God in his eyes

Свадьба Максин и Лукаса стала событием, о котором будут говорить ещё десятилетия. Замок Тэи сиял светом сотен факелов и гирлянд из белых роз, город наполнился музыкой, запахом вина и свежего хлеба. Люди верили, что этот союз соединяет три земли в одну, а значит — в них самих есть надежда. Максин готовили к обряду в покоях королевы Сьюзи. Белое платье с серебряной вышивкой струилось по полу, волосы её заплели в венок, украшенный лилиями. Она сидела перед зеркалом, глядя на себя с неожиданной для неё самой тихой улыбкой. — Ты прекрасна, — сказал Уилл, входя в покои. Он был облачён в светлые одежды святого, и свет от свечей будто отражался в его лице. — А ты слишком серьёзен, — усмехнулась Максин. — Это ведь праздник. — Праздник, да… — тихо ответил он. — Но и великое испытание. Он подал ей руку, и они вышли вместе. В это время Лукас стоял в зале совета. На нём были отполированные доспехи и плащ цвета звёздного неба. Но больше всего его выдавал взгляд — сосредоточенный, почти воинский, и в то же время полный нетерпения. — Брат, — подошёл Майк. — Сегодня ты не воин. Сегодня ты — муж. Лукас сжал в руках небольшой платок, вышитый рукой невесты, и посмотрел прямо в глаза: — Мужчина, готовый умереть за неё. Значит, свадьбы бояться глупо. Великий собор был переполнен. На трибунах сидели король Чарльз, король Нил Харгроув, молодой король Дастин и их семьи. Народ умолк, когда зазвучал орган. Максин шла по проходу к алтарю, опираясь на руку Уилла. В глазах её блестели слёзы, но лицо светилось радостью. Лукас стоял у алтаря, и, когда увидел её, забыл обо всём — даже о том, что вокруг тысячи глаз. Жрецы зажгли священный огонь. — Я клянусь быть твоим щитом и мечом, твоей опорой в радости и скорби. Пока бьётся моё сердце, ты — его ритм, — произнёс Лукас. — А я клянусь быть твоим светом в любой тьме, твоим домом и правдой. Моя душа — твоя душа, моё завтра — твоё завтра, — ответила Максин. Их руки соединились над пламенем, и хор запел. Колокола взорвались звоном, люди кричали, рыцари били мечами о щиты. После венчания в замке начался пир. Музыканты играли без остановки, танцоры кружились, столы ломились от блюд. Но в центре внимания всё равно были они — Максин и Лукас. На балконе замка стояли Уилл и Майк, наблюдая за праздником. Город гремел от музыки и криков, но здесь, вдали от всех, было тише. — Она счастлива, — сказал Уилл, голос его дрогнул. — И мы будем, — ответил Майк, коснувшись его руки. Их пальцы переплелись, и Уилл не удержался — потянулся к нему ближе. Майк улыбнулся, быстро, почти мальчишески, и поцеловал его так, словно этот миг важнее всего мира. — Я всё ещё не верю, что ты рядом, — прошептал Уилл, уткнувшись в его шею. — Тогда я буду напоминать тебе каждую ночь, — ответил Майк, прижимая его к себе. Они смеялись, целовались, обнимались, и впервые за долгое время у обоих не было страха. Всё, что существовало — это тепло, дыхание и тихие слова любви, сказанные в полутьме. Но когда Уилл, обессилевший от их долгого поцелуя, прижался лбом к его плечу, в глубине балкона мелькнула тень. Кто-то стоял в дверях и видел всё. Один взгляд — и теперь их тайна больше не принадлежала им. Прошло несколько дней после венчания, и когда принцесса Максин вместе с принцем Лукасом готовились к отплытию на его родные земли, стены замка наполнились новым шумом и волнением. Казалось, сама Тэя дышала ожиданием: коридоры звенели шагами слуг, дворы гудели голосами рыцарей и оруженосцев, а в покоях не смолкал шёпот женщин, собирающих наряды и драгоценности для долгого пути. Залы украшали флагами и гербами двух домов — как знак союза, скреплённого клятвами и любовью. Повсюду ощущалась торжественная спешка: кузнецы стучали молотами, проверяя цепи якорей и обручи бочек с провизией, жрецы возносили молитвы о благополучии, а дети, сбежавшие из слобод, пытались хоть краем глаза взглянуть на молодую чету. И всё же над этим шумом витало особое чувство — будто вместе с парусами в гавани расправляли крылья и надежды народа, и сама Тэя готовилась благословить тех, кто должен был увезти её свет за море. В тот день Уильям задержался в зале совета дольше, чем обычно. Ему поручили проверить записи о брачных договорах, и он торопливо перебирал свитки, когда услышал шаги и голоса в соседней комнате. Он хотел выйти — но слова, произнесённые Лукасом, заставили его замереть. — Отец настаивает, — говорил принц. — Сэра Майкла должны венчать до конца года. Он доказал верность короне, и чем скорее будет заключён союз, тем прочнее станет его клятва Кормиру. Советник что-то пробормотал в ответ, но Уильям уже не слышал. Его сердце сжалось в тисках. Венчать… до конца года. Значит, женить. Значит, увезут. Значит, заберут у меня навсегда. Свитки в руках задрожали, будто в них вселился его страх. Он поспешно спрятал их, чтобы никто не заметил, и покинул зал, так и не выдав себя. Позднее, вечером, он нашёл Майкла у ступеней внутреннего сада. Паладин сидел, сняв перчатки, и задумчиво смотрел в небо, будто сам ждал этого разговора. — Сэр Майкл… — начал Уилл, голос его дрожал. — Уилл, — мягко прервал тот и улыбнулся. Клирик сел рядом, сердце всё ещё гулко билось. — Я слышал… — он запнулся, будто слова сами застревали в горле. — Говорят, вас должны венчать. До конца года. Майкл перевёл на него взгляд. В глазах его не было ни удивления, ни тревоги. Лишь уверенность. — Я знаю, — тихо сказал он. — Но разве это что-то меняет? — Как не меняет? — вспыхнул Уилл. — Это ваш долг, ваша честь, ваша клятва… — А моя любовь? — перебил его Майкл. — Она ничего не значит? Сердце клирика пропустило удар. — Ты не понимаешь, — продолжал паладин, и голос его стал твёрже. — Если ради тебя мне придётся нарушить долг, — пусть. Если это назовут изменой, преступлением, даже военным преступлением — пусть! Я останусь. — Это безумие… — прошептал Уилл, чувствуя, как горячие слёзы предательски подступают к глазам. Майкл протянул руку и мягко коснулся его щеки. — Это не безумие. Это выбор. Я люблю тебя, Уильям. И если ты скажешь останься — я останусь. Даже если весь мир обернётся против меня. Уилл всхлипнул. Он хотел сказать «нет», хотел оттолкнуть его, но вместо этого прижал ладонь паладина к своему лицу. — Я… не могу сказать нет, — едва слышно признался он. И в тот миг, когда их лбы соприкоснулись, он понял: выбор сделан. Пусть это грех. Пусть это гибель. Но в сердце его звучали лишь слова богов: «Ты должен возродить любовь… давно утраченную и сокровенную». Слухи текут, как вода: чем больше преград, тем быстрее находят дорогу. Так было и теперь — шёпоты о клирике и рыцаре вышли за стены служебных помещений, проскользнули в покои знати и, наконец, достигли ушей тех, кто сидел на троне. Вечером Уильям получил вестника. Его голос был натянут, будто струна: — Святой отец, их величества зовут вас в тронный зал. Немедленно. В зале царила тишина. Король восседал на высоком кресле, его взгляд был холоден, но не яростен. Рядом с ним — королева, у которой в глазах светилось не осуждение, а скорбное любопытство. — Уильям из храма, — заговорил король, и его слова эхом ударили по сводам. — До нас дошли речи, которые тревожат мой дом и мою землю. Говорят, ты предал свои обеты. Говорят, твой путь осквернён. Уильям опустил голову. — Ваше величество… люди любят приукрашивать. — Но дым бывает только там, где есть огонь, — перебила его королева мягким, но твёрдым голосом. — Мы должны услышать правду. В этот миг двери за его спиной распахнулись, и в зал вошёл Майкл. Он не ждал приглашения — просто явился, как воин, готовый разделить бой с товарищем. — Если речь идёт о грехе, — сказал он, опускаясь на одно колено перед троном, — то вините и меня. Святой отец не один. Король нахмурился. — Сэр Майкл, паладин… ты поклялся защищать этот народ и его веру. А вместо того вплёлся в соблазн. — Я поклялся защищать истину, — ответил рыцарь твёрдо. — А истина в том, что я люблю его. Эти слова упали в зал, как камень в воду. Шёпот поднялся среди придворных, словно буря. Уильям закрыл глаза. В груди было тесно: он ждал гнева, кары, отлучения. Но вместо этого услышал голос королевы: — Любовь не всегда грех. Но твой народ видит в этом падение. Что ты скажешь им, Уильям? Клирик поднял голову. В глазах его дрожали и страх, и решимость. — Я скажу, что боги даровали мне сон, в котором не было осуждения. Они велели возродить любовь, утраченную и сокровенную. Я не знаю, куда приведёт нас этот путь… но я верю, что он не лишён благодати. В тронном зале воцарилась тишина. Король медленно поднялся. — Мы дадим вам время. Но помни: не только боги смотрят на тебя, но и народ. Один неверный шаг — и это станет не только твоим падением, но и нашей бедой. Когда они вышли из зала, Уильям едва держался на ногах. Майкл подхватил его за локоть, и это простое прикосновение стало крепче любой клятвы. — Видишь? — прошептал паладин. — Мы ещё стоим. Уильям закрыл глаза. — Но какой ценой? После тронного зала замок изменился. Не стены и не коридоры — люди. Те же лица, что ещё вчера кланялись клирику и искали его благословения, теперь прятали взгляды или, наоборот, смотрели исподлобья, с укором, словно он уже пал. Уильям чувствовал это всем телом: шаги в храме отдавались холодом, а тишина прихожан становилась громче всякой проповеди. Он вновь перечитывал священные свитки. И снова убеждал себя:там нет запрета.Боги никогда прямо не отвергали любовь между мужчинами. Но народ веками жил под тяжестью преданий и старых страхов. Для людей же этого было достаточно, чтобы назвать его падшим. Однажды вечером, сидя в келье, он сжал руками голову. — Майкл… — прошептал он. — Я пытаюсь найти слова, чтобы оправдать нас, но чувствую, будто сам предаю веру… или себя. Паладин опустился рядом, его тёплая ладонь легла на плечо. — Уилл. Истина не в том, что люди думают, а в том, что ты слышал от богов. Они показали тебе любовь, а не гнев. Значит, ты не лжёшь себе. — Но как быть с народом? — голос Уильяма дрогнул. — Они видят во мне пастыря, лицо веры. Для них я обязан быть чистым, недосягаемым… храмом, а не человеком. Майкл тихо усмехнулся, но в его взгляде не было насмешки — только нежность: — Тогда пусть знают, что даже храм может хранить сердце. И в нём — любовь. Снаружи слышались шёпоты и шаги: кто-то снова пытался подслушать. Но Майкл не убрал руки. Напротив, сильнее притянул Уилла к себе, почти скрывая его в объятиях. — Пусть думают что хотят, — сказал он глухо, — я всё равно рядом. Даже если они будут плевать мне вслед. Даже если весь мир решит, что это грех. Уильям закрыл глаза. В груди разлилось странное тепло, похожее и на боль, и на утешение одновременно. — Тогда, Майкл… не оставляй меня. — Никогда. И в ту ночь, среди гулких коридоров и чужих шёпотов, это обещание звучало громче любых колоколов. Совет собрался в малом зале замка. Тяжёлые канделябры горели над длинным дубовым столом, лица придворных скрывались в тенях, но голоса звучали всё громче и острее. — Ваше величество, — начал маркиз Трой, сухо и резко, — положение клирика становится опасным. Народ шепчется, воины глядят с недоверием, а торговцы уже обсуждают, стоит ли приносить дары в храм, если его святость осквернена. — Осквернена? — перебила королева Сюзанна. — Где в писаниях сказано, что любовь — скверна? — В писаниях нет, — отозвался другой советник, граф Лансер. — Но люди верят. А вера народа сильнее букв свитков. Если клирик продолжит свой путь с рыцарем, мы рискуем потерять не только уважение — мы потеряем власть. Король Нил тяжело ударил ладонью по столу. — Довольно. Мы не будем решать судьбу моего духовного советника, как будто он пешка. Но я слышу вас. Слово «судьба» повисло в воздухе, и Уильям, стоявший в стороне, почувствовал, как в груди стало тесно. Он понимал: решение ещё не вынесено, но сеть уже затягивается. Через три дня шёпоты перекочевали из залов в городские улицы. — Клирик пал, — говорили старухи у колодцев. — Его сердце принадлежит мужчине, — смеялись юнцы в трактирах. — Если храм гниёт изнутри, разве не придёт за этим и гнев богов? — шептали матери детям. Толпа у ворот храма становилась всё громче: сперва редкие возгласы, потом гул, потом крики. Уильям слышал их, когда выходил к вечерней службе. Взгляд его скользнул по лицам, и каждое было полным осуждения. Но рядом шагал Майкл. Высокий, уверенный, словно вся эта враждебность не имела власти над ним. Его рука случайно коснулась руки Уилла, и в этом лёгком прикосновении была сила, которая держала его на ногах. Позднее, в пустом храме, Уильям прошептал: — Они ненавидят меня, Майкл. Им не нужны мои проповеди, им нужно моё падение. Паладин посмотрел прямо в его глаза. — Пусть ненавидят. Но я люблю. А моя любовь громче их криков. Уильям опустил голову, сжимая пальцы в молитве. — Но если крики станут камнями? Если завтра они придут, чтобы разрушить храм? — Тогда я стану между тобой и их камнями, — твёрдо сказал Майкл. — И пусть попробуют пройти сквозь меня. За окнами слышались новые голоса. Ещё не бунт, ещё не буря, но ветер перемен уже рвал флаги на башнях. И Уильям впервые понял: их история перестала быть только личной. Теперь это было испытание для всей земли. Над городом висело тяжёлое небо. Казалось, сама тьма собиралась в свинцовые облака, ожидая, когда люди под ними сорвутся. У ворот храма толпа шумела. Кто-то принёс факелы, кто-то камни. Уильям смотрел сквозь витражи и чувствовал, как в груди пусто — никакая молитва не могла заглушить этот гул. — Им нужен козёл отпущения, — прошептал он. — И этот козёл — я. Майкл, стоявший рядом, сжал его руку так крепко, что кости хрустнули. — Нет. Они могут кричать, могут бросать грязь… но пока я здесь, ты не падёшь. — Но ты паладин, — голос Уилла дрогнул. — Ты обязан народу, клятвам, короне… Майкл резко повернул его к себе, глаза его горели, как сталь в кузнице. — Слушай меня. Я больше не паладин народа. Я твой паладин. Твоя клятва стала моей. Слова прозвучали громче шума толпы. Когда первый камень ударил в стену храма, Уильям инстинктивно вздрогнул. Майкл вышел вперёд, заслонил его телом, поднял щит. Толпа закричала ещё громче. — Я выйду к ним, — сказал Уилл дрожащим голосом. — Если я не заговорю, они сломают всё. — Тогда я выйду рядом, — ответил Майкл. — И если они поднимут руку на тебя — пусть знают, что сначала им придётся убить меня. Они вышли вместе. Толпа встретила их криками: — Грешник! — — Позор храма! — — Боги отвернутся от нас! — Уильям поднял руки, требуя тишины. Голос его дрожал, но он звучал так, что даже факелы в руках людей будто потускнели. — Я — не падший. Я слышал голоса богов, и они не отвернулись от меня. Они велели возродить любовь, утраченную и сокровенную. Если вы верите в них — верьте и в то, что они милостивы. Толпа колебалась. Одни опускали глаза, другие сжимали кулаки. Но всё это время Майкл стоял рядом, щитом заслоняя клирика. И в этот миг, среди гула, Уильям почувствовал, что не один. Поздно ночью, когда шум наконец стих, он опустился на колени в пустом храме. — Они всё равно вернутся, — прошептал он. — Их ненависть не угаснет. Майкл опустился рядом, положив руку ему на плечо. — Пусть вернутся. Я останусь. Я сказал тебе — я твой паладин. И этим всё сказано. Совет собрался вновь. На этот раз без долгих предисловий. Взгляды знати были холодными, король сидел, опустив руку на подлокотник трона, словно приговор уже лежал в его ладони. — Уильям, — сказал он, и голос его был тверд, как камень. — Народ требует ответа. Совет требует ответа. Ты не можешь быть лицом веры и в то же время держать за руку рыцаря. Сегодня ты должен выбрать. Храм — или сэр Майкл. Тишина повисла тяжёлым покрывалом. Уильям чувствовал, как пересыхает горло. Словно два пути стояли перед ним — один светлый, вымощенный обязанностью, другой тёмный, неведомый, но живой. Он поднял глаза. Взгляд его был полон дрожи, но в нём светилось пламя. — Я выбираю его. — Он повернулся к Майклу. — Я выбираю тебя. Толпа придворных всколыхнулась, словно буря в море. Король сжал руку в кулак, а королева тихо перекрестилась, словно молясь о милости богов. Но милости не было.В тот же вечер небо разорвал первый раскат грома. Дождь хлынул, как будто сама небесная бездна раскрылась над городом. Капли били по крышам, по башням, по камням улиц, смывая всё и вся. — Это гнев! — кричали люди. — Это наказание! День сменялся ночью, ночь — днём, а дождь не прекращался. Реки вырывались из берегов, улицы превращались в ручьи, а каждый новый гром звучал, будто небеса проклинали Тэй. Уильям стоял у алтаря, мокрый до костей, и молился, молился до боли в голосе. Но ответа не было. Только дождь. Майкл подошёл, снял с него промокшее одеяние и накрыл своим плащом. — Не вини себя, — сказал он тихо. — Это не твой грех. Это их. Они хотели заставить тебя отречься от того, что свято. — Но если они погибнут из-за меня? — голос Уилла сорвался. — Если город уйдёт под воду, и я останусь виновен в их глазах навеки? Майкл взял его за лицо, заставляя смотреть в глаза. — Слушай меня. Боги дали тебе любовь. Народ её отверг. Но я рядом, пока дышу. И если воды поднимутся выше башен — я всё равно не отпущу тебя. Гром ударил так близко, что стены дрогнули. За окнами улицы уже стояли в воде. Город был на краю потопа. И Уильям понял: его выбор стал испытанием не только для него, но и для всех.