Хэвон: Путь к освобождению души

      — Абоджи, ну что еще? Я же уже сказал: «нет, я не вернусь», — наконец поднял трубку кнопочного телефона блондин, недовольно вздыхая, пытаясь надуть жвачный ментоловый пузырь и не лопнуть его, что уже с десяток раз ему не удавалось. — Сынок, ну как так? — голос звучал измученно, слегка хрипло. Конечно, сейчас раннее утро, раньше, чем в церкви бьют в колокол. — Мы же ждем тебя, утренняя молитва скоро начнется, ты ведь хотел ее прочитать, — снова эти манипуляторские приёмы, — у нас вся деревня собралась, чтобы послушать тебя. Парень выходил из междугороднего автобуса, закидывая тяжеленную спортивную сумку за спину. Он не особо внимательно слушал старика, что так усердно пытался через телефонную связь повесить ему лапшу на уши. Кстати о лапше: Пак проголодался. Слегка потертые кеды ступали по свободной земле, морозный воздух циклично вбивал в голову мысли о долгожданном отдыхе и судьбоносном выборе, который сделал этот бунтарь в свои 20 с лишним лет. — Поздно, я уже в другом городе, — с улыбкой просматривая обрывки реклам, где на каждой есть пара отрывных номеров для звонка, продолжал парень, продвигаясь дальше в город, намереваясь открыть новую главу своей жизни, — Я же говорил, абоджи, меня не впечатляет церковь. А служить господу-богу и выслушивать грешных людей… Это совсем не моё, — блондин выкидывает жвачку, смотрит на знаки и расписание автобусов, пятёрней поправляя свою непослушную чёлку.       Смотрит в бумажник, пытаясь прикинуть, сколько стоит автобус до общежития университета, в который он поступил в тайне от отца, сколько денег у него останется на проживание в этом месяце без стипендии и сколько пачек рамёна он может купить. Решив сэкономить, он продвигается среди больших улиц к зданию высшего образования.       — Как? Чимин, ну зачем ты так? У тебя же такой талант, — не унимался отец, пытаясь наставить нерадивого сына на путь истинный.       — Уверяю тебя, абоджи, это не талант, а проклятье, — фырчит тот и отключает телефон, убирая его в карман косухи, даже не услышав ответа. — Нельзя называть талантом то, из-за чего ты не можешь уснуть по ночам.       Чимин родился в тени креста, один из сыновей святого отца. С детства он был в религиозной семье, служил Богу с пелёнок и буквально спал на церковной лавочке под молитвы пастырей и людей, что пришли на воскресную утреннию службу к его отцу. Пак ненавидит утро именно по этой причине.       Скривившись, Чимин окинул взглядом слегка потресканные стены общежития. Даже здесь, вдали от отцовской опеки, чувствовалось какое-то запустение. Он сбежал от отца-манипулятора в другой город, не помнит даже, на какую специальность попал. Он действительно просто сбежал. Как трус. И он не винил себя ни в коем случае. Каждый человек имеет право на мысли, эмоции и осознанный выбор.       И Чимин этот выбор сделал: он решил прекратить свое сосуществование с отцом, мысленно отрёкся от церкви и пытается с этого нового шага начать новую жизнь, не в тени креста. Да, он твердо решил, что более не будет никому показывать свою слабость; он умеет хранить секреты и умеет делать вид, что ничего и никого не видит.       Пройдя насквозь плачущую девушку, на которую никто не обращал внимания, потому что не видел, он заходит в регистратуру двухэтажного маленького общежития. Чимин даже не поворачивается на всхлипы иногда мерцающего парящего в воздухе тела. Пак отдает свою ID-карту и скидывает все файлы от ректора, подтверждающие его нынешнее студенчество, сотруднику, что встречает на входе.       Женщина на вахте, недовольно куря сигарету и выдыхая едкий дым прямо в носопырку Чимина, спрашивает:       — Почему перевелись в середине семестра? — недовольно цокает она, ищет ключ от комнаты, еле перебирая связки ключей из-за длинных и острых ногтей. — Но тебе повезло: есть одно помещение, где можешь поселиться. Оно каждый год пустует, но учти, больше мест нет, и мы не переселяем никого и никуда, усёк?       Парень недовольно морщится, хотел спросить: «По какой причине комната пустует?», но остервенелый взгляд напротив закрыл ему рот. Он молча взял ключ от третьей комнаты.       «Первый этаж — не так уж и плохо», — подумал тот, направляясь с сумкой по коридору, но каждый следующий шаг делал ему больно, словно гравитация заставляла здесь наклоняться, буквально целовать деревянные половицы грязного пола. Становилось тяжелее и тяжелее; он остановился, глубоко вдохнул и закашлялся.       — Мертвый смрад…       Он отчётливо видел черную дымку, которая вытягивается из-под двери, из-под тонкой щели. Зловонный аромат металла и гнили пропитал коридор общежития.       — Кажется, я знаю, почему она пустует, — блондин только с третьего раза из-за трясущихся рук блондин попадает в замочную скважину и открывает дверь. Он не боялся, просто едкий запах парализовал пальцы, мешая попасть ключом в отверстие, и на него накатывает черный дым. — Окей, и где же ты? — зажал он себе нос.       Очерчивая быстрым взглядом пустую и пыльную комнату, он находит сжавшуюся у стены тушу человека, а может, это и не человек вовсе. Он был одет в черный ханбок, который к концу полотна превращался в зловонный дым, мешавший сожителям всего общежития. Чимин ничего не слышал: обычно духи говорят, бубнят или хотя бы хрипят, — но этот не издавал ни звука.       Сделав еще один шаг, существо наконец заметило его. Дух выпрямился, паря в воздухе, словно зависнул, обдумывал и анализировал человека напротив. Спустя несколько жалких секунд клыкастая пасть была уже в миллиметре от миниатюрного носа с горбинкой, но существо дрогнуло: что-то его отпугнуло.       — Если живешь со мной, то плати аренду, чувак. — неожиданно спокойно протянул хрипло блондин, кинув сумку на свою койку — называть это кроватью не особо хотелось — и достал оттуда диффузор с какой-то жидкостью, направив на духа. — Так нечестно будет: живём вдвоём, а по счетам плачу только я, верно, Вонхон? Или ты Гвисин?       Дух оторопел, спустился с «небес на землю» и вальяжно прошёлся к спокойной мордашке, чей нос упирался ему в подбородок. Осмотрел с головы до пят.       — Ты… — недоумевая, прошептал дух, поправляя кат.       — Да, я вижу, слышу и чувствую тебя. Так что? Сбережения есть? — невозмутимо пролепетал Чимин, все еще держа в руках флакон со святой водой, на случай, если Гвисин захочет напакостить ему. — И убирай-ка этот ароматик, иначе сейчас полы своим ханбоком будешь мыть от моих отходов. Я уже еле себя сдерживаю, так, заранее предупреждаю.       — Почему ты видишь меня? Ты тоже дух? — Гвисин задумчиво протянул руку, что прошла насквозь, ровно в грудь Чимина.       Он словно не слышал слов бунтаря, уставившись на свою руку, наполовину погруженную в чужое тело. Впрочем, мерзкий запах и правда немного отступил.       Без-пяти-минут-священник мгновенно почувствовал холод: мурашки табуном пробежались по сгорбленной спине, но он старался не выдавать себя, что ему холодно, больно и страшно.       — Уважаемый, ручки убираем, не для вас ягодку растили, — существо сразу же отпрянуло, зашипев, когда на бледное лицо упали капли святой воды из диффузора. — Прошу прощения, но никому не будет приятно, когда мертвец их трогает, знаешь ли. Без обид, ладно?       — Проваливай отсюда, — нахмурился Вонхон. — Не желаю видеть тебя здесь, презренный.       — Будем честны: твоё время, судя по твоей одежде, — оценивающим взглядом Чимин прошёлся по чёрному ханбоку и шляпе, — уже давным-давно вышло, и единственный, кто из нас должен проваливать, так это ты, мой дорогой, — Пак, как ни в чём не бывало, начал разбирать свои вещи.       Парень достает свою одежду, простую и скромную, чёрных, серых и белых цветов, видит завёрнутый в белое полотно крест, закатывает глаза и кладет обратно в сумку.       — Прости, но с кем ты разговариваешь? — в проёме комнаты показалась рыжая макушка очень уж любопытного студента.       — С мамой, у меня микронаушник в ухе, — сразу же придумал отмазку блондин, подошёл к двери. Уже было закрыл её, но нога любопытствующего остановила этот процесс.       — Микронаушник? Зачем тебе он? У нас же сессия уже прошла. Ты — новенький? Откуда? Почему перевёлся?       С горем пополам, но Пак смог избавиться от досаждающего интереса к своей персоне и закрыл на ключ дверь. Выдохнув, он плюхнулся на слегка грязный матрас выбранной для себя кровати.       Удивленный дух сидел напротив. Он не боялся, уже не злился; его также пытал незаменимый интерес. Глаза буквально впивались иглами в кожу Чимина, и такое внимание ему совсем не льстило.       — Слушай, — протянул парень, усевшись на скрипучем матрасе. — Не хочешь уходить, ну и пожалуйста, давай жить только дружно, окей? Я не хочу уезжать отсюда, ты тоже. Посмотри, какая у нас идиллия в семье!       — Мы не семья, — нахмурился дух.       — Это образно, идиот.       — Как ты смеешь называть меня такой презренной кличкой! — вспылил сразу Вонхон, подлетел на порыве злости к Чимину, который сразу закашлял от зловонного аромата.       — Давай без этого, успокойся. Тебе святой душ устроить?       Дух мигом утих, и так они сидели по разным углам: один разбирал вещи, другой анализировал первого.       — Как тебя зовут, о великий неизвестный? — не поворачиваясь к нему, спросил сын священника. Всё-таки любопытство и ему присуще.       — Я — сын министра, единственный из рода Мин. Моё имя — Мин Юнги, — праздно представился вельможа.       — Понятно, Юнги, меня зовут Чимин.       — Как ты смеешь обращаться ко мне по имени?!       — Юнги, на дворе 21 век давно, — закатил глаза Пак. — Будь современней: столько лет уже живёшь, а устои всё те же? Это называется деградация, в курсе?       — Я не понимаю твою речь, столько мерзких слов… Как ты можешь говорить на этом языке, используя эти презренные слова? Они только очерняют твою речь.       — Ты можешь прекратить говорить слово «презренные»? Тошно уже, — вздохнул парень, смотря на Юнги.       — Ладно, — скрестил руки на груди дух. — Но тогда и ты перестань тыкать мне своей поливалкой святой воды.       Чимин вздохнул и отвернулся к своему шкафчику.       — Договорились, «презренный».