стакан.       Жара в то лето стояла страшная.       А, кажется, я говорил.       Нервный тик Питера Два я списал на джинсы его коллеги по складу, а потому сказать, что для меня оказалось сюрпризом всё то, что я увидел, войдя в кабинет, это не сказать вообще ничего. Какая бесполезная фраза, совершенно не отражает действительность.       Да, я знаю, мой кабинет — самое прохладное место в «Шлифуем и красим», зря я, что ли, главный грузчик, в смысле директор, он же плотник, он же столяр, он же дизайнер, он же бариста, трезвый водитель и штатный психолог. Да, я знаю, я симпатичный (это была идея Клары повесить ту фотку ко мне на дверь). «Чтоб тебя с сортиром перепутали» — так сказала она, когда уходила, и пнула дверь так, что я испугался. Не только за Клару, но и за дверь. Как ни крути, расстались мы громко. Громче всех орала Дин-Дин, выпроваживая нас с Кларой из конторы на склад, к Питерам, где последствия разрушений будут не так очевидны…       Громкие женщины. Этим всё сказано. Обожаю.       Однако я отвлёкся. Я говорил, я очень внимательный. Или не говорил. А ещё у меня мужественное лицо тонущего электрорубанка, прохладный кабинет и странные руки, они часто делают что-то помимо меня — это я понял, войдя, когда вода потекла вниз по руке из раздавленного стакана.       Он лежал на столе и болтал ногой.       Нет, не так.       Он лежал на МОЁМ столе. Он лежал на мною лично выструганном, отшлифованном и покрашенном столе и болтал ногой так, будто мы только что прямо на этом столе и трахались и я отошёл принести воды. Себе. Или ему. Это не важно, потому что вода оказалась на полу раньше, чем я понял всю двусмысленность собственных умозаключений.       Итак, какое-то взлохмаченное мелкое нечто лежало — на минутку — на моём директорском столе, прямо поверх каталогов и образцов (а у них же — на минутку — углы острые!), болтало ногой и вертело в руках — нет, не образцы — часть содержимого моего ящика! Да, того самого, на который уже поздно ставить систему самоликвидации, её стоило бы поставить на меня! Я пожалел о том, что не могу самоликвидироваться в этот же миг, даже больше, чем о том, что не уволил Дин-Дин вместе с правом ходить в «Старбакс» на Третьей улице.       И я сказал ему:       — Здравствуйте.       Это всё, что пришло мне в голову. Здравствуйте, замечтательный нынче денёк, вы не находите? Такой тёплый и солнечный, тьфу, а не хотите ли вы раздеться? А что это у вас в руках, где вы это нашли, фу, ну-ка бросьте немедленно, это, вообще-то, частная собственность!       Должно быть, он прочитал всё это у меня по лицу. Или понял телепатически. Тонущий рубанок, чтоб его. Или просто он проницательный.       Он не двинулся с места, но болтать ногой всё-таки перестал. Я пытался увидеть в этом замешательство, стыд, изумление или раскаяние, но не видел ни-чер-та кроме этого самого выражения: «а что это вы без стука врываетесь мне в кабинет и вот так стоите и вот так дышите громко-громко, и что это у вас тут в стакане, мокрое, а ну-ка быстро уберите это с глаз моих, а лучше сами проваливайте, не видите, я очень занят, зайдите через… час, а лучше умрите в дороге».       Но это я позже придумал. На самом деле этого не было у него на лице. На самом деле у него на лице вообще мало чего было. То есть на нем была кожа, вроде бы загорелая, были глаза (кажется, так не говорят, «у него на лице были глаза», куда делось моё красноречие?), вроде бы тёмные… или это ресницы?.. Я понял: мне НУЖНО посмотреть ближе, понял раньше, чем успел захлопнуть раскрытый от удивления рот.       Это лицо я уже где-то видел. Что-то оно мне напомнило. Ах да, тонущие рубанки! А мы с вами, часом, не родственники? Может, так адекватные люди начинают порядочные знакомства? Когда видят у себя на столе болтающее ногой нечто с массажёром простаты в руках и выражением на лице в стиле лофт, точнее, в стиле «идите на хуй, вы меня отвлекаете».       «Чего вы вообще припёрлись? Ах, это — ваш кабинет? Смотрите-ка, что я нашёл! Это так… соответствует вашей концепции бизнес-развития!»       Я не пытался определить, сколько ему лет, признаться, подумал по умолчанию, что это нечто — половозрелая мужская особь, которая сама оказалась у меня на столе в моем кабинете с моим массажёром простаты, но стоит, наверное, взять расписку перед тем, как начать собеседование. И это всё, что я подумал в тот момент в принципе. Потому что в следующий я увидел его резюме (еще бы, в таких-то штанах): дюймов семь чистых достоинств, интересно, а как у нас с опытом?..       И что будет, когда мы дойдём до диплома?..       Хотя, что это я, на вид ему было лет тридцать — у него был тот самый вид, когда поза «болтаю ногой лёжа на столе» начинает играть совсем другими оттенками, нежели в возрасте, когда такое естественно. Если есть возраст, когда такое естественно. Валяться на моём столе на образцах с массажёром простаты.       Между прочим, это особенный массажёр. Можно сказать, Гаджет Раздора. Уходя, Клара что-то кричала о непримиримых противоречиях, но её левый глаз косил в сторону ящика чрезмерно красноречиво. Клара кричала, что не ожидала такого от… от меня, вроде бы человека, вроде бы мужского, с кем познакомилась в клубе, просто клубе, а не в клубе любителей заднеприводной классики. Я и теперь не очень-то понимал, почему классика не соотносится вот с тем самым, что это нечто держало в руках (и ещё и посматривало на меня так, ну, ТАК, ну, вы знаете), а уж тогда… Я не очень хорош в аналитике, когда на меня кричит красивая женщина. Потому я и влюбился в Клару, или думал, что влюбился, целый месяц думал (кто сказал, что месяц — это недолго, если вся моя сраная жизнь пронеслась у меня перед глазами, когда она уходила).       Признаться, в тот месяц нам было хорошо так, что мы даже не говорили. То есть Клара кричала, и много. От экстремального женского вокала я впадаю в транс, я ходил на все её репетиции — и лежал в трансе со столбняком после, позволяя ей делать со мной все, что заблагорассудится. Я даже не помню, что именно, у меня ужасная память, ужасно избирательная, почему-то я не думал, что ей заблагорассудится исследовать моё рабочее место и точку между нами поставит не критическая разница в степени громкости, а мой массажёр раздора.       Но случилось как случилось, я засунул этот гаджет поглубже, да, в стол, и постарался не вспоминать… ну, кроме моментов, когда становилось совсем одиноко, например, от уплаты налогов. А теперь он оказался изъят на свет божий, и кем изъят — этим, лохматым недоразумением в обтягивающих штанах, кедах, футболке с розами и очень приличном на вид пиджаке. Подозреваю, это всё, что в нём было приличного.       А потом он открыл рот. Нет, РОТ. Чтобы сказать вот то самое про бордель. Про то, что наша реклама — отстой, месторасположение — боль, Питер при входе похож на ленивца с тяжелой степенью несварения, штаны другого Питера вызывают сомнения в профиле организации, а пытки и экзорцизмы вышли из моды. И фотка на двери директора — тоже отстой, так позируют только в рекламе презервативов времён его юности (это каких, интересно? Подозрительно совпадают с моей), они ещё продавались в киосках пулемётными лентами… И что это за название «Шлифуем и красим», с таким названием только ленивый не подаст на нас в суд, чтобы поиметь с нас за злостное распространение нетрадиционных ценностей, и нам жизненно необходим юрист с опытом.       Признаться, я не слушал, я же смотрел на его резюме и на его руки с моим массажёром раздора. И понял, что согласен на всё, даже отдать ему стол, даже прибраться на нём, а то у него образцы… на спине отпечатались…       Кто первым сказал «иди на хуй», я так и не вспомнил.       Мы оба как будто… ждали команды «На старт» и бросились на объект, толкаясь локтями. Нет, всё, конечно же, было не так, но… место своё на столе уступать будущему начальству он отказался категорически, спихивать его я посчитал кощунственным, а вдруг он правда юрист, а не бессовестная комета, проделавшая миллионы парсек лишь затем, чтобы я её трахнул.       Штаны от него я отодрал с парой пуговиц (кто вообще придумал штаны на пуговицах?). Ты сказал «иди на хуй», а я очень ответственный, у меня, знаешь, из детства комплексы, могу только членом смирно стоять, когда мне приказывают, да ещё таким тоном — усталым и чуточку разочарованным, с массажёром простаты в руках, как с пультом управления или чем-то таким, что сейчас пробьёт мне мозг навылет, чтобы я не смог собрать его обратно. Или смог, Дин-Дин будет ругаться, и я заканаюсь отскребать от стен свои извилины, я же так и не нанял уборщика, хотя зачем мне уборщик, у меня есть юрист… ну, почти…       Когда я рванул с него штаны, он заорал (надеюсь, от восторга), но я орал громче («Я потом тебе заплачу, за всё-всё, за каждую пуговицу, за резюме, в смысле хуй, в смысле юридическое сопровождение!»), и за стеной что-то грохнуло, не иначе Питер Два взорвался от неожиданности, схлопнувшись вместе со стулом.       Я захлопнул дверь ногой, и грохнула уже моя блядская фотография. Ну и к чёрту, всё равно она отстой, всё равно она мне не нужна; я понял, что хочу подарить её ему — на память, раз уж ему она так нравится, пусть повесит над кроватью и дрочит по расписанию, раз так совпало, что он дрочит на электрорубанки.       Господь всемогущий на небесах, что это было за резюме! Там было про гладкость и форму, и толщину, и про изгиб — такой правильный, — и про крайнюю плоть, и про волосы, о которые я поклялся себе стереть язык на досуге, просто чтобы… чтобы было — в моём резюме, когда я умру и предстану перед боженькой запакованным в радужный гроб.       Ящик мой стоял открытым — примерно как мой рот, должно быть, в них разом что-то сломалось, ещё когда я вошёл в кабинет, но если вы думаете, что мне было плевать, — вы правильно думаете. Пока сдирал с него штаны я целовал его ноги от резинок носков с ананасами до того места, где начинаются трусы у нормальных юристов… то есть в принципе у людей, если только трусы не волшебные. А эти такими и были — они развоплотились будто от экзорцизма, оставив его голый зад доступным для взглядов и ощупываний в ракурсе, от которого мне захотелось взвыть и немедленно, что я и сделал, поняв, что не могу дотянуться до смазки.       Мне опять помешало его резюме, с капелькой предъякулята оно смотрелось так впечатляюще, что я шарил руками наугад и никак не мог нащупать свой ящик, а шарил я под юридическим пиджаком и под его юридической задницей, мне же важно узнать, как много волос у него меж ягодиц, бывал ли там триммер и как давно, и не сотру ли я язык прямо сейчас, если решу это выяснить в более тесном контакте.       Когда он снова дрыгнул ногой, это больше походило на конвульсии, я заорал — от страха за свои яйца, и чтобы он уже дотянулся до ящика, а то мне никак не сподручно самому, и вообще я занят, резюме читаю, и у меня получается медленно, просто из ряда вон…       Он огрызнулся про «зрение проверь» или про «учись читать», или всё разом и чуть не выткнул массажёром мне глаз, когда я решил повыяснять языком. Он впервые звучал впечатлённо и вырывался настолько отчаянно, что я почти сразу обнаружил свой язык у его отверстия, хотя не ожидал от себя такой прыти. Тогда я решил, что он тоже не ожидал, но сделал вид, что всё так и задумано, чтобы не ранить меня слишком больно. На нашу первую годовщину он рассказал, что думал только о том, что, узнай я, что он приложил если не руку, то задницу к моему языку… в смысле, к тому, что мой язык так быстро оказался там, где хотел оказаться, я мог и не взять его на работу, а он очень, очень-очень, ОЧЕНЬ жаждал.       Что-то я забегаю вперёд. В тот момент, с языком на краю притягательной пропасти, я окончательно понял, что не познаю всей доступной для падения глубины, если срочно не делегирую ему полномочия. Что я и сделал, перевернув его на столе (и едва не оторвав столешницу). Да, задирать его зад так высоко было необходимо. Вылизывать его промежность тоже было необходимо, заставлять кричать ТАК — необходимо было жизненно.       Он не казался достаточно сосредоточенным, хотя попадал в темп своими воплями и даже пытался ими его задавать. Я понял, что его отвлекает, но массажёр он мне не отдал, закричал: «это мой инструмент, он соответствует моей узкой специализации», а я — что-то про инструктаж, корпоративную этику, уважение к старшим по должности и про «я не освоил твоё резюме». А он: «нет, Боже (боже, это ко мне обращаются?), нет, я не на это рассчитывал…»       А на что ты рассчитывал, валяясь тут на столе с моим гаджетом, будто вы с ним сообщники? Когда посылал меня на хуй, а я ведь даже спросил на чей… кажется. Люблю точность во всём, а не только когда мне приказывают. Кричи не кричи, никто не поможет, мои люди проинструктированы, что если у меня в кабинете кто-то вопит, помощь мне не понадобится, а вот ты инструктаж ещё не прошёл. И я сам себя трахну твоим резюме, если немедленно не отдашь мне мой массажёр раздора и не дотянешься уже до ящика, там смазка есть, пошарь поглубже, пока я настраиваюсь. И вообще, что ты себе позволяешь, это мой стол и мой гаджет, и мой кабинет, и ты будешь моим юристом, если я всё же возьму тебя на работу, а если начальство приказывает себя трахнуть, значит спорить вне твоей компетенции…       Но он не оставил мне выхода, кроме входа. Я смог сделать лишь так, как он хотел. Хотел он больше, чем получил — по почти независящим от нас обстоятельствам. Форс-мажорным. Ох уж эти юристы и их амбиции. Нужно соизмерять возможности с желаниями.       Поняв, что не вынесу без его резюме больше ни минуты, в конце концов, не я виноват, что оно выглядит ТАК впечатляюще, я понял и то, что хочу на него хотя бы смотреть, раз не могу воспринимать иначе. И перевернул юриста обратно, даже ногу свесил, как было, — вдруг ему жизненно нужно ею болтать.       — Слушай сюда, пока я добрый. — О, вы просто не представляете, чего мне стоило говорить связно, но я не мог оставить его без инструкций. Ему же всё равно придётся узнать, с чем едят его начальство; но о том, что он принят, я не сказал, у меня паскудный характер. То ли потому, что не подумал, то ли потому, что боялся, что он сбежит прямо так, без штанов, с моим массажёром и вот этим лицом, на котором читалось что-то жутко профессиональное и юридическое. — Сейчас ты откроешь смазку, нажмешь вот сюда и выдавишь на ладонь, потом смажешь мне пальцы — только тщательно, слышал? Я же проконтролирую, я не терплю безответственного отношения. Какие пальцы? Да хоть все сразу, но лучше выбери два, те, что нравятся больше, я готов уступить, мне не сложно, сложнее не уступать, но к делу это не относится. Потом я введу эти пальцы в тебя, и ты развоплотишься, как твои трусы, исчезнешь с этого стола и из моего кабинета, потому что у меня нет резинок для конкурсного испытания. Поэтому прочь, пока я совсем не превысил своих должностных полномочий, но сперва… сперва… сперва я ДОЛЖЕН в тебе оказаться…       Резинки нам не понадобились.       В тот раз, первый из сотни-другой миллионов, на которые я минимально согласен.       Я, признаться, забыл про камеры… Я совсем-совсем забыл про камеры. Кредо Дин-Дин: безопасность превыше всего. Секс получился весьма безопасным. Когда сзади вас подпирает взгляд камеры (и Питера Два?), а спереди — ваш новый юрист, секс — безопаснее некуда.       Он кончил сразу, как только я, то есть, мои самые лучшие пальцы (у него замечательное чутье, идеальное!) оказались внутри, я лишь немного потрогал его резюме — большего не успел, почувствовал, как он сжимается и с тихим выдохом кончает у меня в руке, у меня на глазах, забрасывая и меня к звёздам, или куда-то, откуда юристы родом, в смысле кометы. Я не знаю, при чём тут юристы, я приму его своей кометой — так я решил, поняв, что чуть не кончил с ним вместе, как старшеклассник, прямо в штаны. Мои штаны бы пережили, мои сотрудники — тоже, я им плачу не за разглядывания пятен пониже ремня, и вообще, у нас бордель. Но где-то среди бессвязного лепета у меня в голове билось чувство, что среди этого жаркого лета я нашёл что-то неоценимое, вот только без квалифицированного юриста или кометы мне точно не понять — что.       «И ты мне в этом поможешь».       Кажется, я так и сказал. Теперь, год спустя, это не кажется важным, как не казалась важной мёртвая тишина за дверью в тот день и пустота за пределами кабинета, когда мы уходили. Мидж бросила посуду немытой в раковине и закрыла торговый зал на час раньше, забыв выключить свет, оба Питера исчезли со склада как выжгло, исчезла Дин-Дин, исчезли даже «Пытки и экзорцизмы» с кофемашины.       Я подумал: это не важно.       Есть чувства и люди, к которым не требуется компания.       Ни тогда, ни теперь.