Цена крови на багряных крыльях

"Иногда чтобы спасти, нужно сначала разбить. Даже если те, кого спасаешь, ненавидят тебя за это."

— Из дневника Мальбонте

Тяжелые шаги Люцифера отдавались эхом в каменных коридорах. Бесчувственное тело Вики безвольно болталось на его плече, ее крылья волочились по пыльному полу. — Стой! Куда ты понес мою дочь?! Не смей! Остановись! — хриплый крик Ребекки разорвал напряженную тишину зала. Люцифер даже не обернулся, лишь чёрный камень на его груди мерцающе блеснул, когда демон проходил мимо Голода — древний символ, означавший, что сила Всадника над ним не властна. Ребекка пыталась сделать шаг, но ноги подкосились. Она буквально повисла на краю стола, белые пряди волос прилипли к влажному лбу. Жажда выжигала ее изнутри, горло пересохло настолько, что каждый вздох давался с болью. Рядом с ней Эрагон стоял на коленях, опираясь одной рукой о пол. Его крылья, обычно сияющие неземным светом, беспомощно волочились по пыльному полу. Из носа и уголков губ струилась темная кровь, но в его глазах горела холодная ярость униженного лидера. Мамон лежал на боку, скрючившись калачиком. Его могучее тело сотрясалось от спазмов. Он пытался подняться, но мышцы не слушались. Мими сидела, прислонившись к стене, обхватив колени руками. Юное лицо покрылось мертвенной бледностью. — Я убью тебя! — просипела Ребекка, обращаясь к Голоду. Всадник невозмутимо потушил сигарету о каменную стену. Не удостоив никого взглядом, медленно растворился в тенях коридора. Мальбонте тем временем медленным, размеренным шагом обошел совет. Его темные, нечитаемые глаза скользнули по согбенным фигурам. Давление постепенно ослабевало, но слабость и головокружение еще держали всех в своих тисках. Он подошел к столу. Методично, без суеты, налил в стакан воды. Стекло сразу покрылось испариной. Ребекка следила за каждым его движением взглядом, полным животной жажды и лютой ненависти. Она облизала побелевшие, потрескавшиеся губы. — Ты ублюдок... — выдохнула она, собрав последние силы. — Куда ты забираешь мою дочь? Что ты с ней сделаешь? Мальбонте медленно повернулся к ней. В его руке стакан с водой казался насмешкой. — Вики теперь со мной. Она в абсолютной безопасности. — Он сделал шаг к ней, протягивая стакан. — Не хочу, чтобы моя дорогая тёща измывалась от жажды, выпей, — произнес он с ледяной учтивостью, в которой сквозила такая глубина презрения, что это было больнее, чем открытая грубость. — До сих пор не верится, что такого зятя мне судьба подкинула. — Может, это расплата за прошлые грехи? — Ты не достоин моей дочери! — Возможно. Но она выбрала меня, и так или иначе тебе придется с этим смириться, Ребекка. Ребекка с ненавистью смотрела то на него, то на воду. Ее рука дрожала, когда она все же выхватила стакан и с жадностью прильнула к нему, проливая живительную влагу на подбородок и платье. — Что-то ты разговорился, — съязвила она, но в ее голосе прозвучала неуверенность. Эрагон с трудом поднял голову. — Ты... погубишь её... Ты погубишь всех нас... Мальбонте проигнорировал его слова. Он медленно обошел стол, его пальцы в черных перчатках скользнули по развернутой карте, задерживаясь на отметке ущелья. — Я здесь, чтобы вернуть старый долг, — произнес он тихо, но так, что каждое слово прозвучало с металлической четкостью. — Как и обещал. Мамон хрипло рассмеялся. — Чего ты предлагаешь, нам, метис? Милость повелителя? — Я помогу вам с мятежниками в ущелье. Но кто-то из вас... не моя жена... станет приманкой. Его взгляд остановился на Мими. Девушка сжалась под этим взглядом. — Чего уставился? — дерзко бросила она, но голос ее дрогнул. Тонкие губы Мальбонте тронула едва заметная улыбка. — Ты обладаешь даром обольщения, демоница. Умеешь входить в доверие, шептать на ушко сладкие обещания... Мамон рыкнул, пытаясь подняться. — Держи свой язык за зубами, полукровка! Его крылья медленно расправлялись, восстанавливая сияние. В глазах лидера читалась не только физическая слабость, но и глубокое недоверие. — Допустим, ты действительно нам поможешь... Но чего ты получишь за это? Каков твой интерес? Мальбонте повернулся к нему. В его глазах вспыхнул тот самый огонь, что когда-то зажег восстание. — Чем больше я уничтожу демонов, что преклонили перед Шепфамалумом колено, тем больше вероятность его ослабления. — Он обвел взглядом всех присутствующих, и в этом взгляде была бездна решимости. — Решайте. Или ваша гордость дороже безопасности лагеря? У вас есть время до заката. — Постой. — голос главного советника прозвучал хрипло, но властно. — Ты предлагаешь нам план. Ты, предатель, по чьей вине Шепфамалум выбрался из заточения. И теперь ты командуешь нами? И почему в твоем плане нет места Вики? Она была одной из самых верных защитниц Ковена! Мальбонте замер у выхода, медленно поворачиваясь. Его лицо оставалось непроницаемой маской, но в глазах вспыхнули опасные искры. — Потому что она не обладает бессмертием в том смысле, как вы все, — холодно отрезал он. — И ты, Эрагон, как никто другой, должен это понимать. Ее природа... иная. — Но она может создавать барьер защиты! — Эрагон сделал шаг вперед, его крылья напряглись. — Ее щит не раз спасал нас в бою! Почему ты лишаешь нас этого? Мальбонте резко развернулся всем телом. Его тень, отброшенная багряными крыльями, накрыла Эрагона. — Я знаю прекрасно, на что способна моя жена, — его голос зазвучал тише, но с такой интенсивной яростью, что по коже побежали мурашки. — Она доказывала свою верность снова и снова, рискуя собой ради тех, кто видел в ней лишь инструмент! Но на этом всё. Ее роль в ваших играх закончена. Он перевел взгляд на Ребекку, и его слова прозвучали как приговор. — Вики вернется со мной в пустыню. Там пока безопаснее всего. Не дав им опомниться, он вышел, хлопнув дверью. Гробовая тишина повисла в зале, нарушаемая лишь тяжелым дыханием его обитателей. Сознание возвращалось к Вики медленно, сквозь густую пелену боли и дезориентации. Первое, что она почувствовала — это запах. Пахло пылью, раскаленным металлом и чем-то горьковатым — запахом пустыни. Запахом... него. Она лежала на смятой постели в тесном вагончике. Голова раскалывалась, кружилась. В горле саднило, словно она наглоталась песка. И она дрожала. Мелкой, предательской дрожью. "Как я здесь оказалась? Люцифер принес меня сюда? Я не знала, что он выбрал сторону моего мужа..." Вагончик тонул в полумраке. На полках тускло горели несколько керосиновых ламп, отбрасывая прыгающие тени на стены, заставленные стеллажами с книгами, картами и непонятными приборами. Все дышало его присутствием, его суровой, спартанской жизнью. Она с трудом поднялась. Кожа и волосы были покрыты липким черным песком, который забился под ногти, в самые мелкие складки кожи, в основание каждого пера ее крыльев, вызывая навязчивый, мучительный зуд. Она пошатнулась к знакомому силуэту ванны в углу — той самой, цинковой, неожиданной в этом месте. За окном простиралась абсолютно черная пустыня. Ни луны, ни звезд на небе, лишь ровная, безжизненная тьма, сливающаяся с горизонтом. Где-то вдалеке слышался мерный, убаюкивающий шум прибоя и белая пена ласкала невидимый берег. — Мальбонте? — ее голос прозвучал хрипло и безнадежно тихо в гнетущей тишине. — Люцифер?.. Голод?.. Ответом была лишь пустота, которая, казалось, поглощала сам звук. Раздеваясь, она чувствовала, как песок осыпается с ее тела на пол. Вода в ванне оказалась на удивление теплой и чистой. Она погрузилась в нее с почти стоном облегчения, смывая с себя липкую грязь и напряжение. Кусок мыла, явно уже использованный, пах смолой, кедром и едва уловимой, сладковатой ноткой карамели. И вдруг ее сознание пронзила яркая, обжигающая картина: он, большой и мощный, едва помещаясь в этой же ванне, с согнутыми коленями... Его сильные руки, скользящие по коже, покрытой пеной... Мыло в его ладонях... По ее телу пробежала волна тепла, совсем не от воды. Легкое возбуждение, знакомое и забытое, заставило сердце биться чаще. Закутавшись в грубое, но чистое полотенце, она вышла из ванны. И замерла. В кресле у небольшой, но жарко натопленной железной печки сидел он. Мальбонте. Полуобнаженный, в темных штанах, заляпанных песком и чем-то похожим на сажу. Его торс, освещенный пламенем из открытой дверцы печи, был испещрен свежими царапинами и синяками, которые уже постепенно затягивались. Грудь тяжело вздымалась, будто он только что вернулся с тяжелейшего боя. На могучей грудной клетке, меж свежих шрамов, на тонкой цепочке висело его кольцо — точная копия того, что болталось на ее большом пальце. — Ночами здесь бывает довольно холодно, даже для нас, — произнес он тихо, его голос был хриплым от усталости, но в нем не было и тени слабости. Он откинул голову на спинку кресла, и его обсидиановые глаза медленно, с открытым, дерзким восхищением скользнули по ее фигуре — от мокрых волос, по изгибам тела, укутанного в полотенце, до босых ног. Этот взгляд был почти осязаемым. По ее спине, крыльям, груди пробежал огонь, а внизу живота заструилось теплое, тяжелое томление. — Тебе идёт мое... полотенце, — заметил он, и в углу его рта дрогнула едва заметная улыбка. Вместо ответа Вики метнулась туда, где среди груды книг и карт лежал забытый клинок. Она не чувствовала холода плиток под ногами, не чувствовала ничего, кроме бури из гнева, обиды, боли и этого предательского влечения. В следующее мгновение она оседлала его, прижав лезвие к его горлу, заставив чуть опрокинуть голову назад. Сталь холодно блеснула в свете огня. Но он не сопротивлялся. Не шелохнулся. Его тело под ней оставалось расслабленным, а во взгляде, прикованном к ее лицу, читалось лишь мрачное, одобрительное восхищение ее яростью и смелостью. — Всё ещё злишься, любовь моя? — его голос прозвучал приглушенно из-за лезвия у горла, но в нем не было страха. Лишь усталая нежность, от которой сердце Вики сжалось и захотело разбиться. Слезы подступили к глазам, предательские, горькие. Так хотелось рухнуть на эту грудь, вцепиться в губы, ощутить их знакомый вкус, забыться... Но она впилась пальцами в рукоять клинка так, что кости заболели. — Злюсь? — ее голос сорвался на визгливый шепелявый шепот. — Да я тебя готова убить! — Убей. Я как никто заслужил. Лезвие сильнее впилось в кожу. На шее Мальбонте проступила алая полоса, и первая капля крови скатилась по холодной стали, оставив темный след на его ключице. — Зачем? — прошипела она, чувствуя, как предательская дрожь бежит по ее рукам. — Зачем ты это сделал? Зачем воспользовался тьмой против меня? Привел Голода... позволил ему... Я была как марионетка с перерезанными нитями! Беспомощная кукла в твоих руках! Ее грудь тяжело вздымалась, упираясь в его неподвижную грудную клетку. Полотенце сползло, обнажив грудь, но ей было все равно. Глаза пылали слезами и яростью. — Ты мог просто... прийти. Объяснить. Попросить. Но ты выбрал силу! Ты поступил как надменный повелитель, раздающий приказы! — Ты стала чрезмерно импульсивной, жена моя, — произнес он тихо, и его пальцы, не обращая внимания на лезвие у горла, коснулись ее влажной щеки. Движение было поразительно нежным, контрастируя с холодом стали и напряжением между ними. — Я поступил так, потому что иначе ты бы не захотела меня слушать. Ты бы сбежала, стала бы сопротивляться, могла поранить себя... или кого-то другого. Его большой палец медленно провел по ее скуле, сметая смесь песка и предательских слезинок. — Но сейчас мы вдвоем. Здесь. Одни. Никто не вмешается. — Его темные глаза неотрывно держали ее взгляд, глубокий и бездонный, словно сама пустошь за окном. — И я могу ответить на все твои вопросы. На любой. Но для этого тебе нужно успокоиться и опустить клинок. На его шее алела тонкая линия пореза, но он, казалось, не замечал ее. — Он все равно меня не убьет. Мы оба это знаем. Ты не способна на это. Так же, как и я не способен причинить тебе настоящий вред. Между нами — нечто большее, чем сталь и гнев. Внезапно Вики осознала, что полотенце сползло, обнажив грудь. Но вместо гнева ее охватила странная растерянность. Дрожь в руках усилилась, и клинок задрожал у его горла. Она чувствовала себя одновременно уязвимой и сильной, сбитой с толку его спокойствием и своей собственной яростью. — Почему? — прошептала она, и в голосе послышались нотки растерянности, смешанные с дрожью от прохладного воздуха, касающегося обнаженной кожи. — Почему все должно быть именно так? Почему ты всегда выбираешь самый сложный путь? Она сидела перед ним, едва прикрытая тонким полотенцем, которое сползло с одного плеча, обнажая гладкую кожу и нежную округлость груди. Капли воды еще сверкали на ее ключицах и на мокрых прядях волос. Мальбонте замер на мгновение. Его пальцы медленно поднялись и легли на ее щеку, а взгляд стал отстраненным, будто он смотрел куда-то сквозь нее, вглубь веков. От него пахло океаном — чистым, соленым, неумолимым ветром с далеких просторов, которого не касалась суша. — Потому что по-другому я не умею, — его голос прозвучал глухо, без привычной стали. — Меня учили боли и забвению, — его голос стал тише, глубже, будто доносясь из самой преисподней, пробираясь сквозь толщу лет и пепла. — Ненависти и отмщению. Я привык поглощать тьму... она выжигает свет дотла, оставляя после себя лишь солёный ветер пустоты. Он склонил голову, посмотрел на нее чуть исподлобья, и в этом взгляде не было привычной брони. Не было стального закала или ледяной стены. Только голая, незащищенная истина, вывернутая наизнанку. — Но с тобой... — он замолчал, подбирая слова, непривычные для его языка, такие же чужие, как тепло в вечной мерзлоте. — Я стал чувствовать иное. Мыслить иначе. Ты... подарила мне чувства. Вернула к жизни, о которой я не знал. Которая пахла не пеплом, а океаном. Его пальцы дрогнули на ее щеке, едва ощутимо, будто боясь оставить след на хрупкой реальности, что возникла между ними. — И прости меня... за то, что порой раню. За то, что кажусь жестоким. Грубым. Закрытым. Я уже говорил, что не смогу дарить тебе то тепло на которое способные другие мужчины, — каждый звук давался ему с усилием, будто он вытаскивал из самой глубины себя занозы, впившиеся глубоко и успевшие обрасти плотью. — все, что у меня есть, это ты. И всё, что у меня есть, это мои чувства к тебе, Вики. Этот одинокий огонь, что греет меня изнутри, когда вокруг снова сгущается тьма. Он не оправдывался. Он просто показывал ей изнанку своей души — израненную, опаленную, но все еще способную чувствовать. Способную помнить вкус её губ и боль её слёз. Его признание повисло в воздухе, тяжелым и беззащитным, как никогда прежде. Вики чувствовала, как что-то сжимается у нее внутри, тая под напором этой незнакомой, уязвимой правды. Ее рука, сжимавшая рукоять кинжала, вдруг дрогнула. Пальцы ослабели, судорогой прошедшей по напряженным мускулам. Лезвие, еще секунду назад впивавшееся в его кожу, выскользнуло из ослабевших пальцев и упало на пол с громким, звенящим лязгом, который прокатился по тихому вагончику, нарушая напряженную тишину. Звук будто разбудил ее от кошмара. Она вздрогнула, и взгляд ее упал на лежащий на полу клинок, затем на алую полосу на его шее. И в ее собственной груди что-то перевернулось, оборвалось и застыло, оставив после лишь леденящую пустоту и щемящую, невыносимую боль. Боль от понимания. Она все еще сидела перед ним, едва прикрытая, но вся ярость, все отчаяние куда-то ушли, оставив лишь горькую, соленую усталость на губах и тяжесть в веках. — Мой дорогой, любимый муж.... — ее пальцы, еще недавно сжимавшие сталь, теперь дрожали по-другому. Медленно, почти неверяще, она коснулась его лица, а затем внезапно, с отчаянной силой, притянула его к себе. Их тела слились в порывистом объятии. Тонкое полотенце окончательно сползло на пол, но ей было все равно. Горячая грудь прильнула к его торсу, обнаженная кожа к коже. Она ощутила жар его тела под ладонями, каждое напряжение его мускулов, каждый вздох, каждое биение сердца, совпадающее с ритмом ее собственного. Между ними не осталось ни расстояния, ни недоговоренностей. Ее пальцы впились в его спину, ощущая под ладонями рельеф мощных мышц, шрамы прошлого и тепло, которое, казалось, могло растопить любую тьму. Дыхание его стало глубже, и она чувствовала, как его руки скользнули ниже, прижимая ее к себе так сильно, будто он пытался стереть границы между их телами. — Я скучала... — ее голос сорвался на шепот, хриплый от сдерживаемых эмоций и внезапно вспыхнувшего желания. — Мне тебя не хватало. До безумия. До дрожи в руках. До того, что ночами я не чувствовала собственного тела, только пустоту там, где должно быть твое тепло. Слезы, наконец, вырвались наружу, беззвучные и горькие. Она не пыталась их смахнуть, позволяя им катиться по щекам и смешиваться с запахом его кожи — океана и чего-то бесконечно родного. Он не двигался, позволяя ей себя ощупывать, изучать заново, но его руки отвечали ей тем же — твердые, уверенные, но неспешные, будто он боялся спугнуть хрупкость момента. Его дыхание стало глубже, и каждый его выдох обжигал ее шею, заставляя трепетать изнутри. И тогда она наклонилась. Медленно, давая ему время отстраниться. Но он оставался неподвижен, его темные глаза не отрывались от ее губ. Их губы встретились не в страстном, голодном поцелуе, а в робком, неуверенном прикосновении. Словно два призрака, пытающиеся вспомнить, каково это — быть живым. Это был не всплеск страсти, а медленное, осторожное погружение. Привыкание. Вспоминание вкуса друг друга. Она чувствовала на своих губах соленый привкус его крови и целовала его нежнее, с почти болезненной нежностью, впитывая его боль, как свое собственное раскаяние. Он ответил ей с той же осторожностью, его руки медленно обвили ее талию, прижимая к себе, но не сковывая. Без спешки. Без требований. Просто возвращаясь домой. Его прикосновение было твердым и в то же время бесконечно бережным, словно он боялся, что она рассыплется у него на глазах. Но она не рассыпалась. Она таяла, растворяясь в его дыхании, в тепле его губ, в том чистом, бесконечном запахе, что был таким же неукротимым, как и он сам. И тогда нежность сменилась голодом — внезапным, всепоглощающим, сметающим все преграды. Его руки скользнули с ее талии на бедра, сжимая их с новой, животной силой. Поцелуй из робкого превратился во властный, глубокий, полный невысказанной тоски и долгого ожидания. Он впился в ее губы, словно пытаясь напиться, а ее ответ был столь же жадным, полным отчаяния и признания. — Я тебя хочу, — выдохнула она, и в этих словах не было просьбы. Это был факт. Закон. Ее голос, низкий и густой от желания, прозвучал как приговор, от которого перехватило дыхание. — До боли. До сумасшествия. Он не ответил. Не мог или не хотел — было неважно. Вместо слов его руки, сильные и уверенные, обхватили ее бедра и приподняли, будто она невесома. На мгновение она зависла в воздухе, чувствуя, как прохлада пространства касается ее влажной кожи, а затем медленно, мучительно медленно, он опустил ее на себя. Ее собственный стон, глухой и прерывистый, разорвал тишину. — Ты заполняешь всё... — её голос сорвался на высокой ноте, когда он вошел в нее глубже. — Каждую пустоту... каждую трещину... Он заполнил ее целиком, каждый сантиметр, каждую пульсирующую частицу. Его размер, его твердость, от которой перехватывало дух, его медленная, неумолимая пульсация глубоко внутри — все это вытеснило мысли, оставив лишь животное, всепоглощающее чувство. Она замолкла, не в силах продолжать, когда его внушительный размер члена заставил её внутренности сжаться в болезненно-сладком спазме. Её ногти впились в его плечи, а её чёрные крылья взметнулись за спиной, встретив его багряные. Он все еще молчал. Его дыхание было тяжелым и ровным, единственным признаком того, какое усилие стоило ему эта сдержанность. Его пальцы впились в ее бедра, ведя ее, задавая ритм — медленный, почти невыносимый, заставляющий чувствовать каждое микроскопическое движение. — Я чувствую... каждую пульсацию, — выдохнула она, когда он замер, давая ей привыкнуть к его полноте. — Каждую... как отдельную вселенную... Её слова растворились в стоне, когда он начал двигаться — медленно, почти мучительно, вырисовывая внутри нее новые созвездия из боли и наслаждения. Она откинула голову, и ее черные крылья распахнулись за спиной, встретившись с его багряными. Перья переплелись с тихим, интимным шелестом. Его крылья были неожиданно мягкими и гладкими, как отполированный шелк, и их бархатистая внутренняя часть нежно касалась ее спины, ее собственных перьев, усиливая каждое ощущение. Легкие касания маховых перьев по коже заставляли ее вздрагивать. Только тогда его сдержанность дала трещину. Низкий, хриплый стон вырвался из его груди, и его бедра резко дернулись навстречу ей, войдя еще глубже. Ее крик растворился в его поцелуе — властном, требовательном, лишенном прежней осторожности. Его багряные крылья сомкнулись вокруг них, сплетаясь с ее черными в единый, темный, шелестящий кокон. В этом мире, отрезанном от всего, остались только они: ее прерывистые стоны, его тяжелое дыхание, влажный звук их тел и тихий, интимный шепот перьев. Он поглощал ее, а она растворялась в нем, и в этом древнем, как мир, танце не было места словам — только голод, боль и бесконечное, всепоглощающее единство. Его ритм ускорялся, становясь все более неистовым, и она встречала каждый его толчок, поднимаясь ему навстречу на своих дрожащих ногах. Ее собственные стоны стали громче, отчаяннее, превращаясь в его имя, слетавшее с губ с каждым новым, все более глубоким проникновением. Он держал ее за бедро, направляя, помогая ей найти тот угол, который заставлял ее глаза закатываться от нахлынувшего наслаждения, а ее внутренности сжиматься вокруг него еще сильнее. И в самом центре бури она чувствовала нежную, удивительную мягкость его крыльев, обнимавших ее, — последнюю границу между ними и безумием. Буря выла за стенами вагончика, засыпая стекла песком, который скрежетал, как кости. Внутри же царила тихая, сонная нега. Несколько керосиновых ламп отбрасывали на стены дрожащие оранжевые круги, их свет боролся с глубокой тенью, прятаясь в углах. Остальные свечи давно перегорели, оставив после себя лишь запах гари и воска. Они лежали в его узкой постели, тесно прижавшись друг к другу, совсем обнаженные, прикрытые лишь легкой простыней, сползшей до бедер. Вики лежала на боку, спиной к нему, чувствуя всем телом тепло его кожи, его ровное, глубокое дыхание у себя в затылке. Его багряное крыло, мягкое и тяжелое, было наброшено на них обоих, как стеганое одеяло, его гладкие перья смешивались с ее черными. Его рука лежала на ее животе, большая ладонь расслабленно прикрывала ее, и большой палец медленно, почти лениво водил по ее коже, описывая бессмысленные, успокаивающие круги. Каждое прикосновение было тихим вопросом и таким же тихим ответом. Она накрыла его руку своей, их пальцы переплелись. Он губами коснулся ее плеча, не поцелуй, а просто прикосновение, подтверждение факта: она здесь. Она ответила, прижавшись затылком к его груди чуть сильнее, чувствуя биение его сердца у себя в спине — ровный, умиротворенный барабанный бой, заглушающий вой бури. Мальбонте провел пальцами по ее крылу, от основания к кончикам перьев, заставляя ее вздрагивать от почти неприличной нежности этого жеста. Никто и никогда не касался их так. Она слышала его тихое, довольное дыхание. Он был безмятежен. Полностью. Впервые за всю свою жизнь. Она перевернулась к нему лицом, и в полумраке их взгляды встретились — спокойные, уставшие, по-детски ясные. Он не сказал ни слова, просто притянул ее к себе, и она уткнулась лицом в его шею, вдышав его запах — океан, смешанный с ее собственным, с дымом и чем-то неуловимо родным. Они лежали так, просто дыша в унисон, слушая, как за окном бушует мир, которому до них не было никакого дела. Его пальцы медленно перебирали пряди ее волос, а ее рука рисовала узоры на его груди, ощущая под ладонью шрамы и жизнь, бьющуюся внутри. Не было нужды в словах. Все было сказано. Все было услышано. И в тихом шелесте перьев, в их переплетенных телах, в тепле простыни и свете керосиновых ламп жила полная, безмолвная, совершенная правда этого момента. Они были дома. — Почему ты тогда ушел? — ее голос прозвучал приглушенно, уткнувшись губами в его кожу. Рука мужчины на мгновение замерла на ее животе, затем снова принялась водить по коже успокаивающими кругами. — Потому что ты злилась на меня. За то, что я сделал. — Мальбонте выдохнул, и дыхание мужчины обожгло ее макушку. — И ты имела на это полное право. — Тебе нужно было время, чтобы остыть. Возможно, чтобы понять меня. Нам обоим нужно было время, — его голос был тихим и глубоким, как шум бури за окном. — Мне тебя не хватало. Очень, — прошептала она в его кожу, вдыхая знакомый запах океана и дыма. Он молча сжал ее в объятиях чуть крепче, и его багряное крыло накрыло ее плотнее, словно защищая от всего мира. — Знаешь, я до сих пор не могу привыкнуть, — призналась она, ее пальцы медленно блуждали по его спине, ощущая шрамы и силуэты мощных мышц под кожей. — К чему? — его голос прозвучал глухо, он прикоснулся губами к ее виску. — К тому, что ты можешь быть таким. Что можно вот так... лежать после всего. Что ты не испаришься в дым, — ее голос дрогнул, выдавая давний, детский страх. Он не ответил словами. Вместо этого он взял ее руку и прижал ее ладонь к своей груди, прямо к сердцу. Она ощутила его ровный, сильный ритм под пальцами. — Чувствуешь? — он прошептал. — Я здесь. Я никуда не ухожу. И они снова замолчали, прислушиваясь к биению его сердца и завыванию бури за стенами — двум разным ритмам, которые сливались в одну странную, но совершенную симфонию. — Зачем тебе Голод? — внезапно спросила она, приподнимаясь на локте. Ее темные глаза всматривались в его лицо, выхватывая из полумрака каждую черту. — Зачем ты отдал ему клинок? Разве он не такая же угроза? Он поможет в войне против Шепфамалума? Мальбонте не ответил сразу. Его пальцы медленно провели по ее спине, ощущая подушечками шероховатость старых шрамов и шелковистость ее кожи. — Голод — это сила, — наконец произнес он, и его голос прозвучал низко и мерно, как набат. — Слепая, ненасытная, неразборчивая. Но сила. Шепфамалум, даже будучи свободным, ослаблен тысячелетиями в Небытии. Он боится. А страх — это пища для Голода. Он повернулся к ней, и в его глазах горел холодный, расчетливый огонь стратега, видевшего на десять ходов вперед. — Я отдал клинок, потому что голодный зверь всегда опаснее сытого. Я направил его ярость. Теперь Голод видит в Шепфамалуме не бога, а добычу. Самую большую и желанную, которую он только может себе представить. Он будет преследовать его, ослаблять, пожирать его магию, его армии. Он станет нашим тараном, который расчистит путь к самому богу тьмы. — Но он выйдет из-под контроля, — в голосе Вики прозвучала тревога. — Он поглотит все на своем пути, включая нас. — Возможно, — холодно согласился Мальбонте. — Но это риск, на который я готов пойти. Война с самим воплощением тьмы — это не дуэль на рыцарских турнирах. Это чума. И против чумазого доктора иногда нужна своя болезнь. Мы используем Голод, как используют ураган, чтобы потушить лесной пожар. Да, он снесет несколько деревень. Но остановит огонь. Он коснулся ее подбородка, заставив встретиться взглядами. — А когда два монстра истощат друг друга в борьбе... вот тогда мы и нанесем удар. Тем самым осколком первого света. По обоим, если придется. В его словах не было ни жестокости, ни жажды разрушения. Была лишь безжалостная, отточенная логика существа, которое смотрит на мир как на шахматную доску, где ради победы можно пожертвовать любой фигурой, включая себя. Прошло два дня. Вики замерла на пороге вагончика, превращенного в штаб. Ее взгляд сразу нашел его. Мальбонте стоял, склонившись над картой, застывший в концентрации. Лампа бросала колеблющийся свет на его профиль, подчеркивая резкие линии и сосредоточенный взгляд. Его черная мантия была отброшена назад, открывая темный доспех, а пальцы в плотных кожаных митенках уверенно опирались о край стола. Каждая мышца его тела была напряжена, как тетива лука, готового к выстрелу. В нем чувствовалась непоколебимая сила, та самая, что когда-то вселила в нее и ужас, и странное, необъяснимое любопытство. И перед ее внутренним взором всплыло другое время, другое место. Лагерь. Она — его пленница, скованная магическими оковами. А он — точно такой же: собранный, неумолимый, сильный настолько, что сама мощь исходила от него почти осязаемыми волнами. Тогда его непоколебимость пугала. Она чувствовала себя мышью в лапах у хищника, который еще не решил, что с ней делать. Теперь же она смотрела на него и видела не тюремщика, а лидера. Союзника. Того, чья сила была теперь оплотом, а не угрозой. Та же концентрация, то же железное самообладание, но теперь она понимала, что скрывается за этим — не просто жажда власти, но тяжелая необходимость и готовность нести всю ее тяжесть в одиночку. Он поднял голову, и его взгляд, холодный и пронзительный, встретился с ее. Ничто не дрогнуло на его лице, но она почувствовала, что он заметил ее молчаливое наблюдение. — Люцифер и Голод тоже идут сюда, — нарушила она тишину, делая шаг внутрь, ее голос прозвучал чуть хриплее обычного. Она встала рядом с мужем, плечом к плечу и тоже взглянула на карту. Мальбонте указал пальцем отведенный маршрут. — Шепфамалум сосредоточил основные силы здесь, в Ущелье Разбитых Стен. Он ожидает лобовой атаки. Мы ее дадим ему...