Зеркало с трещиной: приговор исцеления

— Айзек всё рассказал, — тихо произнесла Ясу, нарушая повисшую тишину. Тео медленно перевёл взгляд на оборотня, но тот лишь пожал плечами. — Значит… Она такая же, как и ты? — Като кивнул в сторону дивана, где лежала Меган. Девушка металась в полудрёме, её грудь вздымалась от учащённого, поверхностного дыхания, а сердце отбивало частую, тревожную дробь, словно пытаясь вырваться из грудной клетки. Тео медленно подошёл к ней, его тень упала на её бледное лицо. — Не совсем, — его голос был ровным, констатирующим факты. — Во время операции я ввёл ей ДНК пумы, изначально предназначенное для Лины. — Что с её ногами? — встревоженно спросил Трой, указывая на босые стопы девушки, на которых проступали капельки крови, будто она прошлась по битому стеклу. Тео перевёл взгляд на её ступни, изучая их с холодным, аналитическим интересом. — Её тело продолжает трансформироваться. Пума — спринтер. Её анатомия, метаболизм, вся мышечная структура созданы для резких, быстрых рывков. Организм Меган сейчас перестраивается по этому подобию. — То есть, у неё отрастут кошачьи лапы? — в голосе Троя прозвучало неподдельное опасение, смешанное с отвращением. — Нет, — Тео покачал головой, — Её физическая форма адаптируется. Кости станут легче и прочнее, сухожилия и мышцы перераспределятся. И когда процесс завершится, и она научится этим управлять, она сможет использовать способности, как пума. Скорость. Цепкость. Мгновенный разгон. Всё, что делает это животное идеальным охотником. — И что теперь? — раздался тихий, уставший голос Ясу. — Охотники под нашим контролем, Лина мертва, а этот псих-друид теперь заточен в своей «темнице». — С охотниками я разберусь, — Айзек произнес это коротко, его взгляд был твердым и не оставляющим пространства для дискуссий. — Получается, всё закончилось, — констатировал Тео, его голос прозвучал плоским, лишенным какого-либо удовлетворения или облегчения. В этот момент в помещение ворвалась Дарьяна. Ее лицо было бледным от бессонницы и тревоги, в руках она сжимала влажное полотенце, которое только что меняла на лбу сына. — Что с моим сыном?! — ее голос, обычно такой мягкий, сейчас звенел отчаянием. — Он истощен! Я... я не понимаю, что с ним происходит! Тео резко развернулся на ее голос. Его аналитический, отстраненный взгляд сменился мгновенной концентрацией. Не говоря ни слова, он прошел мимо нее в соседнюю комнату. Кейсукэ сидел в глубоком кресле, и вид его был поистине шокирующим. Юноша, еще недавно сильный и ловкий, теперь напоминал живые мощи. Мышцы исчезли, обнажив рельеф костей, резко выступающих под сероватой, почти прозрачной кожей. Его лицо было впалым, скулы резали воздух, а глаза, глубоко утонувшие в темных кругах, смотрели на мир с апатичной усталостью. Тео без лишних слов присел на корточки перед ним, его движения были плавными и точными. Он взял запястье Кейсукэ, его пальцы легли на нитевидный, едва ощутимый пульс. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Тео, его голос намеренно стал тише, мягче. — Ровно так, как и выгляжу, — ответил Кей, и его голос был слабым, как шелест высохших листьев. Тео тяжело выдохнул, его взгляд скользнул по истощенному телу, задерживаясь на ключицах, на тонкой шее. — Вы... можете оставить нас одних? — он повернулся к стоявшим в дверях. Никто не возразил. Дарьяна, с болью в глазах, вышла последней. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тяжелым, немного хриплым дыханием Кейсукэ. — Помнишь ли ты, что они с тобой делали? — снова начал Тео. — Плохо... Я почти все время был как в бреду... в тумане. — Хоть что-то? — настаивал Тео, его пальцы по-прежнему лежали на запястье парня, считывая малейшую вибрацию. — Брали кровь... что-то кололи... Говорили, что мне не будет больно, только усталость. Сильная усталость. Тео сглотнул. Он знал, что за дверью, затаив дыхание, стоит вся семья Кейсукэ и слышит их разговор. Его собственные глаза на мгновение вспыхнули приглушенным золотым светом — беззвучный вопрос, обращенный к оборотню. Кей, будто улавливая этот безмолвный сигнал, слабо кивнул. Он собрал остатки сил, и его веки дрогнули. Когда он открыл глаза, Тео увидел это: яркую, ледяную голубизну, заменившую собой привычное теплое золото. — Что случилось? — снова, еще тише, спросил Тео. — Я... сам не понимаю... Это произошло внезапно... Я никогда... раньше такого не было. — Всё хорошо, — Тео мягко положил свою руку поверх его холодной ладони, — Я узнаю, что с тобой происходит. И ты поправишься. Обещаю. … — Тебе нужно поспать. Больно смотреть на тебя, — голос Лиама прозвучал приглушенно, едва дверь номера захлопнулась, отсекая шумный внешний мир. В этих словах не было раздражения — лишь тяжелая, бессильная забота, которую он не умел выражать иначе. Полуденное солнце за окном было безжалостным. Его слепящий свет пробивался сквозь щели потрепанных жалюзи, разрезая полумрак комнаты на длинные пыльные полосы. Миллионы золотистых пылинок кружились в этих солнечных лучах, словно танцуя медленный, гипнотический танец. Воздух был густым и неподвижным, пахшим старым деревом, пылью и тишиной. — Разве сейчас не время искать способ меня спасти? — Губы Тео дрогнули в слабой, почти призрачной улыбке. В ней не было ни капли привычной иронии, лишь бездонная, копившаяся годами усталость. Лиам резким движением сбросил куртку на ближайшее кресло. — Я займусь этим, — отрубил он, подходя к кровати. Его пальцы с нервной силой вцепились в смятую простыню, яростно расправляя складки. — А ты ляжешь. Сейчас же. — С каких это пор ты стал моей нянькой? — в голосе Тео прозвучала слабая, обесцвеченная попытка насмешки. Но сил даже на сарказм не оставалось — только пустота. — С тех самых пор, как ты свалился на мою голову, — пробурчал Лиам, упрямо глядя в сторону. Его взгляд избегал встречи с бледным, исхудавшим лицом Тео. Спорить не было сил. Тео и вправду чувствовал себя так, словно его внутренний стержень вынули, оставив лишь оболочку. Мысль о сне манила, как мираж в пустыне. Он почти безвольно рухнул лицом в прохладную наволочку, и его тело обмякло, будто все кости и мускулы вдруг превратились в мягкую, бесформенную глину. Лиам тихо фыркнул, наблюдая, как его всегда собранный, невероятно сильный спутник растворился в этой беззащитной, сонной позе. В этой уязвимости была странная, щемящая сердце уютность, которая заставляла что-то сжиматься внутри. — И что ты собираешься делать? — голос Тео был приглушен тканью. — У тебя есть план? — Есть. — И каков он? Не хочешь поделиться? — Тео повернул голову набок, его усталые глаза искали ответа на лице оборотня. Лиам, не произнося ни слова, лег рядом, на противоположный край кровати. Пружины жалобно заскрипели под его весом. Их взгляды встретились — растерянный, вопросительный взгляд Тео и упрямый, смущенно-решительный взгляд Лиама. — Интересный подход, — медленно, почти неразборчиво, произнес Тео. — Это и есть мой план. — План? Лежать и сверлить меня взглядом? — Нет... — Лиам откатился на спину, уставившись в потолок с таким напряжением, будто в трещинах штукатурки были зашифрованы все ответы мироздания. — Скажи, ты меня обманываешь? — Что? — Тео приподнялся на локте, тень недоумения скользнула по его лицу. — В чем? — Да во всем... — Лиам отмахнулся, и в этом жесте была вся его накопившаяся, горькая беспомощность. Тео промолчал. Тишина повисла между ними тяжелым, звенящим колоколом, заполняя комнату до самых уголков. — Понятно, — Лиам горько усмехнулся, и звук этот был похож на скрежет камня. — Знаешь, это нечестно. Ты так безупречно контролируешь свое сердцебиение, а меня от этого просто тошнит. — Сам бы подучился, — Тео закатил глаза, пытаясь отстроить привычную стену отстраненности. Но стена дала трещину. — Ты честен со мной? Есть ли что-то, что ты скрываешь? — голос Лиама стал тише, но в нем зазвучала стальная твердость. — Ты постоянно держишь свое сердце в одном ритме и маскируешь свои хим сигналы. — Лиам, я делаю это всегда. Даже не задумываясь. Это... как дышать. — А я хочу услышать, — резко повернулся к нему Лиам. Его золотые глаза горели в полумраке, словно два расплавленных самородка. — Хочу услышать, как бьется твое сердце, когда ты его не сдерживаешь. Или почувствовать твой настоящий запах... Я ни разу не уловил его по-настоящему. Ни разу. — И не нужно. Я пахну ртутью и смертью. — Хорошо... — Лиам сдался, откинувшись на подушку. Словно последняя надежда угасла. Тишина вновь поглотила их, став густой и осязаемой. Тео наблюдал за резким профилем Лиама, за тем, как тот смотрит в потолок, и ловил исходящее от него волнение — густое, терпкое, как дым от костра. Тревога сжимала желудок. Парень что-то задумал, и Тео инстинктивно почувствовал опасность. Едва он попытался приподняться, чтобы восстановить безопасную дистанцию, как Лиам внезапно навалился на него всем телом. Он оказался сверху, прижав его запястья к матрасу с такой силой, что кости затрещали. Золотые глаза пылали в сантиметрах от его собственных, но облик Лиама оставался человеческим. Тео застыл в шоке, его тело предательски онемело под этим весом, под этой грубой силой. — Лиам... — глаза химеры расширились от изумления и нарастающей паники. Он попытался вырваться, но его ослабленные мускулы не слушались. Сила оборотня была подавляющей. — Чтобы ты знал, это вынужденная мера, — прорычал Лиам, его горячее дыхание обжигало кожу Тео. — Что? О чем ты?! Слезь! — Только так я наконец услышал твое настоящее сердцебиение, — прошипел оборотень. — Стоило поставить тебя в положение, которого ты никак не мог предвидеть, и вот ты — открытая книга. «Открытая книга?» Эти слова вонзились в Тео острее любого ножа. Нет уж! Его сердце, на мгновение вырвавшееся из-под контроля, вновь начало биться в привычном, мерном, мертвенном ритме. Он сконцентрировался, пытаясь вернуть контроль, снова спрятаться за непроницаемым барьером. — Прекрати! — Лиам сжал его запястья еще сильнее, и в его голосе прозвучала отчаянная, почти детская мольба. — Просто будь со мной честен! Я не могу, когда ты снова прячешься в свою скорлупу! — Лиам! Слезь с меня! — это был уже не протест, а рык, рвущийся из самой глубины души, полный ярости и животного страха. — Нет! Скажи мне правду! Есть ли способ тебя спасти?! — Лиам! Я не знаю! Отстань! Рычание оборотня смешалось с его собственным. Тео извивался под ним, отчаянно пытаясь высвободиться, словно зверь в капкане. Он снова ускользал, снова прятался в недосягаемую крепость своего контроля. И тогда Лиам поцеловал его. Резко, почти отчаянно, прижав его голову к подушке, лишив возможности отстраниться. Руки Тео вдруг обмякли, и Лиаму больше не нужно было их держать. И сердце... Сердце Тео забилось с такой силой и скоростью, что звон стоял в ушах. Горячая волна крови прилила к лицу, пробежала по всему телу, сжигая ледяное оцепенение. Запах... от него теперь исходил запах полного, абсолютного смятения — смущенного, испуганного, живого. Лиам никогда не чувствовал от него ничего подобного. Он пах теперь опьяняюще, сладко, как запретный плод. Его губы оставались неподвижными, застигнутыми врасплох. Поцелуй был стремительным, легким, но он перевернул все с ног на голову, взорвав привычную реальность. Лиам оторвался, встретившись с шокированным, широко распахнутым взглядом Тео. Тот лежал, застыв, словно парализованный, боясь пошевелить хотя бы мускулом. Лиам резко дернулся назад, словно обжегшись о его кожу, скатился с кровати, споткнулся об свисающее одеяло и тяжело рухнул на пол, выдохнув из легких весь воздух. — Зачем? — голос Тео прозвучал приглушенно, будто доносясь из-под толщи воды. Он не шелохнулся, оставаясь в той же позе, с распахнутыми в потолок глазами. От него по-прежнему исходил тот же смущенный, растерянный аромат, смешанный теперь с легкой дрожью недоумения. — Зачем ты это сделал? — Я… хотел понять тебя… — Лиам, все еще сидя на полу, произнес это с трудом, словно слова обжигали ему губы. Тео медленно повернул голову, его взгляд упал на смущенную фигуру у кровати. Глаза химеры не моргали, его грудь не поднималась от дыхания. Он смотрел на Лиама так, будто видел его впервые — будто перед ним был не знакомый оборотень, а сложная головоломка, которую он безуспешно пытался разгадать. — Понял? — наконец выдохнул Тео. — Ты не врал, — тихо ответил Лиам, отводя взгляд. — Ты и правда пахнешь ртутью. Но… не только ей. — И это все, что ты хотел узнать? — спросил Тео, его пальцы незаметно сжали край простыни. — Как мне спасти тебя? — это прозвучало как молитва, как последняя надежда, вырвавшаяся из самой глубины души. Химера сглотнул. Его взгляд снова устремился в потолок, в трещины, которые вдруг показались ему линиями на карте его собственной судьбы. — Есть… операция, — он произнес это слово с такой осторожностью, будто оно было сделано из тонкого стекла. — Теоретический вариант. Но шанс, что я ее переживу… меньше одного процента. — Но он есть… — в голосе Лиама зазвучал слабый, но упрямый огонек надежды. — Он существует лишь в теории. На бумаге. — Ты знаешь, как ее провести? Что нужно сделать? — Данбар приподнялся на локтях, его глаза снова загорелись решимостью. — Я… размышлял над этим. Но нужен блестящий хирург. Тот, кто сможет выполнить ее безупречно. Малейшая ошибка… и я умру. Мгновенно. Лиам покачал головой, словно отгоняя назойливую муху. Минута растянулась в вечность. Затем другая. Тишина в комнате стала густой и тягучей, как мед, наполненной невысказанными мыслями и несделанными признаниями. — Ты… прости… Это было единственное, что пришло мне в голову, — наконец прошептал Лиам, ломая молчание. Его плечи были ссутулены под тяжестью стыда и смущения. — Если поцелуй как способ разговорить меня был твоей единственной идеей… — губы Тео дрогнули в едва заметной, почти невесомой улыбке, — то… ты, черт возьми, гораздо изобретательнее, чем я предполагал. — А как иначе я мог до тебя достучаться? — в голосе беты снова прозвучало отчаяние, смешанное с досадой. — До этого момента, — тихо признался Тео, закрывая глаза, — я был абсолютно уверен, что это невозможно. Но ты… ты сумел. От слов Тео оборотень смущенно отвел взгляд, словно солнечный свет внезапно ударил ему в глаза. Его пальцы бессознательно сжали край матраса, когда он проговорил, глядя в пол: — Я сделаю всё, что скажешь. Найду лучшего хирурга на свете. И ты... ты будешь жить. — Зачем? — один-единственный вопрос, вырвавшийся у Тео, повис в воздухе тяжелым, неудобным грузом. Вопрос застыл между ними, превратившись в невидимую, но прочную стену. — Зачем? — с легким раздражением повторил бета, будто ответ был очевиден, как дыхание. — Да. Зачем? — голос Тео оставался ровным, почти бесстрастным, но в его глубине таилась усталая горечь. — Какой смысл в моем существовании? Я же... уже говорил, что это бессмысленная трата времени и ресурсов. Моя жизнь не стоит таких жертв, Лиам. — Стоит. — Зачем? — настойчиво повторил Тео, вглядываясь в его отвернувшийся профиль. — Потому что этого хочу я! — Лиам резко повернулся к нему, и в его золотых глазах пылал огонь, в котором смешались отчаяние, гнев и непоколебимая решимость. — И если ты умрешь... я этого не переживу. Ты — мой якорь. И да, я поступаю эгоистично, желая, чтобы ты жил, но мне плевать! Ты можешь желать себе смерти, но я не позволю. Если понадобится — привяжу тебя к этой кровати! — Ты только что сидел на мне сверху, — заметил Рейкен, и в его голосе впервые за этот разговор прозвучали легкие, почти невесомые нотки иронии. — И, судя по твоей... оригинальности, я вполне допускаю, что у тебя могут обнаружиться садистские наклонности. Лиам залился краской до корней волос. Его кулаки сжались так, что костяшки побелели. — Это было сделано исключительно, чтобы выбить из тебя правду! — Лиам, — тихо произнес Тео, и его взгляд стал пристальным, почти невыносимым. — Не только ты умеешь слышать сердцебиение и чувствовать химические сигналы. Я тоже кое-что понимаю в этом. И твое сердце сейчас бьется так, словно ты только что пробежал марафон. А запах... он говорит громче любых слов. … — Можешь принести мне воды? — голос Кейсукэ прозвучал хрипло, почти беззвучно, словно даже эти простые слова давались ему с невероятным трудом. Он лежал, закутанный в плед, на широком диване, и его обычно сильное тело сейчас казалось неестественно хрупким, почти прозрачным. — Можешь рассказать, что произошло? — Трой сидел напротив, его поза была напряженной, а взгляд — пристальным и непреклонным. Он скрестил руки на груди, словно выстраивая невидимую стену. — Я же уже сказал, что не помню, — Кейсукэ с трудом провел ладонью по лицу, и его пальцы дрожали. Кожа под пальцами была холодной и влажной. — Ну, значит, сиди и сохни, — Трой демонстративно откинулся на спинку стула, закинув ногу на ногу. Но в его показном безразличии сквозила такая боль и страх, что воздух в комнате стал густым и тягучим. — Трой, я даже встать сам не могу! — в голосе Кейсукэ впервые прозвучали нотки отчаяния. — Пожалуйста, просто принеси мне воды! — Вот именно! — Трой резко наклонился вперед, и его стул громко скрипнул. — Ты даже встать не можешь! Твое тело, которое всегда заживало за минуты, не регенерирует! Ты что-то скрываешь, Кей! Я это вижу! — Я просто... хочу пить, — прошептал Кейсукэ, закрывая глаза. Казалось, он растворялся в пледе, пытаясь стать меньше, спрятаться от этого допроса. — Пока ты мне все не расскажешь, воды не получишь! — голос парня дрогнул, выдав его собственную беспомощность. Кейсукэ медленно открыл глаза. В них плескалась такая буря стыда и боли, что Трой невольно замер. Тихий, похожий на предсмертный хрип рык вырвался из груди Кейсукэ. — Я... потерял контроль... — шепотом произнес Кей. — Потерял? — Трой не понял. Он наклонился ближе, стараясь разглядеть лицо брата в полумраке. Кейсукэ мотал головой, словно отгоняя от себя навязчивую картину. Перед его внутренним взором снова и снова всплывали те моменты — свист кулаков, хруст кости, алое месиво на полу и леденящий душу ужас в глазах охотника. И его собственные, чужие, синие глаза, смотревшие на это отражение в осколке стекла. Вместо слов Кейсукэ закрыл глаза, набрал в легкие воздух, словно готовясь к прыжку в бездну, и открыл их. И Трой застыл. Из глубины его глаз, словно из-под толщи льда, сияли два холодных, кристально-голубых омута. Цвет, которого Трой никогда раньше не видел у брата. — Потерял, — повторил Кейсукэ, и в этом слове был приговор самому себе. Трой медленно подошел и опустился на колени перед диваном. Он бережно, как хрупкую реликвию, взял худую, беспомощную руку брата в свои. — Я тоже, — прошептал Трой, его голос был полон горького понимания. — Я напал на Ясу. На отца. В ярости... я едва не... — Это лишний раз доказывает, что мы монстры, — голос оборотня был плоским, безнадежным. Он смотрел в потолок, но видел, вероятно, совсем другое. — Может, охотники правы? Нам не стоит жить? Всегда будет вероятность, что мы не справимся и причиним боль тем, кого любим, даже не желая этого. — Нет. — Рука Троя сжала его ладонь с внезапной силой. — Ты ошибаешься. Ты, как никто другой, заслуживаешь жизнь. Ты — защитник. Ты всегда им был. — А ты? — Кейсукэ перевел на него свой синий, пронзительный взгляд. — Ты важен мне, Трой. Я люблю тебя. И всегда буду защищать! Но... ты же сам себя ненавидишь. Трой сглотнул, его пальцы разжались, и он убрал руку. Рана, которую задел брат, была слишком свежа и болезненна. — Это... совершенно другой разговор. — Нет, — Кейсукэ покачал головой, и в его истощенном лице была странная, почти пророческая ясность. — Это все та же борьба. Только на разных полях. — Нет! — Трой резко встал, его тень накрыла брата. — Ты — оборотень. Защитник. Существо, которое оберегает людей от опасности. Я же... — он замер, и по его лицу пробежала судорога, — Я и есть та опасность. Но... мы есть, и мы живы. Я всю жизнь буду бороться с этим голодом внутри, и мне от этого не сбежать. Но я никогда не встану перед охотником и не попрошу смерти! — его голос сорвался, наполняясь свирепой, огненной решимостью. — Я буду биться! За тебя! За Ясу! За родителей! И плевать мне, кто что думает! Мы — семья. И этого достаточно. Кейсукэ слушал, завороженный. В комнате повисла тишина, но теперь она была другой — не тягостной, а очищающей, наполненной отголосками только что прозвучавшей правды. Они смотрели друг на друга — один, обессиленный и прощенный, другой — сломленный, но нашедший в себе силы дать обещание. Кейсукэ слабо улыбнулся. Это было едва заметное движение губ, но в его синих глазах впервые за этот вечер появился проблеск тепла. — Теперь, — тихо сказал он, — мне можно воды? … — И сколько мне их здесь держать? — голос Като прозвучал низко и устало, его мощная фигура, освещенная тусклым светом единственной лампочки, отбрасывала огромную тень на стены старого амбара. Воздух был густым и спертым, пахнущим пылью, старым деревом и едким запахом пота и крови. Связанные охотники сидели у балок, их головы были опущены, а тела выражали либо покорность, либо подавленную ярость. — Наши люди приедут не раньше, чем через два дня, — ответил Айзек, прислонившись к косяку двери. Его взгляд скользнул по пленникам, оценивающий и холодный. Като и его стая находились в заброшенном амбаре на отшибе, давно превратившемся в их убежище. — И нам теперь за ними смотреть? — раздался резкий голос из группы оборотней. Молодой, горячий. — Мы и так с ними няньчимся! Привезти, уложить, связать… Может, нам им еще и попу подтирать? — Скоро их заберут, и все вернется в прежнее русло, — Като произнес это спокойно, но в его низком тембре зазвучала сталь. Он окинул взглядом стаю, и его глаза, все еще человеческие, несли в себе молчаливый приказ. — Уверены? — встрял другой. — Почему мы их не убьем? Они бы быстро разобрались с нами! — Потому что я так сказал! — Като не повысил голос, но его глаза на мгновение вспыхнули ярко-красным, заставляя самых дерзких отвести взгляд. — Мы их увезем, и больше вы их не увидите, — Айзек оставался голосом разума. — Их главарь мертв. Мстить некому, да и бессмысленно это теперь. — Разве они не уничтожили всю стаю в Индиане? — вскричал кто-то из толпы, и в его голосе звучала боль и ярость. — Разве они не должны поплатиться за это? Кровь за кровь! В этот момент шаг вперед сделала Ясу. Ее хрупкая фигура казалась еще меньше в полумраке, но голос, когда она заговорила, был чистым и твердым, он резал тягучий воздух, как лезвие. — Если мы будем мстить кровью за кровь, то смерти не остановятся никогда, — она говорила негромко, но ее слышали все. Она обвела взглядом собравшихся, и в ее глазах горело не юношеское идеализирование, а суровая, добытая болью уверенность. — Мы — стая. Мы — семья. Мы защитили себя. Мы защитили обычных людей от этих… «спасителей», — она с презрением кивнула в сторону пленников, — что грезили лишь убийствами. Мы не звери, подчиняющиеся лишь инстинкту. Мы выше этого. Мы сильнее их не когтями, а тем, что у нас есть, что им не доступно — честью и верностью. И мы ее не запятнаем. Тишина, повисшая после ее слов, была красноречивее любых аплодисментов. Като и Айзек переглянулись. Взгляд альфы на дочь был долгим, оценивающим, и в нем читалось нечто новое — не просто отеческая любовь, а глубочайшее, вновь открытое уважение. … — Ты молодец, — тихо произнес Айзек, когда они вышли из амбара. Стая уже разошлась, оставив лишь несколько стражей у пленников и Като. Ясу шла, засунув руки в карманы куртки, ее плечи были слегка ссутулены, но шаг оставался твердым. — О чем это ты? — спросила она, искоса взглянув на него. — Твоя речь, — он сделал паузу, подбирая слова. — Была... сильной. Звучало убедительно. — Я просто сказала то, что думаю, — пожала плечами девушка, но ее щеки покрыл легкий румянец. Айзек подошел к своей машине и облокотился на холодный капот, изучая ее лицо. — Не "просто", — покачал головой он. — Като видел в тебе не только дочь сегодня. Он видел преемницу. Это читалось в его взгляде. — Преемницу? — Ясу фыркнула, но смех прозвучал нервно и неестественно. — Не смеши меня. Кей — его старший сын. Наследник. Он — его продолжение. — Не хочу омрачать настроение, но Кей сейчас... не в лучшей форме, — осторожно подобрал слова Айзек. — Он поправится! — в ее голосе вновь зазвучали стальные нотки, те самые, что заставляли прислушиваться к ней в амбаре. — Безусловно, поправится, — поспешно согласился он, поднимая руки в умиротворяющем жесте. — Просто... хочу сказать, что ты можешь мечтать о другой жизни, о переезде, но... от себя не убежишь. Ты родилась оборотнем. Это твоя сущность. А нашим... нужна стая. И сильный лидер. — Быть частью стаи — одно, а вести ее за собой... — она снова фыркнула, но на этот раз в ее голосе слышалась усталость. — Нет уж, спасибо. Они сели в машину. Двигатель завелся с тихим, мощным рычанием, нарушив ночную тишину. — Как скажешь, — Айзек бросил на нее взгляд перед тем, как тронуться. — Но сейчас, когда твоя семья переживает не лучшие времена, ты — единственная, кто держится стойко. Кто не сломлен. — Все потому что я трусиха, — неожиданно тихо прозвучало в ответ. — Я не лезу на рожон. Это я пошла в тот клуб... и из-за меня на Хикари и маму напали. Лина выбралась и чуть не убила маму. Если бы не это, Трой бы не напал на меня... А Кейсукэ не пришлось бы идти в магазин, и его бы не схватили... Все из-за меня. Все это — моя вина. Ее голос дрогнул и сорвался на последних словах. Она склонила голову, закрыв лицо руками, и ее плечи задрожали от беззвучных, горьких рыданий, которые, казалось, вырывались из самой глубины души. Айзек замер. Сценарии боев, тактические планы, даже рукопашный бой — все это было ему понятно и знакомо. Но вот слезы... Они всегда приводили его в полный ступор, лишали почвы под ногами. Он беспомощно похлопал по рулю, пытаясь найти нужные слова. — Эй! Слушай, все в порядке! — его собственный голос прозвучал неестественно громко в замкнутом пространстве салона. — Мы со всем справились! Все живы-здоровы! Тео поможет Кейсукэ, обязательно поможет, и все наладится! Все будет хорошо, я обещаю! Он лихорадочно порылся в бардачке и вытащил оттуда пачку бумажных салфеток, слегка помятых, но чистых, и протянул ей. — Спасибо... — прошептала Ясу, принимая салфетку. Она вытерла лицо, и ее дыхание постепенно выравнивалось, становилось более спокойным. — Мне уже лучше... Просто... это так долго сидело во мне. Я не могу высказаться перед семьей. Не хочу их еще сильнее грузить. — Ну, так я могу стать твоим... личным психологом, что ли, — Айзек пожал плечами, пытаясь вернуть себе привычную небрежность, но в его глазах светилась неподдельная, теплая забота. — Сидеть и слушать. Думаю, это не так уж сложно, так что, наверное, справлюсь. Ясу тихо рассмеялась, все еще вытирая следы слез, и кивнула, на ее губах играла слабая, но искренняя улыбка. — Спасибо, Айзек. Правда. … — Это выше моих сил, — голос Дарьяны прозвучал приглушенно, словно выдох, затерявшийся в тихом гуле кафе. Она сидела, сжимая в пальцах салфетку, и ее обычно спокойные глаза были полны бездонной усталости. Лиам, Хикари и Дарьяна расположились за угловым столиком. За окном медленно смеркалось, окрашивая улицу в сизые тона, а внутри пахло кофе и свежей выпечкой, создавая разительный контраст с тяжестью их разговора. — Я прошу! Ты же сильная! У тебя обязательно получится! — Лиам почти в отчаянии склонился над столом, его пальцы бессознательно сжимали край столешницы. — Я сильна как друид и маг, — Дарьяна покачала головой, и в этом движении была вся горечь беспомощности. — Но я не разбираюсь в тонкостях хирургии, а уж тем более... когда речь идет о воскрешении. — Она болезненно сжала свою поврежденную кисть, все еще забинтованную. — Буквально пару дней назад я сама была на волосок от смерти. Моя рука до сих пор не восстановилась. Я даже ложку без боли поднять не могу, не то что... оперировать. — Я тоже против, — тихо, но твердо сказала Хикари. Ее взгляд был направлен на Лиама, полный трезвого понимания. — Хи-и! — жалобно протянул Лиам, проводя рукой по лицу. В его глазах читалась паника затухающей надежды. В этот момент к их столу подошла официантка. Пока Хикари и Дарьяна делали заказ, Лиам угрюмо пробормотал что-то о зеленом чае, даже не поднимая глаз. Когда она ушла, тяжелое молчание снова нависло над столом. — Я против, потому что это не в наших силах, — продолжила Хикари, ломая печенье на блюдце. — И не только в наших. Ни один из местных врачей не способен провести такую операцию. И как ты собираешься им объяснять, что ты не психопат, желающий вскрыть живого человека? — У нас нет выбора! — голос Лиама сорвался, в нем звеняще звучала хрупкая, почти истеричная нота. — Тео осталось всего ничего! Может, сутки! Это единственный способ! Хикари тяжело вздохнула, ее плечи опустились. — Лиам... Но ее тут же перебила Дарьяна. Она подняла на Лиама свой усталый, но пронзительный взгляд. — Есть... другой способ. — Какой?! — Лиам резко привстал, задев коленкой стол. Чашки звякнули, леденя душу. Дарьяна сжала свою больную руку здоровой, словно ища в ней опору. — Тебе он не понравится, — выдохнула она, и в ее глазах промелькнула тень чего-то древнего и пугающего. — Совершенно не понравится.