God in his eyes

На рассвете дворец Тэя засиял в золоте и пурпуре. Зал для приёмов был убран коврами с гербами обеих держав: чёрным вепрем Харгроувов и серебряным солнцем Синклеров. По сводам струился свет факелов и хрустальных ламп, на длинных столах блистали кубки и блюда, а над всем витала музыка менестрелей. Принц Лукас, наследник Кормира, вошёл в зал в сопровождении отца и свиты. Его доспехи сверкали, как свежеотполированное зеркало, а походка была уверенной и неторопливой. Высокий, стройный, с темными волосами и ясными глазами — он выглядел истинным образом рыцаря из сказаний. Максин поднялась, чтобы приветствовать его. Королева Сюзанна внимательно наблюдала за дочерью: её руки дрожали, но голос звучал твёрдо. — Добро пожаловать в земли Тэя, принц Лукас, — произнесла она. — Пусть этот день станет началом мира и союза. — Для меня честь, — ответил Лукас, склонив голову. Его голос был ровен и приятен, но в нём слышалась натренированная вежливость, а не тепло. Когда их взгляды встретились, Максин не дрогнула, но в глубине её зелёных глаз Уильям заметил отчаяние. Она играла роль, уготованную ей богами и людьми, но душа её рвалась прочь. Церемония длилась долго: обмен речами, подношения дарами, совместные молитвы. Уильям стоял при алтаре, вознося молитвы Аданину. Слова слетали с его уст привычно, но сердце его было далеко — оно неотступно искало другого. Между рядами гостей, чуть в стороне, стоял Майкл. В сияющих латах, с непокрытой головой, он выглядел не как простой рыцарь, а как статуя из мрамора, оживлённая дыханием богов. Он следил за каждым движением принца, как положено стражу, но изредка его взгляд скользил туда, где стоял Уильям. И каждый раз, когда их глаза встречались, клирик ощущал, будто стены зала, шум толпы и пение хоров исчезают, остаётся лишь тихий зов, который нельзя заглушить. Позднее, когда пир перешёл в танцы, Уильям вышел в сад. Ночная прохлада смыла с него тяжесть церемонии. Он вдохнул аромат роз, разросшихся вдоль аллеи, и позволил себе короткую молитву тишине. — Отец Уильям, — раздался за спиной голос, низкий и вежливый. Он обернулся — и увидел Майкла. Тот стоял чуть поодаль, не решаясь подойти ближе, словно боялся нарушить святость его молитвы. — Простите моё вмешательство, — продолжил рыцарь, склонив голову. — Я хотел лишь убедиться, что вам не требуется помощь. — Ваше внимание… излишне, — мягко сказал Уильям, но угол его губ дрогнул. — И всё же оно приятно. Майкл сделал шаг ближе. Факелы освещали его лицо: суровое, но с оттенком усталости, словно под доспехами скрывался человек, знающий боль и сомнения. — Сегодня я видел, — произнёс он тихо, почти шёпотом, — как тяжело вам говорить от лица богов. Уильям отвёл взгляд. — Я лишь служитель. Я не имею права на слабость. — Слабость ли — быть человеком? — мягко возразил Майкл. — Ваш долг велик, отец Уильям, но даже святой нуждается в том, кто удержит его, когда он оступится. Эти слова пронзили его, словно стрелы. Он вспомнил день на причале, крепкую руку, не позволившую ему упасть в ледяные воды. И впервые он позволил себе задержать взгляд на рыцаре чуть дольше, чем дозволено. Издалека донёсся звон колоколов, возвещавший о новом танце. Мир снова звал его к долгу, к народу, к богам. Но в сердце клирика уже поселилось другое пламя. Оно было тихим, тайным — и страшным. Потому что в каждом взгляде Майкла он видел не только уважение… но и то, чего боя лся больше всего: отражение собственных чувств.