Браток

      Пиздец, как же набухались. Голова гудит, будто в неё вбили сваи. Воздух спёртый — вонь портвейна, перегара, пота. Его пота. Сашиного. Он разметался на диване, как царь нищий, один сапог на полу, другой на ноге. Рубаха нараспашку, и я вижу знакомую до тошноты грудную клетку, заросшую тёмными волосами, тусклую цепь на вспотевшей коже. Дышит тяжело, хрипит. Чую — не спит.       Я сижу рядом, навалившись на спинку дивана. Кажется, ещё секунда — и меня вывернет. Сердце колотится где-то в горле, учащённо, по-пьяному. В жилах стучит не кровь, а что-то горячее и глупое. Тянет к нему. Тянет, будто на аркане. И вот я уже не сижу. Сползаю на колени. Пол, ковёр — гребанный, в пятнах, ворс короткий, жёсткий. Коленям больно, но мне уже похуй. Весь мир сплющился до полоски света от лампы и до него. До его ширинки.       Руки трясутся, как у пацана на первой краже. Пальцы — чужие, непослушные, скользят по холодной железяке пряжки, срываются с ремня.       Саша не двигается. Только рука его, тяжёлая, раскалённая, вдруг падает мне на затылок. Не давит. Просто лежит. Горячим грузом. Как пудовая гиря. Как благословение ебаного ада.       Штаны расстёгнуты. И вот он. Запах его кожи, концентрированный, солёный, дикий. Голова кружится. Я прижимаюсь лицом к тёплой ткани трусов, трусь об неё, как скотина, дышу им, пока в глазах не темнеет. Теряю остатки ума.       Вытаскиваю пенис. Он тяжёлый, налитый и горячий как печь. Кожа — натянутая, бархатная. Блять…       Языком сначала тычу, как дурак. Облизываю соль с его кожи, каждый сантиметр, с жадностью оголодавшей гиены. Губами обхватываю. Не умею. Ни хера не умею. Просто хочу взять его в рот целиком, задохнуться им, исчезнуть.       Во рту — тесно, мокро, неловко. Я подаюсь глубже, и он упирается мне в горло, прошибая его спазмом. Тут же слезы наворачиваются на глаза, предательские, горькие. Я давлюсь. Кашляю прямо на него, слюной и соплями. Слышу своё хриплое, позорное, влажное клокотание.       И вдруг — тишина. Его дыхание замирает.       Я поднимаю голову. Вижу сквозь мокрую пелену.       Он не спит.       Его глаза, остекленевшие от водки, сфокусированные, лупят прямо в меня. Видят меня на коленях. Видят член, блестящий от слюны, который я держу у своих губ — видят всё.       Время встаёт колом. Во рту — вкус его кожи и медный привкус ужаса.       Он молчит. Не отталкивает. Не бьёт.       — Брат... — сиплю я, и это звучит как предсмертный хрип.       Он медленно, с трудом, приподнимается на локтях.       — Пчёл, какого…? — голос у него низкий, хриплый, без эмоций. Просто констатация.       У меня нет ответа. Только слёзы катятся по щекам, смешиваясь с его потом и моей слюной.       Он смотрит ещё секунду. Потом медленно, почти обречённо, откидывается назад. Кисть его тяжёлой руки ложится мне на затылок.       — Ну... делай уж, раз начал, — он произносит это тихо, с какой-то пьяной усталостью, и закрывает глаза. — Только смотри... чтобы никто...       Он не договаривает. Но его рука на моём затылке не убирается. Она... сжимается.       И этот приказ, эта снисходительность — добивают меня окончательно.       Всё внутри обрывается и рушится. Стыд, дикий, жгучий, смешивается с таким же диким, животным торжеством. Он видит. Он позволяет.       Я снова опускаюсь к нему. Уже не прячась. Глотая его глубже, до слёз, до рвотного спазма. Я захлёбываюсь им. Своим унижением. Своим удовольствием. Своей самой грязной и самой правдивой молитвой.       Слышу, как он кряхтит надо мной, низко, глубоко, по-звериному. Его пальцы больно впиваются в мой затылок, ведут меня, задают этот похабный, невыносимый ритм.       — Вот... вот так... — бормочет он, заплетающимся языком. — Молодец... браток...       И я тону. Тону в этой пьяной, позорной, единственно возможной для нас с ним, правде.