Мой ангел моей гибили

Лёгкий ветерок шевелил полотнища огромного шатра, принося с собой запахи дыма, земли и далёкого лязга металла. Внутри, вдали от суеты и грохота орудий, царила атмосфера удивительного спокойствия. Здесь, в шатре расположились, два человека, чьи имена уже вписаны в историю золотыми буквами. Наполеон, император Франции, не в парадном мундире, а в более скромной, но все же внушительной одежде, ведет неспешную беседу. Его жесты энергичны, взгляд острый, но сейчас в нем нет той стальной решимости, что привыкли видеть враги. Напротив него, удобно устроившись на стуле, сидит Александр, российский император. В его руках – бокал с вином, которое он неспешно потягивает, словно наслаждаясь не только напитком, но и моментом. И он смеется. Смеется искренне, от души, над очередной шуткой, брошенной Бонапартом. — И вот, представьте себе, Ваше Величество, – начал Наполеон, жестикулируя рукой, – мой генерал, человек, который обычно не теряет самообладания даже под градом пуль, вдруг застыл, как статуя, и только бормочет: 'Мои сапоги... мои сапоги! Александр рассмеялся, его смех был чистым и звонким, совершенно не соответствовавшим мрачному фону войны. Он сделал глоток вина. — И что же с ними случилось, Ваше Величество? Неужели они решили сбежать от него? — Хуже! – воскликнул Наполеон, наклоняясь вперёд, словно делясь величайшей тайной. – Они были... слишком новыми! Он только вчера получил их из Парижа, и они так натирали ему ноги, что он не мог ступить и шагу. Представьте себе, целая армия ждёт приказа, а её командир стоит, как вкопанный, потому что его новые сапоги причиняют ему невыносимые страдания! Александр откинулся на спинку стула, его глаза блестели от веселья. — Это поистине трагикомично. Я всегда думал, что у полководцев есть более серьёзные заботы, чем состояние их обуви. — О, Ваше Величество, вы ещё не знаете всех тонкостей военного быта, – подмигнул Наполеон. – Иногда самые незначительные вещи могут вызвать самые неожиданные реакции. А Мюирон... он был так искренне расстроен, что я не мог не рассмеяться. Пришлось отправить ему пару своих старых, разношенных, но проверенных сапог. Он был так благодарен, что чуть не расцеловал их. Оба императора снова рассмеялись. В этот момент, в этом шатре, где решались судьбы империй, они были просто двумя людьми, наслаждающимися хорошей шуткой и приятной компанией. Вино в баколе Александра приятно согревало, а слова Наполеона, полные живого юмора, создавали атмосферу лёгкости. — А помните, Александр, – продолжил Наполеон, его голос стал чуть тише, – когда мы впервые встретились после Тильзита? Вы были так... насторожены. А я, признаюсь, тоже не знал, чего ожидать. Но потом, когда мы начали говорить... о политике, о войнах, о наших амбициях... и о таких вот мелочах, как этот генерал и его сапоги, я понял, что мы не так уж и далеки друг от друга. Александр кивнул, его взгляд стал задумчивым. — Да, помню, — ответил он, его голос был мягче, чем обычно. — Тильзит был... моментом истины. Мы оба стояли на пороге чего-то нового, и никто не знал, куда это нас приведет. Но вы были правы, Бонапарт. — Александр опустил голову вниз смотря в свой бокал снедопитым вином. — В тот момент, когда мы перестали быть просто императорами и стали людьми, которые могут говорить о чем угодно, даже о неудобной обуви, я почувствовал, что между нами может быть что-то большее, чем просто политический расчет. Наполеон улыбнулся, его взгляд смягчился. — И это "что-то большее", Александр, иногда оказывается куда более ценным, чем все завоеванные территории. Ведь в конечном итоге, что остается после всех битв и триумфов? Воспоминания. И если эти воспоминания наполнены не только грохотом пушек, но и искренним смехом, то, возможно, мы прожили жизнь не зря. Присев напротив Романова, французский государь мягко улыбался. Ему было хорошо и спокойно с северным Аполлоном. Слухи не врали: Александр был не только красив, как греческий бог, но и умен. С ним было приятно вести беседу и уж тем более находиться рядом. Наполеон протянул руку и накрыл ладонь Александра своей. Царь не отдернул свою руку. Он почувствовал теплое прикосновение, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление, смешанное с неким новым, незнакомым чувством. Он ответил на пожатие, его пальцы слегка сжали руку Наполеона. — Возможно, вы правы, Бонапарт, — тихо произнес Александр, его взгляд скользнул по руке Наполеона, а затем снова встретился с его глазами. — Возможно, именно эти моменты, эти неожиданные проблески человечности посреди всего этого безумия. Наполеон слегка сжал его руку в ответ, продолжая смотреть Александру прямо в его голубые глаза. Замечая, какой же он красивый. Слухи о красоте российского государя даже приуменьшены были на самом деле. Вживую он был еще красивее: длинные густые ресницы, большие голубые глазки, мягкие черты лица и столь красивые золотистые волосы, что блестели на солнце ярче звезд. Мягкие розовые губки так и манили к себе. Наполеон и не вспомнит, когда он стал смотреть на Александра не как на возможного союзника, а как на объект воздыхания. Бонапарт обожал этого человека. Его смех был музыкой для его ушей, а улыбка заставляла сердце биться чаще. Наполеон склонил голову, его лоб коснулся лба Александра. В этот момент не было ни империй, ни границ, ни вражды. Были только два человека, чьи судьбы переплелись не только на политической арене, но и в этой тихой, интимной близости. Вечером, сидя над письмом, Наполеон держал в руке перо, глядя на чистый листок. Он не знал, что написать Жозефине. Его супруга никогда не отвечала на его письма, это стало своего рода привычкой – писать ей, зная, что ответа не последует. Сегодня произошло столько всего, что хотелось бы описать на листке, но особенно хотелось поделиться очередной встречей с северным Аполлоном. Наполеон отложил перо. Слова казались мелкими и незначительными по сравнению с тем, что он чувствовал. Как объяснить Жозефине, что сегодня он нашел нечто более ценное, чем все завоеванные территории? Как передать ей тепло руки Александра, блеск его глаз, тихую силу его присутствия? Наполеон вздохнул. Возможно, Жозефина никогда и не поймет. Но он знал, что в этот вечер, в тишине ночи, обрел нечто неизмеримо ценное. Нечто, что останется с ним навсегда. Бонапарт снова взял перо, но вместо того, чтобы писать Жозефине, он начал рисовать. Неумелые, но искренние линии складывались в контур лица, обрамленного золотистыми волосами. Он рисовал глаза, пытаясь передать их глубину и синеву. Затем – мягкие губы, которые так и манили. Это был портрет Александра, созданный не для чьих-то глаз, а для его собственного сердца. Когда рисунок был закончен, Наполеон почувствовал облегчение. Слова были излишни. Этот образ, запечатленный на бумаге, говорил больше, чем любые письма. Он бережно сложил лист и спрятал его в нагрудный карман, ближе к сердцу. Наполеон закрыл глаза, и перед ним вновь возник образ Александра. Его профиль, такой благородный и утонченный, его осанка, полная достоинства, но без тени высокомерия. Он чувствовал, как тепло разливается по его груди, там, где теперь покоился драгоценный рисунок. Александр был не просто государем страны, сотрудничающей с ним. Он был чем-то большим. Романовым хотелось разговаривать часами, слушать его смех, наслаждаться его компанией, словно утоляя давнюю жажду. Но тут же, перед глазами возник образ близкого человека для Александра. Рядом с российским царём постоянно крутился молодой паренёк, и только в шатре, где Александр лично попросил его уйти, тот оставил их. Руки сами собой сжались. Да какого черта этот никчемный мальчишка находился с Александром? Кто он ему?! Почему он так улыбался этому юнцу?! Внезапно, в тишине комнаты, Наполеон услышал шепот, который, казалось, исходил из глубины его собственной души: "Он мой. И я его" С той встречи прошло не мало времени. Наполеон вернулся во Францию, но мир, который он оставил, казалось, исчез. Его мысли, словно призраки, постоянно возвращались к северному императору. Одержимость, подобная той, что двигала им на полях сражений, теперь захватила его сердце. Он видел Александра по всюду. Каждый новый доклад, каждая карта, каждая политическая интрига – все приобретало новый, тревожный оттенок, если в них мелькало имя императора России. Наполеон искал упоминания об Александре в каждом письме, в каждом донесении, словно алхимик, ищущий философский камень. Ночами, когда Париж засыпал, Наполеон не мог найти покоя. Он вновь и вновь перебирал в памяти каждую деталь той встречи. Тепло руки Александра, которое он ощущал до сих пор, словно отпечаток на его собственной коже. Глубину его глаз, в которых, казалось, отражалась вся необъятность русской души. И этот смех – легкий, искренний, который он жаждал услышать снова и снова. Рисунок, спрятанный в нагрудном кармане мундира, стал его талисманом, его тайным сокровищем. Корсиканец доставал его в самые уединенные моменты, рассматривал линии, пытаясь вновь оживить образ, запечатленный на бумаге. Это было не просто изображение, это был ключ к его собственным, неведомым ранее чувствам. Чувствам, которые пугали и одновременно пьянили его своей новизной. Наполеон начал искать поводы для новых встреч. Дипломатические миссии, совместные военные маневры, даже самые незначительные поводы – все было использовано для того, чтобы вновь оказаться рядом с Александром. Он стал одержим идеей понять, что же связывает их, что заставляет его сердце биться так сильно при одном лишь упоминании имени российского императора. Наполеон начал отдаляться от Жозефины. Ее присутствие казалось теперь бледной тенью по сравнению с ярким пламенем, которое зажег в нем русский император.