Хэвон: Путь к освобождению души

      — И меня убили, — подытожил свой монолог Юнги. — Меня убил мой возлюбленный…       Чимин в шоке осматривал бледное и худощавое лицо духа. Зрачки метались от одного угла комнаты к другому, его растерзало изнутри любопытство, но воспитанность и совесть силой держали его рот закрытым, чтобы лишнее слово не вырвалось наружу — не впрок.       Несколько минут они сидели друг перед другом в тишине, казалось, что что-то давит на виски. Юнги выглядел совсем плохо: новость о причине своей гибели ударила в мозгу, словно барабанная дробь или удары бубна, чтобы вызвать дождь. Губы были похожи на слегка кривую линию, нос иногда дёргался, в ноздрях щекотало, к глазам выступали блестящие капельки слёз. Чимин впервые видел настолько искренние слёзы мстивого духа.       — Я не знаю, чему удивляться больше: твоей ориентации, твоему происхождению или твоей смерти.       — Я… — дух молчал, глядя на свои дрожащие пальцы.       Он не понимал, зачем жил, почему ему дали такую судьбу, да ещё и не дают возможности забыться в небытии: он не был уверен, есть ли ад или рай, но призраком он точно быть не хотел.       — Я хочу уйти, — он повернулся к священнику с самой искренней мольбой, какая у него когда-либо была.       Чимин округлил глаза. Чтобы дух — да сам такое предложил? Нет уж, увольте, это в новостях должны показывать. Парень долго думал, но смог выудить из себя:       — В таком случае, думаю, я могу тебе помочь. Только это будет первый и единственный раз, — сказанные слова были, скорее всего, предназначены самому себе, но дух, решив не усложнять, просто чётко и быстро закивал головой. — Проведём обряд очищения, как тебе?       — Это больно?       — Не знаю. Я никогда его не проводил и не был центром обряда, так что я не знаю, — дул губы собеседник.       — Я согласен, — честно, не долго думая, выпалил Вонхон.

***

      Чимин впервые проводил ритуал, он не знал, что именно нужно, поэтому планировал использовать всё, что только найдёт: святую воду, обереги, свечи, молитвы, соль.       Святой водой он опрыскал всю комнату, пропахшую гнилью от призрака. Стало на порядок свежее.       Повесил на дверь крест, который подсунул ему отец, когда он в попыхах от него уезжал. Чимин надеялся, что силы крестика хватит, чтобы не дать Юнги вырваться, если тот вдруг захочет сбежать.       Попросил у девчонок в общежитии свечи; теперь пахло так, словно Пак попал на поле цветов: лаванда, роза, ромашка и какое-то алоэ. Кто-то из соседок предложила ему даже аромапалочки, чтобы от благовоний шел приятный аромат. Всё общежитие скинулось ему, думая, что таким образом он пытается избавиться от неприятного запаха. Кто-то из парней, Чимин был уверен, что это был рыжий пацан, отдал ему ректальные свечи.       Чимин долго не мог вспомнить молитву, искал в интернете; если буквально, то всё там разнёс и перевернул в поисках информации.       Солью он создал круг, в который вошёл Юнги.       Всё было готово, Чимин был готов создать молитву сам. Он не был уверен, что у него получится, но ради этой хмурой и недовольной всем, чем можно, моськи — он готов был попробовать.       Вечер обещал быть дождливым, тёмные тучи сгущались, атмосфера накалялась, пока Чимин опрыскивал по второму кругу святой водой комнату.       — Что ты будешь делать? — запертый в солёном кругу начинал по-немногу нервничать.       — Сейчас я освещаю комнату, — зажигал свечи и благовония студентов общежития будущий священник. — Чувствую себя экзорцистом, тебе не в обиду. Я буду читать молитву, а ты должен кивать в тот момент, когда согласен. Ну или просто слушай и внимай моим речам, если поймёшь, что я буду говорить…       Чимин глубоко вдохнул, попил воды, слегка помял свои пальцы в надежде, что сейчас Господь спустится сам с небес и заберёт эту бедную душонку. Открыв глаза, устремив взгляд прямо на озадаченного духа, священник начал свою молитву…

О Святой Боже, Отец Небесный, воззри на скорбящую душу сына королевского,

преданного земному пленению незаслуженной смертью и унижениями мирскими.

      Юнги не осознавал, кто перед ним: ангел, сам Бог или всё же простой священник?       Юнги слышал, как пару раз его сосед ругался со своим отцом, говоря что-то про несуществующий талант, усталость и раздражение от религии. Но Юнги видел.       Юнги видел эти крылья, что расцветали за спиной молящегося за его грязную душу.

Пусть усмирит Ты сердце его обиженное, примирив злость

ко всему миру со справедливостью судьбы своей собственной.

      Пак читал заветные строки, не отвлекаясь даже на лишний вдох. Кажется, он совсем не моргал.

Мы молимся Тебе ныне, Господь, дабы помиловал Ты дитя своё заблудшее,

освободив его от оков злобных страстей и угрызений совести напрасных.

      Юнги чувствовал какое-то озарение. Пак будто порхал, виднелись какие-то размытые облака, будто вот-вот и сам Господь поцелует их в лоб. Это ли не озарение? Талант? Мощное проклятие самого Бога?

Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, смири ярость сердца молодого,

омытого слезами обид и боли человеческой,

восстанови гармонию вечную души его раскаявшейся.

      Духа начало потрясывать. Он чувствовал, как его сознание начинает туманно уходить вдаль, память бессовестно костлявыми руками вжималась в укромные места, показывая не самые приятные воспоминания: смерть от рук возлюбленного, причитания отца, указы от строгой матушки, голодание в монастыре, учёбу в Сонгюгване, где часто били розгами, рождение в пустой комнате из бренного тела матушки.

Святой Дух, просвети разум смущённый узника земли, освети путь истины светлой

и избавления достойного от зла саморазрушения душевного.

      Юнги и слов не понимал, что молвил этот ангел святой. Наверное, так выглядят избранные Божьи рабы. Гвисин и не знал до этого момента, что избранные люди существуют. Он не был уверен, но Чимин в момент чтения молитвы был слишком прекрасен — даже глаза стеснялись смотреть на него.       Податливая кожа губ, на выдохе произносятся слова, крупицы соли, что летают по комнате, не могут остановить его — духу не больно. Мин медленно встаёт, смотрит в очаровательные тёмно-карие глаза напротив, делает шаг вперёд, чтобы убрать светлую прядь волос со лба, чтобы она не мешала его спасителю, но его руку обдаёт жаром — ему не выйти из этого порочного соляного круга.       Он заточён здесь, чтобы смотреть на то, как его вновь убивают, но теперь это всё происходит по его желанию. Искреннее желание умереть. Перестать страдать.

Да исполнятся пути твои спасения,

да успокоится твоя страсть больная и гордая,

обратись сердцем чистосердечным к любви Господа нашего.

      — Чимин, — в глазах что-то кольнуло, нет, не совесть, не страх, не злость. Юнги не понимал, что это за эмоция, но чувствовал он себя точно так же, как несколько сотен лет назад, пытаясь не упасть от стрелы в грудине.

Отступите тьмы завистливые,

покиньте навеки путника утомленного,

возвращающегося домой своему Творцу добром вечным Его объятий.

      — Чимин, нет! — Юнги неожиданно сорвался на крик, волна прошлась по комнате, но не задела юного экзорциста, что читал молитву.

Аминь.

             Юнги зажмурил глаза, боясь, что сейчас он исчезнет. Вот так просто. Парочка непонятных слов — и он уже не жилец для этого мира. А что дальше? Он разве достоин Творца? Разве его примут в Объятия? Разве он этого заслуживает?       — Почему ты всё ещё здесь? — Чимин в шоке задувает свечу, что стояла рядом на столе.       Свечка податливо потухла, дымок от неё защекотал ноздри — пахло шалфеем и фиалкой одновременно. Шалфей отдалял Юнги в прошлое: отчий дом, монастырь, Чонджо… Фиалка же была чем-то новым: интерес, свежий взгляд, Чимин?       — Как так? Почему ты здесь? Что я сделал не так?       — Почему ты считаешь себя виноватым? — дух оторопел, подошёл почти вплотную, жар заставил вечнобледное лицо покраснеть.       — Всё понятно, как всегда, у меня ничего не получилось, — фыркнул в ответ второй, ногой провёл по соли, разрушив смертельный для духа круг.       Чимин чувствовал обиду и боль. Ему было стыдно, что он не смог помочь Юнги. Глазами он искал любое интересное место, но не испуганные зрачки Мина, только не это.       «Я подвёл его… Это точно не моё. Как я могу спасать людей, если не могу помочь мёртвым? Что это за талант такой?» — совесть пожирала изнутри. Чимин собрался быстрее пули, вылетев за пределы общежития. Он не готов сейчас к разговору. Никогда не будет готов.       Юнги остался стоять, так и не сдвинувшись с насиженного места. Он внимательно осмотрел свои руки и облегчённо выдохнул. Кажется, он сам уже не знает, чего он хочет.

***

      — Какая неожиданность! Неужели твоя жизнь в другом городе канула в лету, раз ты, наконец-то, решился набрать мой номер?       Голос отца был хриплым, наверное, он один читает молитву каждое утро. Отцу столько говорить нельзя — голос пропадает, здоровье ни к черту.       — Я могу так же просто сбросить.       «Нет, Чимин, не время поддаваться на его провокации и манипуляции», — про себя прошипел юный святой.       — Ответь мне на один вопрос. Если дух не может покинуть мир после святого обряда с молитвой… значит ли это, что у него нет шанса? — Чимин сглотнул, ладони неприятно вспотели, пальцы слегка дрожали. Он боялся, что выронит телефон из рук, так и не услышав объяснение.       — Значит, была не та молитва. Шанс Господь даёт всем и всегда, сын мой. Почему ты всегда это забываешь? Господь защищает нас, приглядывает за ними, он каждого готов простить и обнять.       Чимин до сих пор этого не понимал. Как Господь может всех прощать? Это нечестно! Просто вульгарно и стыдно! Прощать нужно таких, как Юнги, которые винят себя, которые не могут найти покоя даже после своей смерти!       — Стоп. — Чимин округлил глаза, а рот распахнулся в догадке. Телефон упал на холодную плитку ванной комнаты, но его хозяин не обратил на это внимание.       Пак уже был в комнате, уже держал друга за плечи и что-то ему усердно пытался пробалаболить.       — Ты — не Вонхон! — от счастья щипало в глазах.       — О чём ты говоришь?       Дух смотрел зачарованно в глубокие глаза напротив. Эти горькие глаза так ему напоминали холодный взгляд стрелка. Мог бы Чимин быть реинкарнацией Чонджо? Возможно ли это?       — Ты — не мстивый дух, ты обычный Гвисин! — развёл руки в стороны Чимин.       — И в чём же разница? — изогнул бровь Юнги, сглатывая.       — В том, что ты не настолько наполнен злобой и местью, что у тебя есть шанс! У меня есть шанс тебя спасти!       Юнги поджал губы.       — Чимин, дело в том, что…       — Расскажи мне всё! В чём твои сожаления? Что ты думаешь? Всё, просто всё!       Юнги скукожился, будто его надёжную нынче скорлупу начали неистово бить и кусок за кусочком доставать, раскрывая всему миру его наготу и смятение. Бывший дворянин сейчас выглядел как оборванец; в глазах читался страх и сожаление одновременно.       Пальцами — блеклыми, мигающими, как старый фонарь, — он прикрыл рот священника.       — Прекрати болтать, прошу тебя, — вздохнул Мин. — Ты просто не понимаешь, — попытался начать свой монолог Юнги, но Чимин напрочь сбил ему все мысли:       — Я точно это понял! — на эмоциях Пак обнял духа, но тело слегка обмякло — не удалось точно взять блеклые плечи в руки. — Я до сих пор не понимаю, как работает твоё тело, но это уже не важно! Ведь совсем скоро ты исчезнешь! Ну… то есть найдёшь покой и мир, как там говорится? — поняв свою оговорку, он попытался улучшить положение дел.       — Просто умолкни, презренный, просто умолкни.       Несколько дней Чимин пытался выудить из Юнги хоть какую-нибудь информацию; про его жизнь он теперь знает: он незаконнорожденный сын короля и сбежавшей по его же приказу второй супруги, или же наложницы, племянник министра финансов, который планировал метеж. Юнги погиб в юношеском возрасте, не узнав правды о своём происхождении. Но это не особо помогало. Чимин хотел узнать внутреннее: что в голове, на сердце, в дрожащих пальцах, хриплом голосе и мелькающих из стороны в сторону зрачках.       Юнги просто мечтал исчезнуть на время, возможно, переместиться в прошлое на несколько недель, когда Чимин только въехал. Он бы обязательно подружился сразу же, не стал бы тянуть.       Юнги не знал, хочет ли он покинуть этот мир, не будет ли ему там одиноко? Он уже привык к храпу по ночам, недовольной роже с утра, которую можно задобрить лишь с помощью кофе, привык к разбросанным носкам и рванной одежде, которую парень всё не мог заштопать, уверяя, что штаны с дырками — это модно; привык к громкой музыке и скучным лекциям, а некоторые педагоги были прелестны, по мнению вельможи.       Дух хотел бы хотя бы день побыть в теле; как-то он пытался вселиться в тело Чимина, пока тот спал, но у него не получилось. Возможно, какой-то святой барьер избранного Богом или Юнги даже на это не способен.       — Я ни на что не гожусь, — сделал Гвисин вывод, помутненным взором обшаривая сколы на стене.       — Что? — сонно бормочет священник, но поворачивается на другой бок, к стене.       Была глубокая ночь. Даже сверчки не трещали, как обычно. В уши словно налили толщу воды, голову кружило. Юнги сидел неподвижно, он впервые так долго думал. Ему вспоминалось бородатое лицо короля с картинок презентации — Юнги никогда не видел своего отца.       — Зачем?       — Что? — пытается поддержать диалог спящий.       — Почему?       — Что? — тут уже Чимин повернулся на живот и тщательно протёр глаза.       — По какой причине? Я разве представлял угрозу? Я мечтал защищать короля. Жить во благо его имени. Я бы и так отдал бы за него жизнь.              Пак пытался проснуться: он ушёл в ванную, чтобы умыться, вернувшись, он уже был настроен на конструктивный диалог.       — Итак, давай начнём. Во-первых, твой отец…       — Не называй его моим отцом! Я не достоин! — вскрикнул дух, закрыв уши.       — Слушай сюда, — Чимин подошёл и ему удалось убрать мерцающие руки от бледного лица. — Мой отец — священник, будь он здоров, — нахмурил брови, — Я не желал себе такого отца, но он есть. Никто не может быть достоин родителей, они просто у тебя есть и будут. Ты не от святого духа, дебил. Король — твой отец, что тут поделать? Внутри тебя течёт королевская кровь, значит, он — твой отец. Ты достоин называть себя его сыном, потому что ты родился. Он сам позволил это. Ты — сын короля. И точка.       — Но я, я же такой…       — Какой ты? У нас для рождения титулы нужно заслужить?       Юнги и не знал, что сказать, Чимин полностью его обескуражил. Он что-то пытался сказать, но вразумительные речи из рта напротив продолжались с большим наплывом.       — Ты всё заслужил! Ты заслужил спокойствие, жизнь, ты всё заслужил, ты не заслужил боли и смерти, которые тебе принесла судьба! — Пак усердно тряс собеседника за плечи, надеясь, что так слова засядут в черноволосой голове покрепче,       — Почему ты считаешь себя в чём-то виноватым? Я не виню себя, что родился в храме, не виню себя, что сбежал от отца и что подружился с тобой. Я считаю, что моя встреча с тобой — это самый поворотный и самый счастливый момент в моей жизни.       В глазах застыл немой вопрос, наполненный слезами.       — Что ты хочешь этим сказать?       — Ты когда-нибудь видел дух короля? Или того стражника, что убил тебя? Может, призрак королевы Хваран? Уверен, что нет! Они ни в чём себя не винят! — продолжал свою мысль будущий священник. — Они ушли в мир иной, успокоились, закончили своё существование, так почему и ты не можешь себе это позволить?       — Но как же я могу?       — Запросто! Ты и так страдал всю жизнь, старался, а тебе плюнули в душу, в прямом и переносном смысле! Юнги, — Чимин мягко касается пальцами холодных щёк, удивительно, но слёзы, что пробегают по ним, горячие, оставляющие красный след и падающие на пол. — Юнги, услышь меня, ты прожил достойную жизнь, сделал то, на что не способен был никто другой. Ты старался, ты — молодец, — Чимин слабо улыбается, проведя пальцем по красной дорожке на чужой скуле.       Как камень с души, руки рухнули вдоль тела, глаза Мина немыслемо спокойно и безмятежно смотрели на крестик на двери. Он больше не хотел плакать, он уже не хотел говорить, но уголки губ сами поползли наверх, словно невидимые муравьи тянут края вверх. Он всё понял и всё осознал.       «Я сам виноват», — с улыбкой подумал Юнги, начиная блекло мигать, вокруг появились искринки, будто маленькие звёздочки окольцевали тело юноши. — «Я сам себя посадил в эту темницу, я всё сделал сам…»       — Юнги, ты заслуживаешь прощения, — с улыбкой лепечет Чимин, обнимая духа крепче. — Я удивлён, что могу так долго тебя обнимать.       Пак отстраняется. Видя, как его новый друг улыбается, сам разулыбался во все тридцать два.       — Чимин, — мигающий всё быстрее и быстрее дух аккуратно сглотнул невидимый ком сомнений, — кажется, я исчезаю. Кажется, это конец.       Бывший злобный дух общежития мягко касается щёк, крепко держит, большими пальцами гладит по яблочкам щёк, его нежный взгляд очертил лицо напротив.       — Спасибо, что дал мне шанс и вразумил меня, — его голос становится всё тише и тише, хотя лицо на мгновение прилетает ближе.       Чимин совсем перестаёт слышать и дышать, когда лицо духа наклоняется к нему, проходит через него. В ушах будто бушует океан, на кончиках пальцев словно застыл иней. Пак удивлённо моргал несколько секунд, а после встал и осмотрелся: никого. В комнате теперь нет никого. Только он и эти бушующие мысли. Он навсегда теперь оставлен с вопросами, на которые никто не ответит.       — Что он пытался сделать? Он исчез? Полностью?       Экзорцист не уверен, что говорил слова вслух. Он ничего не слышал. Даже последние слова, когда дух пролетел через него и исчез. В комнате не осталось ничего, что могло бы намекнуть, что раньше здесь жил призрак и пугал своим зловонием всё общежитие. Неужели это конец?       Чимин понимал, что дружба с духами — это плохое решение. Ведь духи не задерживаются в мире людей. Духи опасные и совершенно непредсказуемые: он однажды дружил с призраком женщины, всё было хорошо, пока она не возомнила Чимина своим нерождённым сыном и чуть не убила его, чтобы забрать с собой. Но в этот раз всё было иначе. Пак был готов читать молитву заново, чтобы услышать недовольный голос Юнги, увидеть его в сотый раз нахмуренные брови или потрогать леденящие фаланги пальцев.       Был ли это интерес? Дружба? Зародыши любви? Обычная симпатия, кою можно встретить повсеместно? Чёткого ответа дать Чимин не мог. Он был воспитан в религиозной семье и не знал, чем отличается «Любовь» от «Плотской утехи». Для него любое проявление симпатии за чистую романтическую монету схоже. Именно поэтому Чимин просто сидел на полу, медленно, но верно он упал полностью, улегшись на спину на деревянные половицы. В нос ударил аромат благовоний, но в голову лезли совершенно иного рода мысли.       Пак потерял смысл, который обрёл: Юнги недовольно пыхтел, выгоняя его на лекции, Юнги заставлял его есть и спать в пределах нормы, Юнги напоминал ему о жизни за пределами комнаты. Юнги был будильником, сигналом, огнём.       Эта маленькая искорка, что раньше плясала на кончиках пальцев, потухла. Вот так просто. Одна секунда, мгновение, вспышка — тишина.

***

      Чимин готовился к сдаче дипломной работы. Он уже третий раз форматировал текст, чтобы антиплагиат показал зелёный смайлик с 40% плагиата, что является дозволительным для его работы.       Он всё время не находит себе места: больше он в своей комнате не задерживается.       Постоянно бродит, как уличный кот, то туда, то сюда, часто сидит в столовой или в чужих комнатах. Ему просто страшно быть одному в тех четырёх стенах, пропитанных шалфеем.       — Господи, как же сложно, — Чимин сидит на лавочке у входа в общежитие, читая религиозную книгу про буддизм. — Я же проповедую католицизм, зачем мне это? Ещё бы христианство дали, — вздохнул он, прикрыв глаза.       В темноте отчётливо слышен плач девушки, что сидит рядом, как удары грома. Пак не был уверен, что у призрака есть столько воды в организме, чтобы столько плакать. Парень повернулся к черноволосой мигающей даме, которую он встречал здесь ежедневно. Кажется, он слышал историю, что девушка не смогла справиться со стрессом и умерла за написанием дипломной работы.       — Не хочешь помочь мне с дипломной? Вдруг ты так обретёшь покой?       Дух девушки, наконец, прекратил содрогаться в ревущих конвульсиях, удивлённо глянул на будущего священника.       — Да, я вижу и слышу тебя, — Пак ухмыляется. — Я — экзорцист, помогу тебе найти покой и пристанище, согласна? — протянул ей руку для рукопожатия.

***

      Восемнадцать лет ушло на то, чтобы запах фиалки и шалфея, некогда пахнувший духами и надеждой, стал просто запахом старого ладана и воска.       Чимин, которому давно перевалило за тридцать, привык к этому запаху, как к собственной коже. Его лавка «Символ и Свет» стояла в тихом переулке, являясь странным гибридом антикварного магазина и скромного консультационного бюро для тех, кто верил в то, во что другие отказывались верить. Он был успешен: умело жонглировал католическими молитвами, буддийскими оберегами и знанием о том, какие травы отпугивают нежеланных гостей. Но даже эта рутина не могла заполнить пустоту, оставшуюся после той бессонной ночи. Чимин часто ловил себя на том, что, уходя из комнаты, он ищет не злого духа, а лишь знакомое, недовольное лицо, хмурящееся из-за разбросанных носков.       Он так и не смог ни с кем сблизиться по-настоящему; сердце, обожжённое призрачной близостью, осталось навсегда привязанным к холодному, но честному взгляду.       Сегодня, измученный очередной попыткой обмануть систему, Чимин вышел на улицу, надеясь развеяться — его единственным спутником была толстая книга о природе души, которую он всё никак не мог дочитать. Он присел на лавочку, когда резкий визг шин разорвал тишину переулка.       Уже мистер Пак и моргнуть не успел, как перед его лицом с разодранными джинсами, в разных носках, нечесанный и с кровью у губы, лежал парнишка лет шестнадцати, может восемнадцати — Чимин не разбирался в нынешней политике возрастов у молодёжи: все на один возраст.       — Простите, — прохрипел парень, а лицо его так чертовски сильно напоминало о том огоньке.       Словно зажгли свечи в тёмной комнате. Глаза распахнулись.       — Да, за что извиняться? — Чимин помогает подростку встать на ноги, поднимает скейтборд. — Куда ты так гнал?       — Да, там. Не важно, — чешет себя за ухом, поворачивается в сторону. — Презренные просто, — бледный парень, словно у него упал гемоглобин, пожимает плечами, его чёлка мешает ему видеть собеседника.       — Как тебя зовут?       — Мин Юнги, дядь, Мин Юнги, — парнишка взял свой скейтборд. — Вы работаете в этой лавке? Круто, зайду как-нибудь, у меня как раз крестик завялялся дома. Пока, дядь. — Парень махнул и испарился.       Чимин ещё долго стоял там один.       Улыбка. Глубокий вздох.       — Я рад, что ты обрёл покой, — Чимин смотрит на небо с искренней улыбкой. Как он счастлив, что теперь знает, что его труды были ненапрасны.       Именно сейчас, в этот самый момент, он был действительно счастлив.