БЕСчувственный. Протокол любви для психопата

I

Нил начал одеваться в черное, чтобы соответствовать. Теперь его желание — привлечь. Он надевает джинсы. Не голубые (банально), не потертые (слишком небрежно). Темно-синий сырой деним. Кожаный ремень. Сверху — рубашка. Нил накидывает ее одним плавным жестом, и его лопатки почти соприкасаются, затем возвращаются на свое место. В работе его мышц — почти роботизированная безукоризненность. Он не застегивает пуговицы. Сначала он правит манжеты. Он закатывает рукава. Не до локтя. Это для официантов. На три четверти. Достаточно, чтобы обнажить лучевые кости и жилы на внутренней стороне запястья. Только его руки. Не утонченные с длинными пальцами и узкими ладонями, как у Чарли. Руки Нила — это инструмент. Углы, узлы, четко очерченные линии. Они не про эстетику. Они про функцию. Это руки инженера, приспособленные для тонкой моторики, диагностики, разборки, сборки. Их пропорция идеальна для действия. Чтобы с равной силой сжать рукоять топора или шею голубя. Или собственное запястье… Про его пальцы не скажешь: длинные или короткие. Они — сбалансированные. И в них считывается какая-то неестественная, почти скульптурная ровность. Эти руки — логическое продолжение его воли. Просто факт. Как молоток. Как лезвие. Они знают, что делать. В этом и есть искусство иллюзиониста. Не в форме. В обещании. Нил осматривает в зеркале синяки на своем запястье. В попытке понять, насколько они видны. Достаточно очевидно. Хочет ли он сказать Чарли: «Смотри»? Он решает. Его взгляд скользит по отражению, как сканер по штрих-коду. Он не видит человека. Он видит интерфейс. Серию тщательно подобранных сигналов. Всё в его образе — создание идеального психологического оружия. Оно спроектировано, чтобы быть направленным на одного. Даже его волосы — не прическа. Это топография контролируемого хаоса. Чтобы вызвать инстинктивное желание провести пальцами и восстановить порядок. Чтобы заставить Чарли ощутить ответственность. Чтобы он захотел причастности… Нил застегивает пуговицы, заправляет рубашку в джинсы, но так, чтобы оставить достаточно пространства для свободного движения. Он не поправляет воротник. Он проверяет зазор между тканью и ключицей. Кожу должно быть видно, чтобы намекнуть на тепло, но не создать откровенный вызов. Это расчет. Как пара миллиметров между боевым ножом и ножнами. Нил думает надеть часы. На левую руку. Черная полоска ремешка внимание привлекает, серебренный браслет бы его увел, поскольку он — безвкусная деталь. Так что же выбрать: безвкусную деталь для отвода глаз или черный ремешок с намеком на самоповреждение? Нил застывает на секунду. Определенно ремешок, прошитый по краю белой строчкой. В центре — неброский циферблат. Механика. Даже если Чарли любит автоматику. Особенно потому что любит. Автоматика — закрытая система. Чарли… идеальный отклик, чипы и секреты. Механика — это структура. Каждая шестеренка на своем месте для безупречной фиксации реальности. Нил — это такие часы. Сложная, изящная, но совершенная конструкция. «Идеальная вычислительная машина». Он поворачивается в три четверти. Это не самолюбование. Это последняя проверка системы перед запуском. Синяков не видно, если не знать, что искать. Он прищуривается. Не как человек, который идет на охоту. Флирт, похоть — это его не касается. У него холодный, лишенный томного вызова, взгляд хищника, который собирается сыграть с открытой им аномалией в чистый, ничем нефильтрованный соблазн. В желание остаться. В присвоение себе… всей бесконечной сложности, всех внутренних алгоритмов. Нил отворачивается от зеркала. Его взгляд падает на стрелки. Чтобы синхронизироваться с ритмом дня, который только начался. Затем он выдыхает. Это не выдох утомления. Это — последняя настройка. Признание, что предвкушение сбивает ему пульс, как легкий стресс перед решением задачи. Безупречно.

II

Нил думал прийти первым, раньше. Но Чарли уже здесь: глубокая затяжка, долгий выдох — с прикрытыми глазами. Когда Чарли поднимает взгляд, он не просто смотрит. Он сканирует. Нил демонстративно засекает время на часах. Это упрек: «Мы договорились на десять пятнадцать». Чарли усмехается: Нил тоже пришел раньше. Раньше на девять минут. Взгляд Нила почти не касается циферблата, а жадно следит за Чарли. Прочитает или нет? Чарли его читает. С головы до ног. И снова поднимает глаза. Задерживается на волосах. На лице. На ключицах. На руках Нила, на часах. Разве он не прекрасен? В том, как работает. Как сложная программа, к которой Нил нашел подход. И все команды были введены исключительно правильно, и Нил получил… самый блестящий и ожидаемый отклик. Чарли протягивает пачку сигарет, и Нил берет одну себе и прикуривает, склонившись над ним, от его зажигалки. Затем он отходит. Держит дистанцию, чтобы держать наблюдение. Он не садится напротив. Он чуть покачивает сигарету в пальцах — так начинается его сеанс гипноза. Он говорит: — Как много ты знаешь про шоколад? Чарли улыбается. Может, он и не знает про шоколад, но он знает, что Нил подготовил для него ликбез. — Отмотаем пленку назад, — говорит Нил. И запускает перемотку: — Через фабрики XIX века. Дети перемалывали какао-бобы, их руки были изъедены щелочью. Но мы пойдем дальше. Через испанские галеоны, те, что везли «красное золото» через океан. Куда-нибудь в Мезоамерику. В год какой-то нахрен до нашей эры. Влажно. Жарко. Стаи комаров… Представь, вот какао-боб. Растет в гигантском стручке. Как болезненный нарыв на стволе дерева. Его плоть — липкая, кисло-сладкая слизь. Чарли говорит: — Блестящий сторителлинг, Нил, — и его губы смыкаются на шоколадном фильтре, потому что его не смущает грязь. Нила тоже: ведь дело не в отвратительном, а в интеллектуальном вызове. В готовности понять. И он выдыхает в сторону ароматизатор, смешанный с табаком. Он оставляет замечание Чарли без внимания и продолжает: — И вот индейцы майя или ацтеки сшибают какао-боб шестом на землю. И едят. Это еда бедняков. Быстрый сахар. Глюкоза. Энергия. Но это не главное. Главное — это что потом. Твердое семя внутри. Горькое. Ядовитое, может быть. Его нельзя просто так съесть. И тут изобретение номер один: ферментация. Они бросают это семя, вместе с другими такими же, в яму. Закапывают. Оставляют гнить. И вот оно лежит в собственной слизи, в жаре, под землей. И умирает. Горечь уходит, его пожирают бактерии. Оно меняется. Рождается тот самый аромат… Изобретение номер два: давление и обратный отсчет. Цивилизации майя и ацтеков считали этот перегной валютой. За сто бобов можно купить раба. За десять — услуги проститутки. Это — деньги, которые можно съесть, когда всё остальное обесценится. Инфляция — это когда мешок с деньгами проел мышиный выводок. Чарли смеется. И его глаза почти не движутся. Он перестает курить. Как пить кофе в кухне. Всё его внимание — на Ниле. — Изобретение номер три: напиток богов. Для жрецов. Для императора. Обжаренные на огне трупики растирали в каменной ступке с маисом, перцем чили, водой и… кровью. Человеческой кровью. Иногда — с медом. Получалась густая, жирная, острая пена. Пена с душком. Ее пили холодной, горькой, перечной. Это был напиток ритуала. Силы. Способ приблизиться к богам, которых можно умилостивить только вспоротым животом. Как тебе теперь «Милка»? Гниение и ритуальный каннибализм в каком-нибудь «Несквике»? — Нил не просто бросает вызов, он проверяет: есть ли у Чарли отвращение. Чарли спокойно отвечает: — Я предпочитаю «Вальрону», «Амадей» и «Домори». Разумеется. Самые дорогие марки шоколада. — Думаешь, они чище? — спрашивает Нил. — Уточняю вкусы и статус, — Чарли отвечает честно и чисто, как всегда: дело не в шоколаде, а в деньгах. — Но не важно. Все мы родом из одной темной истории человечества. Продолжай. Я тебя перебил… Нил берет паузу. После изящного: «Я тебя перебил». Не извинение. Факт. Грамматическая поправка. Чарли провел вчера работу по изучению вкусов Нила. Он ждет той же внимательности в ответ. — Конкистадоры, — говорит Нил. — Вот что случилось потом. Они увидели, как Монтесума пьет эту пену из золотого кубка. Они попробовали. Их стошнило. Но они были не дураки. Они увидели, как эти дикари ценят бобы. Как они ими торгуют. Изобретение номер четыре: колониализм. Они привезли эту дрянь через океан. Монахи в монастырях Испании пытались понять, что делать. Они заменили перец на сахар. На мед. На ваниль. Стали пить горячим. И понеслось. Теперь это не пища богов. Это осколок жертвенного камня с кучей подсластителей. И сигаретный дым. Чарли улыбается. Он не отводит взгляда. Он делает затяжку. Он спрашивает: — Что ты знаешь о Жираре? — Ничего. Писатель? — Писатель тоже. Философ. У него есть книга «Насилие и священное». И в ней он вывел парадокс. Мне он нравится. Больше, чем корабль Тесея. Или парадокс лжеца. Чарли откидывается на спинку скамейки и произносит: — «Убивать жертву преступно, поскольку она священна… но жертва не будет священной, если ее не убить». Взгляд Нила резко фокусируется на Чарли. Будто тот помахал перед ним красной тряпкой. Концепцией насилия в рамках священнодействия. Чарли говорит: — Жирар считал, что в основе человеческой культуры лежит миметическое желание. — Что за желание? — Если очень просто… Видишь новенький айфон в руках соседа — тут же хочешь такой же. Это не про айфон, а про то, что вещь у него. Миметическое желание — это когда тебе нужно то, чего есть у другого. А теперь представь: каждый в племени хочет один и тот же… уникальный какао-боб. Начинается драка, все друг друга грызут, хаос. И чтобы успокоиться, племя находит козла отпущения — того, на кого можно выплеснуть всю эту злобу. Его убивают. И парадокс в том… что после этого все снова чувствуют себя братьями. Насилие находит выход… Это — человеческая природа. Нам постоянно нужно приносить кого-то в жертву. Объединяться против или за. Это создало первую культуру. Это происходит и сейчас, только иными методами. Мы все вместе осуждаем, отменяем, вычеркиваем, наказываем. Современный мир изощреннее в своей жестокости. И притворяется, что кровавых прямолинейных действий никогда не было. Мы закрашиваем кровь на стенах, придумываем красивые сказки и ритуалы, чтобы спрятать ужас, даже если он нас всех когда-то объединил — и до сих пор держит вместе. Твои испанские монахи — они именно это и сделали с шоколадом. Выпотрошили из него всю дикость, кровь и перец, засунули внутрь сахар и сделали вид, что так и было. Превратили жертвенный напиток в сладкую конфетку для мозга… Нил начал с лекции о шоколаде, чтобы вскрыть гнилостную природу вещей. А Чарли объяснил ему саму механику сокрытия. «Держи, Нил. Вот о чем ты говоришь». И Нил ощущает… смесь триумфа, потому что он был прав, и жажды, потому что он хочет больше. Больше этих данных, больше этого обмена, больше Чарли… и наконец — в нем снова обостряется предвкушение. Еще. Для Нила это… самое глубокое переживание, которое он когда-либо вообще испытывал к другому… Потому что Чарли не просто выдал факт о Жираре. Он провел перед Нилом деконструкцию. Перевел теорию на язык метафор, доступных Нилу. Без эмоционального контекста. Он делает это снова и снова — и Нил не может налюбоваться на чистоту. Чарли не просто… зашифрованный сервер с информацией. Он — инженерная программа, которая извлекает смыслы. Смыслы для Нила. Он делает всё понятнее и предсказуемее. Он дает ключи не только к себе, но ко всему. И Нил постоянно ловит себя не на мысли, а на инстинкте: он хочет владеть им. Всецело и безраздельно. Не как человеком, но как источником данных. Как продолжением себя самого — в процессе познания. И взгляд Нила — прямой. Леденящий. Нил присваивает его мысленно, прежде чем присвоить тотально. В нем холод глубокого космоса, бесконечно далекого от человеческого. Он не сулит ничего, кроме сути. Кроме интеллекта и того, что под ним мирно прячется. Но Чарли не боится. И его взгляд — завороженный. Это что-то, чего Нил не поймет. Нил прочитает, что зрачки Чарли расширены. Зафиксирует его дыхание и пульс. Его мимику. Но никогда — очарование бескрайним черным пространством. Нил выкидывает сигарету и садится ближе. Он знает, что у Чарли есть границы. Он сознательно вторгается. Меньше десяти сантиметров. Его рука тянется, чтобы подтвердить собственную реальность, которая уже не подлежит никакому сомнению… чтобы ее реализовать. Чарли — в его распоряжении. Он спрашивает: — Что скажешь еще? Это — отвлекающий маневр. Усыпляющий. В то время как он почти прикасается. Холодный механический ответ. По телу Нила проходит дрожь. Глубоко по костям. Чарли интересуется: — Скажу о чем? И Нил знает, что рука Чарли — в его власти. Даже если Чарли не знает. Потому что они снова соединяются через прикосновение. — О мире, — говорит Нил. «Еще, Чарли. Продолжай говорить». — Слишком стерильный… — Для тебя. — Да. — Значит, это то, что тебе нравится во мне? Отсутствие стерильности... Чарли зависает. На прикосновении больше, чем на мысли. Но на мысли тоже. Пальцы Нила проходятся по его сухой ладони. — Нет. Определенно нет… Мир стерильный, потому что прячет кровь. Он стерильный лживо. Он беззубый. Он отрицает любое насилие, застирывает пятна крови… Ты — стерильный в плане… не знаю, чистоты? Как в операционной… Там бывает кровь. Кровь — это часть процесса. И это для меня просто честнее, Нил. Чарли классифицировал мир и Нила. Теперь Нил пытается классифицировать Чарли: — Где находишься ты?.. между палатой сумасшедших и операционной? Чарли прыскает — на аналогию. И говорит: — В коридоре. Не там и не там. Красиво. Нил — вне клеток. Чарли — в коридоре. Их объединяет выход за рамки. Страх окружающих и непринятие. Приходится защищаться и фильтровать свою суть. Нил слегка наклоняет голову. Он кое-что понял: Чарли тоже всё время прячется за маской. Теперь может не прятаться. Нил мыслит так же. Только без шума эмоций. Чарли всю жизнь бродит в коридоре и заглядывает в палаты. И тут он попал в операционную Нила. И понял, что так тоже можно. Нил говорит: — И я — твое оправдание… Оправдание его отличий. Его высокого интеллекта. Его жажды — разгадывать, как у Нила. Чарли усмехается и опускает глаза. — Ты не оправдание, Нил… Ты — как… не знаю, место, в котором я могу расслабиться и перестать играть. Даже если с тобой опасно… Ты — моя тихая гавань… Значит… Чарли не ищет безопасности в общепринятом смысле. Он находит ее в хирургической ясности Нила… И тот уточняет: — Я без утомляющего тебя шума? Чарли снова усмехается и прячет взгляд. Нил вцепляется в эту едва заметную уязвимость: — Тебя это смущает? Что твоя тихая гавань — психопат? — Я не очень-то в этом шарил, Нил… так что я просто хотел понять. Когда немного понял, это совершенно точно перестало быть чем-то иллюзорно, условно плохим… Но всё равно не перестало быть угрозой. Без обид… — Я не обижаюсь. — Да, — соглашается Чарли. Не «плохое». «Иное». Чарли добровольно входит в клетку с хищником, потому что мир за ее пределами менее честен. И, может, потому, что понимает: в какой бы клетке он ни оказался в конечном итоге… Нил пройдет сквозь прутья и вновь окажется ближе, чем кто-либо… Но это не отпугивает Чарли… Нил видит, что зрачки Чарли расширены — в ответ на его присутствие. И скользит по его руке, остановившей его руку перед прикосновением. Нил читает его пульс… Быстро… Чарли говорит почти шепотом, переводя тему: — Я нахожу абсурдно странным, что при всей твоей внимательности к одежде ты ходишь такой взъерошенный… Взгляд Нила, замерший на запястье Чарли, на секунду смягчается ледяной ясностью. Его дыхание прерывается на мгновенье, а потом выходит коротким, почти беззвучным выдохом — не смехом. Сбросом напряжения, как у шахматиста, противник которого даже самым изящным ходом… попал в предсказанную ловушку. — Хочешь это исправить? И глаза Чарли расширяются… Он вдруг смеется: — Сейчас решу, что в этом и был твой план… — И будешь очень близок к истине… Чарли чуть становится серьезным, прикусывая губу. И отталкивает руку Нила. Со словами: — О, черт подери. Пошел ты. Вместо того чтобы отступить, Нил замирает в той же позе, будто Чарли попытался отодвинуть статую. Его взгляд, еще секунду назад смягченный азартом, снова — ледяной, прямой, аналитичный. Он медленно отводит руку, но не отступает. Резкий, мелодичный голос лопает их мыльный пузырь: — Чарли. Вся система Нила мгновенно объявляет аварию: «Даже не подходи к нему. Он мой». Лейла замирает в двух шагах, ее взгляд скользит с Чарли на Нила, на сокращенную до сантиметров дистанцию между ними. Она видела их взаимодействие. И всё в ней — это нападка. Ее поза, ее выражение — это заявление: «Чарли мой друг, а ты? Кто ты такой?». Лицо Нила, секунду назад прозрачное для Чарли, мгновенно приходит в состояние идеально нейтральной, вежливой маски. Он не отскакивает, как уличный вор. Он вообще не движется, сохраняя то, что она нарушила. Чарли тоже не отстраняется. — Я тебя помню, — Лейла сразу переходит в наступление. — После концерта. Тот стремный парень. Чарли садится удобнее на скамейке, занимая как можно больше пространства. Он закидывает руку на спинку. Он показывает Лейле положение вещей в его мире. Скамейка — принадлежит ему. И Нил — тоже. Нил — часть его мира. Именно поэтому… Нила перестает злить помеха. Чарли не присваивает его в целом, а утверждает. Это иначе. Интригует… Лейла спрашивает: — Вы знакомы? — Более чем, — говорит Чарли. — Это Нил. Не «мой знакомый», не «друг». Просто Нил. Человек вне социальных ярлыков. Лейла в замешательстве и не понимает, что происходит. А Нил… может свободно наблюдать, как Чарли интегрирует его в свою жизнь. Картина… весьма увлекательна. Лейла, ничуть не смущаясь присутствия Нила, говорит: — У меня от его взгляда мурашки, Чарли… Чарли расплывается в улыбке. — Интересно, — произносит он для Нила. — Я говорил, что Лейла очень эмпатична? Это сигнал. Шифр, адресованный им обоим. — Что это значит, Чарли? — требует Лейла. — Ну… — взгляд Чарли смягчен и смотрит в сторону Нила. — Я бы сказал… что Нил очень холодный. Еще холоднее меня. И я бы сказал, что мурашки… это закономерный озноб. — О чем ты, черт возьми? Чарли вонзает в Лейлу взгляд: — А что я только что сказал? — Нил холодный. — Да. А ты самый горячий человек на километры. Вы немного не совместимы. Чарли протягивает ей пачку, чтобы она взяла сигарету. Трубка мира. Он переводит тему: — Нил на кафедре финансов. А еще интересуется деконструкцией языковых систем. Ходил на перфоманс Феликса… Лейла фыркает — на «перфоманс». А Нил точно знает, о чем речь. И спрашивает: — То есть Феликс постоянно эпатирует публику шутками для своих? — Да, — говорит Чарли, — на той неделе он придумал каталогизировать тишину. Нил совершенно серьезен: — И это было… исключительно. Чарли улыбается. Нил полностью встроен в его среду и пожинает плоды кропотливой работы. — Мне кажется, — говорит Лейла, прикуривая и усаживаясь по другую сторону от Чарли, чтобы тот стал буфером между ней и Нилом, — Феликс так и умрет непризнанным гением, если не перестанет выпендриваться. Чарли криво усмехается. Он сидит к ней в профиль. К Нилу — в три четверти. И следит за реакцией Нила. Он замечает, что тот надел маску, но эта маска — без эмоций. Что-то неуловимо изменилось. Но он не может понять почему. Лейла спрашивает: — Скажи, Нил, — она тянет руку, — кстати, я — Лейла. — Я знаю, — говорит Нил и пожимает ее руку. Он добровольно проходит ее проверку. Это называется тактильный тест. Она сжимает пальцы на его ладони слишком сильно. Но он не придает этому веса. Лейла обращается к Чарли: — А на ощупь теплый, — заявляет она, и Нил не понимает: она иронизирует или всерьез? — Внешний вид бывает обманчив, — говорит Чарли. — В общем, — продолжает Лейла, отпуская Нила и тестируя его как новый элемент в жизни Чарли, — скажи, Нил. Как такой холодный человек, финансист… и… как это назвать? деконструктор? — Инженер, — помогает Чарли, чтобы сделать для нее всё еще более прозрачным. — Аналитический склад ума. «Аналитический склад ума». Нил находит это… почти забавным. — Вот, — соглашается Лейла. — Как тебе концерт? Нил смотрит на Чарли. Потом на Лейлу. И отвечает: — Как будто механический цех решил писать музыку. Лейлу устраивает. Она говорит Чарли: — Поэтично. Затем она наклоняется вперед, чтобы занять как можно больше пространства сбоку, попасть в поле зрения Чарли. Это случается неосознанно. Попытка отщипнуть чуть-чуть внимания, когда всё оно принадлежит Нилу. Лейла спрашивает Чарли: — Мне написал Дан. Ты не хочешь сходить с нами на стендап-шоу? Мы обещаем не напиваться в стельку… Чарли смотрит на Нила. Как на новое условие в его решениях. Но он не предлагает присоединиться. Он оставляет себе пространство и время. На Нила. Или на анализ. Он говорит: — Я подумаю. Когда? — В пятницу, в семь. — Хорошо. Лейла снова разглядывает враждебный новый элемент. Как кого-то, кому она не доверяет. Она нервно докуривает, спешно, поверхностно. Выдыхает в сторону. — Ладно, — говорит она и обнимает Чарли, не встречая никаких барьеров, никакого сопротивления. — Напиши мне, как освободишься, да?.. Она всматривается ему в глаза, и он, сдержанно улыбнувшись, кивает. Он ощущает ее тревогу. Но эта тревога ему не передается. Лейла целует его в губы. Секундное прикосновение. Это ее прощание. Нил уже наблюдал это в клубе. Ей и Дану можно. Тогда Чарли был нейтральным объектом, а его поцелуи с другими — просто еще одной чертой его социального поведения. Теперь всё изменилось. Нил получил доступ к его травмам, его квартире, его внутренним процессам. Этот доступ оплачен. Честностью, временем, собственной территорией. Но он сталкивается с «холодным механическим ответом». Доступ Лейлы — дешевый, автоматический, не требует никаких усилий. И при этом Чарли позволяет ей совершать действие, на которое у Нила нет разрешения. Это все равно как если бы хакер вскрыл секретную базу с помощью гениального алгоритма. И, наслаждаясь триумфом, вдруг увидел, как уборщица заходит туда же по старому пропуску с магнитной полосой. Это неэффективно, небезопасно. И оскорбительно. Лейла оставляет Чарли. Она говорит, пятясь назад: — Рада была познакомиться, Нил. Нил отвечает: — Это вранье. Она пожимает плечами и щурит глаза: — Нет. Я рада, что мы друг другу представлены. Даже если ты мне не нравишься. Она не идиотка. Это целое открытие для Нила… Чарли чуть усмехается, и Нил переводит на него взгляд. Тяжелый и оценивающий. Проверяет реакцию. Расслаблен ли он? Смущен? Но Чарли — штиль. Нейтраль. И он спрашивает Нила: — Что думаешь? — У тебя на губах осталась ее помада. Нила это бесит. Как символ дешевого пропуска. Чарли стирает след тыльной стороной ладони. — Всё? Он поступает так, словно всматривается в Нила, как в зеркало. Ни смущения, ни озадаченности. Он исправляет проблему. Но проблема не в этом. Нил наклоняет голову, уголок его рта чуть подрагивает — не улыбка. — Нет, не всё, — Нил еще не закончил, и его взгляд скользит к губам Чарли, потом возвращается к глазам. Нил несколько раз пытался встать между Чарли и его друзьями. И Чарли четко проводил границу. Нил получал зашифрованное послание: «Мои друзья — это мои друзья. Они имеют ценность. Твоя ценность должна быть доказана». Нельзя так просто получить доступ к цитадели. Но кто-то получает его просто. Нил видит, что чужой доступ в приоритете, а он даже после всех их взаимодействий… вполовину так же близко не подошел. Лейле не нужны проверки, она наклоняется и целует. А максимум Нила — касаться руки? И то, лишь потому, что рука Чарли — это барьер и броня, выставленная между его телом и Нилом. Это не ревность. Это глубокая, холодная фрустрация и ущемленное эго. На месте Чарли он бы уже давно отсек всех «менее значимых» людей, чтобы освободить ресурсы для самого значимого актива — себя. То, что Чарли этого не делает, выглядит для Нила как непонятная сентиментальность или, что хуже, — как недооценка его, Нила. Нил ожидал, что Чарли тут же переключится на него, будет весь его. Он считал это неизбежным. Ведь с ним случилось именно это. Вся его жизнь подчинена одному приоритету. Этот приоритет сидит перед ним. Вот что выводит Нила из себя сильнее всего на свете: он построил идеальную модель мира в своей голове — и мир ей не соответствует. Чарли не соответствует. При всей своей безупречности. Дыхание Нила замедляется. От предельной концентрации на внутреннем конфликте. Он буквально «зависает». И когда он говорит, его голос теряет всякие оттенки. Он тихий, почти клинический: — Что такого особенного в твоих друзьях, что твои защиты не срабатывают с ними? Зато срабатывают со мной. Всякий раз, когда я тяну к тебе руку. Чарли озадаченно осматривает Нила. Диагностически. И он говорит: — Они нейротипичны, Нил… Они не могут навредить, как ты. Это — удар. По природе Нила. Которую Чарли возвышал. — Я думал: ты разобрался. Ты сам сказал: я — твоя тихая гавань. — Интеллектуально. Но я — не только интеллект. И к тому же, — Чарли натыкается на новую мысль. И тут же озвучивает ее, в его голосе — металл: — Если наша связь интересует тебя как сугубо интеллектуальная, если ты — вычислительная машина, зачем тебе ко мне прикасаться? Нил приближается к Чарли, сокращая дистанцию. Это — предостережение. В логике Нила нет брешей. Он говорит: — Как ты сказал мне в моей квартире? Это тоже вычисления. Чарли блуждает взглядом по его лицу. Но не от тревоги. От осознания. — Это будет ужасно сложно. Но уверен: тебе хватит вычислительной мощности. То, с чем ты столкнулся, в твоем заключении описано как «автономия». Дело не только в тебе. Автономия… Это всё равно что небрежно объявить физику: «Эй, физик, вот магия. Она не подчиняется законам термодинамики». В мозгу Нила вспыхивает реакция, которую можно перевести как: «Какого… хрена?». — Дело в том, — говорит Чарли, — что ты по умолчанию представляешь угрозу для того, что может быть только в запертой комнате. И у тебя нет ни границ, ни карты, если ты вломишься в мою. Я понятно выражаюсь? Нил застывает. Гнев медленно сменяется… нет, не на милость. Если злополучная «магия» не подчиняется законам термодинамики, она подчиняется иным законам — и у этого есть объяснение, так?.. Вопрос Нила «Почему я не могу его тронуть?» меняется на «Ну и как работает эта его „автономия“? Что с ней делать?». Вывод Нила — функционален и прост: — Значит, мне просто нужно составить карту? И Нил читает, как напряжение сходит с лица Чарли, сменяясь изумлением: расслабляется лобная мышца с легким движением бровей вверх. Это снятие «боевой готовности», реакция на неожиданность. Он вдыхает. Едва заметно. И затем… его лицо сбрасывает все эмоции, а плечи уходят вниз и назад. Чарли перестает обороняться… А затем он смеется. Непроизвольно, по-настоящему. Это — сброс адреналина и возникшей агрессии. Но к его улыбке примешивается озадаченность… даже то, что Нил идентифицировал бы как боль. Зрачки Чарли теряют фокус. Это его перегрузка. Нил наблюдает полный ее цикл. Чарли закрывает глаза. Он берет паузу на один глубокий вдох и на один выдох. Сглатывает. Смотрит на Нила. С новым знанием — о нем. Да. Идея личных границ для Нила — просто очередная инженерная задача. Захватывающая, если уж откровенно. Но всё-таки задача, а не условный моральный императив. — Мои защиты срабатывают, Нил, потому что то, что происходит между нами, — всегда будет важнее и сложнее… Ты отличаешься, так?.. И любое мое действие будет значить для тебя гораздо больше, чем для кого угодно. Для меня тоже. Всё, что я сделаю, или всё, что сделаешь ты. Даже какой-то пустяковый поцелуй. Внутри Нила щелкает понимание. Это не какая-то там «автономия», а конкретный, измеримый параметр: коэффициент значимости. Все их взаимодействия обладают… ну… «более высокой плотностью данных». Для Нила это не угроза, как для Чарли… Это приглашение. — Так что… — Чарли смотрит на часы. И его голос становится тише: — Я заеду после пар, да? Чтобы поехать в кофейню. — Да. Так они договорились. И Нил остается сидеть, когда Чарли уходит. Он пытается обработать, что только что произошло. И он абсолютно точно сбит с толку.