God in his eyes

Дождь не стихал семь дней и ночей. Камни мостовых были скрыты водой, подвалы домов тонули, а люди прятались в страхе, моля о пощаде. На восьмую ночь Уильям вышел к храму. Толпа уже собралась там — измождённые лица, глаза полные ужаса. Люди кричали, требовали, чтобы он остановил бурю. — Ты виновен! — выкрикнула женщина с младенцем на руках. — Ты прогневал богов! — Отрекись! — кричал мужчина, подняв кулак. — Отрекись от него, и небо очистится! Уильям опустился на колени перед алтарём под открытым небом. Дождь хлестал по его лицу, но он молился вслух, не скрываясь: — Господа мои, покажите им истину. Если вина на мне — поразите меня. Если же иное зло — откройте им глаза. Гром разорвал небо. Молния вспыхнула, осветив площадь. И вдруг — голоса. Гулкие, как сама буря, они эхом разнеслись по всему городу. — Дети наши. Вы обвиняете неправедно. Мы не гневаемся на любовь. Мы гневаемся на вас. Толпа замерла, не смея дышать. — Веками вы проливали кровь за трон и золото. Веками вы забывали нас ради власти и жадности. Мы дали вам землю — вы обратили её в пепел. Мы дали вам моря — вы утопили их в войне. И теперь вы кричите о грехе, когда сами жили во грехе войны. Гром ударил снова, так близко, что треснули статуи у ворот храма. Люди падали на колени, закрывая головы руками. Уильям поднял взгляд, и дождь струился по его лицу, словно слёзы. — Господа мои… если это кара, дайте же мне силу её остановить. — Не остановить. Принять. Народ должен помнить. Только через боль рождается новое. И буря взвыла сильнее. Позже, в тёмном храме, Уильям сидел в мокрых одеждах, а рядом с ним — Майкл. Рыцарь обнял его за плечи и прошептал: — Теперь они знают. Теперь они слышали, что это не твой грех. — Но буря не утихла, — сказал Уильям тихо. — Значит, наказание ещё впереди. Майкл коснулся его виска губами, будто молитвой. — Тогда мы пройдём сквозь него вместе. И гром отозвался за окнами, будто сам небесный хор клялся в том же. Дождь не утихал. Вода лилась с небес, затапливая улицы, руша мосты, превращая площади в озёра. Ветер гнал тучи, громы сотрясали стены, и казалось, что сам город готов утонуть в гневе богов. В тронном зале собрались знать и совет. Влажные мантии, злые глаза. Никто уже не спорил — надо принести жертву. — Боги требуют крови, — сказал один из старых советников. — Пусть клирик сам возложит себя на алтарь. Тогда буря утихнет. — Или его рыцарь, — подхватил другой, — ведь именно он ввёл святого в грех. Народ принимает такие жертвы с готовностью. Им вторили голоса: «Жертва! Жертва! Жертва!» На площади толпа ревела. Люди стояли в воде по колено, но кричали, словно единый зверь: — Отдай его! Спаси город! — Ты обязан! — Боги заберут тебя — и дождь уйдёт! Уильям вышел к ним, под тяжёлым капюшоном, и сердце его стучало, как молот. Он смотрел в лица людей — тех, кого кормил, кому служил, за кого молился. А теперь они требовали его крови. В ту ночь он сидел в храме, под сводами, из которых капала вода. Майкл был рядом — доспехи сняты, волосы мокрые, глаза горели гневом. — Они хотят твоей смерти, — рычал он, стискивая кулаки. — А я не позволю! Уилл прикрыл глаза и устало улыбнулся. — Может, это справедливо. Если моя жертва спасёт их… Майкл резко схватил его за плечи, притянув ближе. Его голос дрожал, но не от страха — от боли. — Ты посмотри на меня. Я больше не паладин народа, Уилл. Я твой паладин. Если кто-то поднимет руку на тебя — ему придётся убить меня раньше. Молчание. Дождь стучал по крыше, как барабан сердца. Уильям шепнул: — А если и твоя жизнь станет ценой? Майкл мягко коснулся его лица, большим пальцем вытирая каплю воды или, может, слезу. — Тогда это будет моя добровольная жертва. Но не ради них. Ради тебя. И Уильям впервые не нашёл в себе силы возразить. Их лбы соединились, дыхания смешались. Никаких слов больше не нужно было. Между ними стояла пропасть, но руки уже нашли друг друга — крепко, будто держались за жизнь. А за окнами, над городом, гремели слова богов — не всем слышные, но отзывавшиеся эхом в сердце Уилла: «Мы не просим твоей крови. Мы просим истины. Народ сам должен расплатиться за свои грехи.» Но толпа, не знавшая этих слов, продолжала требовать: — Жертву! Жертву! И с каждым днём, с каждой каплей дождя выбор становился страшнее. Дождь не прекращался уже десятый день. Вода стекала по камням замка, превращая улицы в бурные потоки. Громы раскалывали небо, и казалось, что сами боги шепчут гневные заклинания над Тэем. У стен собрался народ. Сначала это был страх, потом — ропот, а теперь — ярость. Люди, промокшие до нитки, с факелами, с камнями, кричали в сторону замка: — Жертва! — Кровь умилостивит богов! — Отдайте клирика! С каждым раскатом грома крики становились громче. В тронном зале, освещённом тусклыми свечами, совет обсуждал то, что уже витало в воздухе. Старый маркиз Джон поднял руку: — Если мы не принесём его в жертву, мы потеряем всё. Народ сам ворвётся в храм и сделает это без нас. Лучше пусть будет обряд, чем кровавая резня. Другие кивали. Лица были каменными, голоса холодными. Слово «жертва» звучало не как преступление, а как средство. Майкл стоял рядом. Его броня потускнела, плащ был тяжёлым от влаги, но он не сводил взгляда с Уилла. Наконец, он шагнул ближе и сел рядом. У стен собрался народ. Сначала это был страх, потом — ропот, а теперь — ярость. Люди, промокшие до нитки, с факелами, с камнями, кричали в сторону замка: — Жертва! — Кровь умилостивит богов! — Отдайте клирика! С каждым раскатом грома крики становились громче. А в храме, где дождь барабанил по высоким сводам, стояли двое. Уильям сидел у алтаря, голова склонена, губы шептали молитвы — но в них не было силы, только привычка. Майкл стоял рядом. Его броня потускнела, плащ был тяжёлым от влаги, но он не сводил взгляда с Уилла. Наконец, он шагнул ближе и сел рядом. — Они требуют тебя, — тихо сказал паладин. — Они хотят твоей крови. — Я знаю, — ответил Уилл, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Это долг. Если боги хотят… пусть так и будет. — Не смей! — впервые Майкл сорвался. Его голос дрогнул, и в глазах блеснули слёзы. Он быстро отвёл взгляд, но слёзы всё же скатились по лицу. — Ты думаешь, я просто позволю им увести тебя? Я воин, я паладин, я дал клятву защищать слабых. Но ты… ты больше, чем клятва. Он сжал руку Уилла так крепко, что тот вздрогнул. — Я больше не паладин народа, — сказал он хрипло, едва дыша. — Я твой паладин. Твой, Уильям. Если придут за тобой — им придётся пройти через меня. Уилл закрыл глаза. Его сердце билось тяжело, словно молот в кузнице. — Ты не понимаешь… — прошептал он. — Это не просто грех, Майкл. Это конец всего. Если я откажусь… они сочтут, что я отвернулся от богов. — Скажи мне правду, — перебил Майк, схватив его за плечи. Его лицо было так близко, что дыхание касалось кожи Уилла. — Ты сам этого хочешь? Умереть? Ты хочешь оставить меня? Если хочешь — скажи «да». Уилл дрожал. Он хотел сказать это простое слово — «да»… но не смог. В горле застрял ком. — Я… не могу, — только и прошептал он. Майкл выдохнул и прижал его к себе. Уилл почувствовал, как дрожит его тело. Паладин плакал, не стесняясь больше. Его слёзы падали на шею Уилла, смешиваясь с каплями дождя, что пробивались сквозь трещины в крыше. — Тогда не говори, — сказал Майкл. — Просто будь. Со мной. Пусть хоть весь мир горит — я не отдам тебя. Они замолчали. Только гром и стук дождя заполнял тишину. И тогда Уилл, не выдержав, поднял голову. Их взгляды встретились. Слёзы на лице Майкла отражали отблески свечей. Поцелуй был неизбежен. Он случился, как вспышка молнии. Солёный вкус слёз, жар дыхания, отчаянное желание удержать хотя бы этот миг. Уилл чувствовал, как сердце колотится в груди Майкла, и сам прижимался сильнее, будто боялся, что если отпустит — потеряет его навсегда. Они целовались, пока не стало трудно дышать. Потом оторвались друг от друга, лбы соприкоснулись. — Мы грешим, — прошептал Уилл, почти беззвучно. — Пусть, — ответил Майкл, закрыв глаза. — Тогда этот грех — святое. А за стенами толпа ревела, требуя крови. Совет готовил алтарь. И над всем этим грохотал гром, словно сами боги готовились заговорить. Ночь прошла в грохоте грома. Казалось, что сам мир готов рухнуть под натиском небесного гнева. Но к утру дождь не утих — напротив, вода лилась сильнее. Река у стен замка поднялась так высоко, что вот-вот должна была затопить нижний город. Толпа у ворот не расходилась. Люди, уставшие и обезумевшие от страха, требовали жертвы ещё громче. На площади зажгли костры, вокруг них звучали мольбы и крики. — Клирика на алтарь! — гремели голоса. — Его кровь спасёт нас! Совет собрался вновь. Маркиз Джон ударил кулаком по столу: — Мы не можем ждать больше. Сегодня на закате он должен быть приведён к алтарю. В храме Уильям стоял на коленях. Его сердце билось, как у птицы в силках. Майкл был рядом, крепко держал его за плечо, словно боялся, что тот исчезнет. — Ты слышал, — прошептал Уилл, не смея поднять глаз. — Все слышали. — Слышал, — ответил Майкл тихо, и голос его дрожал. — И знаешь что? Теперь я не боюсь. Даже если весь мир будет против нас… боги — нет. Он притянул Уилла к себе, обнял так крепко, что тот не смог ответить ни словом, только уткнулся лбом в его грудь. А в городе начался новый хаос. Одни падали ниц, считая себя проклятыми. Другие кричали, что клирик околдовал богов. Но в сердце каждого поселился страх: теперь обвинить Уилла значило обвинить самих богов. Утро в Тэе было тревожным. Город гудел и тонул. Одни называли Уильяма пророком, другие — грешником и колдуном. Толпа делилась на два лагеря, и на улицах уже возникали первые драки. — Он спас нас, боги выбрали его! — кричали одни. — Он обесчестил храм, соблазнён плотью! — отвечали другие. Никогда ещё раскол не был так близок к крови. В зале совета король Нил поднялся, тяжело опираясь на посох. Его голос был мрачен: — Народ, что не может признать избранника богов, — сам себе враг. Если мы не прекратим это сегодня, завтра Тэй падёт. И он велел трубить сбор всего города на центральной площади. Толпа заполнила площадь. Мужчины и женщины, вельможи и простолюдины, сторонники и враги — все стояли, переминаясь, и ждали. Король шагнул вперёд. Его голос, усиленный жреческой магией, загремел: — Народ Тэя! Сегодня решится ваша судьба. Он указал на Уильяма, стоявшего рядом с Майклом. — Вот тот, кого избрали боги. Не вы. Не я. Боги. Гул прошёл по толпе, но король поднял руку, заставив всех замолчать. — Сегодня каждый из вас, — сказал он, и голос стал подобен грому, — падёт на колени и признает его. Вслух. Пусть слышат боги, пусть слышит земля! Толпа ахнула. Некоторые замялись, другие побледнели. Но Нил не дал им времени. — Кто осмелится не признать — не признаёт и меня своим королём! И тогда один за другим люди начали опускаться на колени. Сначала верящие, затем колеблющиеся, и наконец даже самые ожесточённые враги. Стиснув зубы, с ненавистью в глазах, но всё же падая ниц, они произносили: — Уильям — избранник богов. Тысячи голосов сливались в единый хор. Избранник! Избранник!— гулом катилось по площади. И в тот миг свершилось чудо. Небо, ещё минуту назад затянутое серыми тучами, разверзлось. Солнце вырвалось на свободу, и дождь, ливший без конца, прекратился окончательно. Последние капли, блестя на крышах и листьях, упали и больше не вернулись. И над всем городом разнёсся гулкий голос, слышный каждому: — Народ Тэя, вы приняли выбор наш. Да будет вам мир, пока храните клятву свою. Толпа рухнула ниц в молчании. Уильям стоял, не веря в происходящее. Сердце его колотилось. А Майкл, рядом с ним, сжал его руку и прошептал так тихо, что слышал только он: — Я больше не паладин народа. Я твой паладин. И в этот миг Уилл понял: небо очистилось не только над городом, но и в его душе. На рассвете город уже стоял на ногах. Площадь, ещё недавно полная криков и бунта, теперь напоминала святыню — следы коленей на мокром камне, застывшие, словно печати. Люди убирали флаги с чёрными символами раздора и вывешивали новые — белые, с золотыми лентами, как знак примирения. Но вместе с умиротворением пришли и новые тревоги. В Тэй прибыли послы из Кормира, Амна и северных земель. Они стали свидетелями чуда, когда дождь прекратился, и теперь их взгляды были внимательны и холодны. Одни улыбались, предлагали союзы и говорили о «божественном покровительстве». Другие же, напротив, шептались о колдовстве и опасности, скрытой за этой «святостью». И в тот же день на улицах раздался гул — возвращались Максин и Лукас. Их встречали с почестями: войска выстроились у ворот, хор исполнял гимны, народ бросал цветы под ноги процессии. Максин сидела в открытой карете рядом с Лукасом. Её рыжие волосы сияли на солнце, лицо было торжественным, но в глазах таилась тень усталости. Лукас же выглядел спокойным и уверенным, будто уже принял роль мужа и союзника королевства. — Дочь вернулась женой, — торжественно произнёс король Нил, поднимая кубок в зале, где собралась знать. — И пусть союз сей станет символом мира. Но за винами и речами в воздухе чувствовалось напряжение. Послы переглядывались, мерили взглядами Уилла, сидевшего рядом с Майклом. Казалось, каждый его жест обсуждался, каждое слово ловилось, словно доказательство вины или святости. Вечером, когда пир уже подходил к концу, Уилл вышел в сад. Ночной воздух был тяжёл от ароматов цветов и сырости камня после долгих дождей. Майкл нашёл его там — в тени фонаря, за аллеей. — Ты снова ушёл один, — мягко сказал паладин, касаясь его плеча. — Иногда я боюсь, что каждый мой шаг теперь под чужим взором, — ответил Уилл, не поднимая глаз. — Даже тишина стала подозрительной. Майкл чуть улыбнулся, но глаза его оставались серьёзными. — Пусть смотрят. Я всё равно рядом. И он позволил себе больше, чем мог бы при других — его пальцы скользнули по рукаву Уилла, задержались дольше, чем следовало. Тепло этого прикосновения прожгло душу Клирика. — Ты слишком смел, — прошептал Уилл. — Нет, — ответил Майкл, тихо, но твёрдо. — Я просто устал прятать правду. Они не поцеловались — слишком много глаз было вокруг. Но в их взглядах пылал огонь, который нельзя было заглушить ни страхом, ни долгом. Ночью Уиллу не спалось. Он молился, читал священные строки, но веки тяжело смыкались. И тогда он увидел сон. Перед ним стояла Максин. Её фигура сияла в мягком свете, как будто сама была озарена богами. В руках она держала чрево, и там билось новое сердце — дитя, ещё не рождённое, но уже живое, полное силы. Голос, глубокий и древний, словно сам Аданин шептал: — Из её утробы выйдет знак мира. Союз кровей станет щитом для Тэя. Но дитя понесёт и тяжесть — оно соединит судьбы, которых никто не хотел связывать. Уилл протянул руку — и ребёнок открыл глаза во чреве матери, глядя прямо на него. Он проснулся в холодном поту, дрожащий, сердце билось так, будто готово было вырваться наружу. Майкл сидел рядом — он заметил, как Уилл метался во сне, и теперь держал его ладонь в своей. — Ты видел видение? — тихо спросил он. Уилл кивнул, и в его глазах стоял страх, смешанный с благоговением. — Я видел… дитя. В чреве Максин. Оно… знамение. Майкл сжал его руку крепче, словно пытаясь удержать его в этом мире. — Что бы это ни значило, — прошептал он, — ты не один. И впервые Уилл почувствовал, что страшится не только того, что принесёт будущее, но и того, как сильно ему хочется, чтобы рядом был именно Майкл. Уильям не помнил, как провалился в сон. Он долго молился после разговора с Майклом, но усталость и тревога перевесили. Сон накрыл его, словно тяжёлый плащ, и в нём вновь явился свет. Перед ним снова стояла Максин, сияющая, как статуя, ожившая в сиянии богов. В её чреве билось новое сердце — дитя, о котором Уилл уже знал. Но теперь свет пророчества стал ярче, и тьма отступила. Рядом вдруг возник ещё один образ. Молодая женщина в короне из тонкого золота, лицо её было спокойно и нежно. Уилл сразу понял — Сьюзи, невеста Дастина из Амна. В её чреве тоже билось сердце — второе дитя. Между ними протянулась нить света, словно живая. Она пульсировала, то сжимаясь, то растягиваясь, соединяя нерождённых детей. — Два сердца, два будущих, — загремел голос, древний и вечный. — Из крови Тэя и крови Амна восстанет союз. Но нить сия — и благословение, и проклятие. Картины сменялись стремительно. Уилл видел то, как два ребёнка играют вместе в садах, и мир царит между землями. Потом — видение битвы: армия против армии, и те же дети, но уже юные, стоят по разные стороны, скованные той же нитью, но теперь как пленники судьбы. — Выбор будет за вами, — прошептал голос. — Связать судьбы — или разорвать их. Уилл вздрогнул и открыл глаза. Его тело было мокрым от пота, дыхание сбивалось. Над ним склонился Майкл. — Опять видение? — голос паладина был мягким, но настойчивым. — Да… — Уилл сел, закрывая лицо руками. — Я видел… не только Максин. Я видел Сьюзи. В её чреве тоже ребёнок. Они связаны. Их дети будут… либо спасением, либо гибелью для всех нас. Майкл молчал. Он только провёл рукой по волосам Уилла, давая ему время. Потом сказал: — Ты должен решить, кому открыть это. Но помни — чем больше ушей услышит пророчество, тем больше оно изменится. Люди видят то, что хотят. На следующий день совет собрался вновь. Король Нил сидел во главе, Максин и Лукас — рядом, а гости из Амна напротив, Дастин с Сьюзи. — Мы должны обсудить видение, — сказал Уилл, поднявшись. — Боги показали мне: дитя в чреве Максин — не одно. На землях Амна — ещё одно дитя, и они связаны. Зал загудел. Послы зашептались. Дастин нахмурился, а Сьюзи, краснея, опустила взгляд. — Это знак союза! — воскликнул один из жрецов. — Их дети соединят королевства! — Или знак беды, — мрачно сказал маркиз Джон. — Что, если их дети станут врагами и приведут нас к гибели? Спор разгорался. Одни требовали готовить почву для союза, другие — держать Амн на расстоянии, чтобы не допустить «опасной связи». Король Нил поднял руку, заставив всех замолчать. — Пророчества всегда двояки, — сказал он. — Но если боги показали связь, значит, отвернуться от неё — глупость. Вечером Уилл снова оказался с Майклом в уединённой части сада. Сердце его было тяжёлым. — Я боюсь, — признался он. — Я видел, как дети могут быть вместе… и как они могут разорвать всё, что мы сейчас строим. — Ты боишься не детей, — мягко ответил Майкл, — а того, что снова придётся выбирать. Но ты не один. Он взял его руку и прижал к своей груди. — Запомни: куда бы ни вела нить судьбы, моя нить всегда ведёт к тебе. Уилл закрыл глаза. В груди его боролись страх и надежда. И лишь тепло руки Майкла не давало ему сломаться. Ночь в часовне была тяжёлой. Уилл сидел на холодном каменном полу у алтаря, и в груди всё сжималось. С тех пор как он поведал сон о будущем ребёнке Максин, тишины в душе не было. Теперь пророчество стало достоянием всего двора: король, советники, даже слуги шептались об этом, одни — с надеждой, другие — с тревогой. Уилл чувствовал себя обнажённым перед каждым взглядом, будто его вера и тело стали ареной для людских ожиданий. В этот миг тишину нарушили шаги. На пороге появился сэр Майкл, его силуэт мягко вырисовывался в отблесках свечей. — Опять один, отец Уильям? — его голос был мягким и заботливым. — Я не нахожу покоя, — признался Уилл. — Все ждут от меня ответов, будто я сам стал пророчеством. Но я человек, Майкл. Человек, которому страшно. Майкл подошёл ближе и опустился на колени рядом. Его ладонь осторожно коснулась плеча клирика. — Тогда позволь мне быть рядом. Не как паладин короны. Я твой паладин, — сказал он твёрдо. Эти слова разом сняли тяжесть с души Уилла. Он всмотрелся в лицо Майкла, и вдруг страх исчез. Впервые за многие годы он позволил себе не думать о мнении толпы, не вспоминать о долге, а просто — быть. И когда Майкл склонился ближе, Уилл сам протянул руку, положил её на его шею и решительно ответил на поцелуй. Их губы встретились уверенно, без колебаний, будто всё это время он ждал лишь этого момента. В храме, где веками звучали молитвы, теперь родился другой завет — запретный для людей, но истинный для них двоих. Майкл прижал его к себе, и Уилл уже не отстранялся. Его пальцы скользнули по линии лица рыцаря, а в сердце впервые за долгие годы разгорелось тепло, не от костра и не от свечей, а от живого пламени. В этом не было греха — только выбор. Его выбор. Утро принесло новый груз. Уилл сидел в саду, когда к нему подошла Максин. Её шаги были неровными, взгляд — растерянным, словно она пыталась спрятать страх за гордой осанкой. — Я слышала, — начала она негромко. — Все слышали… про сон. — Она опустила глаза к своим ладоням. — Ты видел ребёнка… моего ребёнка. — Да, — кивнул Уилл. — Он станет мостом между землями. — Но какой ценой? — её голос сорвался. — Я рада… и боюсь. Что, если пророчество сделает его мишенью? Что, если война заберёт его, как тысячи до него? Уилл вздохнул, сердце сжималось от её боли. Он не пытался скрыть свою человечность: — Я понимаю твой страх. Но этот ребёнок — не только твой. Его судьба связана с миром. И если боги показали его нам, значит, они уже вложили в него силу. Она посмотрела на него сквозь слёзы — впервые не как на недосягаемого клирика, а как на человека, которому тоже страшно. — Хоть бы боги не отвернулись, — прошептала она. А Уилл подумал: может, боги не отвернулись вовсе — может, они ведут нас к тому, чтобы мы наконец научились любить, несмотря на страхи. Вечером Уилл вышел в сад, надеясь на уединение, но вместо тишины встретил его знакомый силуэт. Майкл сидел на каменной скамье, сняв доспехи, и смотрел на небо. Луна серебрила его волосы, а в руках он держал молитвенный шнурок, перебирая бусины так, будто искал в них ответы. Уилл подошёл ближе и, впервые не скрываясь за словами, сел рядом. — Ты искал меня? — тихо спросил он. Майкл улыбнулся, не отводя взгляда от звёзд. — Всегда. Эти два слова были как клятва. Уилл протянул руку и сам коснулся его ладони. Не тайно, не украдкой, а прямо, открыто. — Я рад, что ты мой, Майк, — произнёс он с уверенностью, сам удивляясь своей смелости. Майкл повернулся к нему, глаза его блеснули в лунном свете. — Я стал твоим не сейчас, — сказал он негромко. — С того утра, как удержал тебя над водой. С того момента я знал: пусть весь мир падёт, но не ты. Слова ударили в сердце сильнее любого поцелуя. Уилл сжал его ладонь крепче, и, не дожидаясь, пока Майк приблизится, сам наклонился и поцеловал его. В этот раз — уверенно, решительно, как выбор. И в ту минуту он понял: их связь началась задолго до этого вечера. Она рождалась там, на пристани, в крепкой руке паладина, не давшей ему упасть. Вечер был тихим, и сад при замке укрылся тенью. Максин вышла прогуляться, не надеясь на компанию, но увидела Уилла, сидящего у фонтана. Он склонился над водой, и его пальцы рассеянно скользили по её глади, как у ребёнка, забывшего о времени. — Никогда бы не подумала, что клирик способен так долго глядеть на собственное отражение, — с иронией сказала она, подходя ближе. Уилл поднял глаза и улыбнулся. — А я никогда бы не подумал, что принцесса позволит себе подшучивать над человеком, которого народ зовёт святым. Она присела рядом, задумчиво покрутила кольцо на пальце. — Знаешь… все вокруг ждут от тебя чудес. Но сейчас я вижу перед собой не святого. А мужчину, которому тоже бывает тяжело. Эти слова задели его глубже, чем он ожидал. — Ты права, — тихо ответил он. — Иногда я так старательно играю роль избранника, что сам забываю: я всего лишь человек. У меня тоже есть сомнения. И страхи. — Какие? — спросила она неожиданно мягко. Он посмотрел на неё, словно проверяя, можно ли доверить. — Боюсь потерять тех, кто стал мне дорог. Боюсь, что за всеми этими пророчествами люди не видят меня, настоящего. Максин положила ладонь на его руку. — Тогда знай: я вижу. Я вижу тебя, Уилл. Не клирика, не святого. Просто человека. И это куда важнее. Они сидели молча, слушая плеск фонтана. В этой тишине не было неловкости — лишь покой. Максин впервые почувствовала, что рядом с ней не недосягаемый глас богов, а друг, которому можно довериться. — И знаешь, — добавила она после паузы, — быть человеком куда труднее, чем быть святым. Уилл улыбнулся, впервые легко, без тени усталости. — А значит, я на верном пути Так родилась их дружба — тёплая, честная, без страха и масок. Для Уилла она стала новой опорой: рядом с Майком он учился любить, а рядом с Максин — быть самим собой. После долгой тишины Максин вздохнула и словно набралась смелости. — Ты знаешь, почему я так злюсь, когда мне напоминают о моей свадьбе? — начала она, глядя в сторону, будто опасалась встретиться с его глазами. — Почему? — мягко спросил Уилл. — Потому что все вокруг видят во мне только принцессу. Символ союза Кормира и Тэя. Никто не спрашивает, хочу ли я этого. Никто не спрашивает, какой я человек. — Она стиснула пальцы. — Даже радость материнства… иногда кажется, что это не моя радость, а их. Для династии. Для политики. Её голос дрогнул, и Уилл впервые увидел в ней не стальную, гордую девушку, а уязвимую женщину. — Максин, — сказал он серьёзно, — для меня ты никогда не была символом. Только человеком. Ты смеёшься, злишься, боишься, надеешься. И я рад, что именно этот человек сидит рядом со мной. Она улыбнулась, и в глазах её блеснули слёзы, но на этот раз не горькие. — Странно, — сказала она, — ты избранный, святой, а научил меня принимать себя простой смертной. — Потому что сам учусь этому каждый день, — ответил Уилл, сжимая её ладонь. Они сидели ещё долго, пока ночь не накрыла сад звёздным покрывалом. И в этот вечер между ними возникла настоящая дружба — не из расчёта, не из долга, а из взаимного понимания.