Что такое любовь?

(От лица Узи) Прошёл месяц. Мы с Син и Эриком (как рыжим, так и пернатым) переехали в новую квартиру. Просторную, светлую, без призраков прошлого. Со старой мы попрощались без сожаления. Тот ублюдок продал свою долю, получил свои деньги и, казалось, испарился из нашей жизни. Он, конечно, пытался. Разок пришёл к нашему старому дому, стоял на улице, курил. Увидел меня в окно – помахал рукой, кривая ухмылка на его роже. Я просто опустила жалюзи. Потом он попытался подкараулить Син, когда Эрик водил её в парк тренировать сову. Подошёл, заговорил своим фальшиво-ласковым голосом: «Птенчик, как ты?». Син даже не посмотрела в его сторону. А вот Эрика – наша бесстрашная борца с несправедливостью – отреагировала мгновенно. Она взмыла с руки Син, зашипела, как змея, и пикировала прямиком на его голову. Он едва успел отскочить, прикрываясь руками, а сова, отлетев, уселась на ближайшую ветку и продолжила шипеть, выщипывая когтями кору. Он ушёл, посылая нам вслед проклятия. Больше мы его не видели. И вот однажды вечером мы сидели в новой гостиной. Я, Син, Эрик. На фоне работал телевизор – привычный вечерний шум. Дикторша что-то бубнила про дорожные работы, про пробки. Син возилась с совой, кормила её кусочками курицы, Эрик пытался собрать новый пазл, а я листала ленту соцсетей. И вдруг голос дикторши изменился, стал резким, репортёрским: —Срочные новости! Буквально несколько минут назад на перекрёстке улиц Солнечной и Садовой произошло жуткое ДТП. Водитель иномарки, по предварительным данным, не справился с управлением, выехал на полосу встречного движения и на огромной скорости совершил лобовое столкновение с грузовиком. От удара легковушку отбросило на пешеходный переход, где в этот момент находился мужчина... Она сделала драматическую паузу. Я подняла голову. На экране показали трясущуюся камеру мобильника: смятая в лепёшку иномарка, разбросанные обломки, и... пятно на асфальте. Чёрное пятно, накрытое брезентом. — ...По предварительной информации, водитель иномарки и сбитый пешеход скончались на месте до приезда скорой помощи. Личности погибших устанавливаются... Показали крупным планом фотографию, изъятую, видимо, из документов. Чёрно-белое, из паспорта. На меня с экрана смотрело знакомое, ненавистное лицо с жёлтыми, пустыми глазами. — ...Сбитый пешеход, как теперь установлено, — Эн, 27 лет... В комнате повисла гробовая тишина. Даже сова замерла с куском мяса в клюве. Я сидела, не двигаясь, не дыша, уставившись в экран. В ушах шумело. Эрик первый нарушил тишину. —Блять... — выдохнул он. — Это... это же... Син медленно повернула голову к телевизору. Она смотрела на фотографию брата, и на её лице не было ни страха, ни горя, ни радости. Только пустота. Глубокая, бездонная пустота. — Он мёртв? — тихо спросила она, как бы проверяя саму себя. — Да, птенчик, — так же тихо ответил я, подходя к ней и обнимая за плечи. — Он мёртв. Всё кончено. Она кивнула, один раз, медленно и обречённо. —Хорошо, — прошептала она и снова повернулась к сове, продолжая кормить её, как будто ничего не произошло. Я перевела взгляд на Эрика. Он смотрел на меня, и в его разноцветных глазах читалось то же, что и у меня: шок, облегчение, и какая-то странная, нездоровая вина за это облегчение. Телевизор переключился на рекламу, весело заиграла дурацкая мелодия. А мы сидели втроём в нашей светлой, новой квартире, и слушали, как эта реклама пыталась продать нам стиральный порошок, в то время как призрак нашего прошлого только что окончательно и бесповоротно растворился в ночи. Не в героической битве, не в заслуженной каре, а в глупом, бессмысленном ДТП. Как последний, ничтожный аккорд в его грязной, убогой симфонии. И как ни странно, мне стало его... жалко. Жалко того монстра, которым он стал. Потому что когда-то, очень давно, он был просто мальчиком с серебристыми волосами, который читал сказки своей маленькой сестрёнке. И этот мальчик тоже умер. Давно. А сегодня просто похоронили его тень. (Мысли Син) В телевизоре говорят про аварию. Показывают фото. Это он. Эн. Мой... брат. Раньше это слово было тёплым. Как плед. Как чай с конфетами. Потом оно стало колючим. Как иголки. Как его пальцы, которые делали больно. Он мёртв. Говорят, его сбила машина. Размазало по асфальту. Я видела пятно. Чёрное. Как его волосы стали после того, как он... после того как всё началось. Узи обняла меня. Её рука тёплая. Настоящая. Эрик смотрит на меня, глаза у него разные, но всегда добрые. Как у пса из мультика. А Эрика, моя сова, сидит на руке и смотрит на меня своими жёлтыми глазами. Она шипела на него. Она защищала меня. А он... он теперь просто пятно. Чёрное пятно на асфальте. Его больше нет. Мне странно. Я думала, что обрадуюсь. Что закричу «ура!». Но внутри... пусто. Как в той комнате, где он жил, после того как его забрали. Ничего нет. Ни радости, ни грусти. Просто... тихо. Он называл меня птенчиком. Потом сукой. Потом шлюхой. А теперь его нет. И эти слова тоже умрут. Они уже не будут больно резать уши. Они станут просто словами. Как в книжке, которую закрыли и убрали на полку. Я чувствую, как что-то тяжёлое и тёмное, что сидело во мне всё это время, медленно-медленно отрывается от дна моей души и уплывает. Как кусок грязного льда. Становится легче дышать. Я глажу Эрику по перьям. Она урчит. Она живая. Узи живая. Эрик живой. Я живая. А он – нет. И это... нормально. Так и должно быть. Я больше не птенчик. И не сука. Я просто Син. И моя жизнь только начинается. А его – кончилась. Глупо и бессмысленно, где-то на асфальте. Но это его выбор. Он всегда выбирал боль. А мы... мы выбираем жизнь. Я обнимаю Узи крепче и кладу голову ей на плечо. —Всё хорошо, — говорю я тихо. И впервые за долгие годы это не ложь. (Несколько дней спустя, от лица Узи) Прошло несколько дней. Тишина после новости была оглушительной. Мы не говорили о нём. Не вспоминали. Как будто его никогда и не было. Но его отсутствие витало в воздухе, тяжёлое и окончательное. Как-то вечером мы сидели на новом балконе. Пицца, кола. Эрик пытался научить Эрику-сову брать кусочки пепперони из его рук, а та, сволочь пернатая, воровала целые ломти прямо из коробки. Син вдруг отложила свой кусок и посмотрела на меня. —Узи? — её голос был спокойным, без дрожи. —А, птенчик? —Он действительно больше не придёт? Никогда? Я отложила свою газировку. Эрик замер, перестал дразнить сову. —Никогда, — твёрдо сказала я. — Он мёртв, Син. Его больше нет. Он не придёт. Никогда. Она кивнула, переваривая эту информацию. Потом её лицо исказилось не злостью, а какой-то горькой гримасой понимания. —А ведь он... он мог бы быть хорошим братом. Если бы не... не сломался. Эрик фыркнул. —Да хуй с ним, прости господи. Нечего о помойках вспоминать. Он сделал свой выбор. Тупой и говённый. А мы вот тут, с пиццей. И с совой-воровкой. Лучше, блять, не придумаешь. Син посмотрела на него, потом на меня, и вдруг улыбнулась. По-настоящему. Без той старой боли в уголках губ. —Да. Лучше. — Она потянулась за новой порцией пиццы. — Эрика, не жри всё, жадина! Сова, в ответ, издала недовольный щелкающий звук и утащила ещё один ломтик под стол. Я смотрела на них на этого рыжего чудака, на эту девочку, прошедшую через ад, на эту бандитскую птицу и чувствовала, как последние осколки льда в моей душе тают. Он был нашим прошлым. Тёмным, уродливым, но прошлым. А настоящее было вот оно. Шумное, пахнущее сыром и немного птичьим пером, и бесконечно дорогое. — Знаете что? — сказала я, поднимая банку с колой. — За нас. За то, что мы есть друг у друга. И за то, что все уроды остались позади. Эрик подхватил свою банку. —За нас! И чтобы совы не воровали нашу пиццу! Син звонко стукнулась своей банкой о наши. —За нас! Мы выпили. Эрика, пользуясь моментом, стащила последний кусок салями. Было хорошо. Было по-настоящему. И мы знали, что никакие призраки из прошлого больше не смогут это забрать. Они пытались. И проиграли. ∆ Конец ∆