Щелчок микрофона.

Перерыв висел в дискорде тягучей, ленивой паузой. Слышалось лишь ровное гудение вентиляторов и время от времени щелчок мыши. — А давайте-ка сменим пластинку, — раздался голос Неркина. В нём не было обычного ехидства, лишь уставшая задумчивость. — Надоели уже эти игры. Давайте о серьёзном, например.. о сексе. Тишина в канале стала гробовой. Её разорвал короткий, сдавленный звук, не то писк, не то непроизвольный смешок, вырвавшийся у Пугода. —Ты чего? — его голос сорвался на фальцет, выдавая чистейший шок. — С какой стати? После секундной паузы, с другой стороны, раздался ровный, спокойный голос Жирафа. — А почему бы и нет? Тема универсальная. Поддерживаю. Всё лучше, чем десять минут обсуждать игру наших соперников. Пугод зашуршал, явно оправляясь от изумления. — Ну вы даёте, ребят... Конкретно с катушек. Ладно, чокнутые. А Модди что молчит? Модди, ты там с нами? Или тема слишком... эм... возвышенная для тебя? Модди молчал. Его микрофон горел зелёным, но в ответ не было ни слова, только чуть слышное, ровное дыхание. Он замер, прислушиваясь. — Видимо, информацию перерабатывает, — с лёгкой усмешкой заключил Неркин. — Готовит развёрнутый комментарий. Ну ладно, начнём без него. Ну, например... Самое нелепое или неожиданное место. Пугод, всё ещё фыркая, но уже поддаваясь общему настроению, начал первым. — Ну... чердак в родительском доме. Мне лет, наверное, семнадцать. Пыль столбом, пахнет старым деревом и озоном от разодранной проводки. И тут стук-стук-стук — снизу мама голосит: «Глеб, ты там не свихнись на балках этих своих!» Мы замерли, как мыши, минут на десять, боялись дышать. — О да, родители – лучший контрацептив. — Неркин фыркнул. — А у меня... балкон. Шестой этаж. Лето, ночь, соседи на озере, прямо совсем рядом. И вот у нас все начинается. А они там шашлыки жарили и смотрели в нашу сторону. До сих пор не знаю, видели что-то или просто на звёзды смотрели. Но с тех пор не могу есть барбекю без содрогания. Все коротко засмеялись. Пауза затянулась, и все ждали, не вмешается ли Жираф. И он вмешался. — Раздевалка в школьном бассейне после тренировки. Влажно, и пахнет хлоркой, мокрым бетоном. Все уже разошлись, но забыли запереть изнутри. Анонимность стопроцентная, если не считать того, что на следующий день тренер похвалил за «усердие и позднюю отработку техники». В канале взорвался хохот. Неркин просто завизжал от восторга: — Жираф, ты невозможен! «Отработка техники»! Это гениально! Микрофон Модди щёлкнул с сухим, отчётливым звуком, резко врезавшись в залихватский хохот. — Я... отойду. На минуту. Голос его прозвучал странно — сдавленно, неестественно глухо. Затем послышался скрип отодвигаемого стула, и он на другом конце инстинктивно отодвинул наушники, и быстро, почти бегом, удалился в ванную комнату. Микрофон отключился, оставив после себя короткую, звенящую пустоту. Едва затихло эхо, Неркин тут же нарушил молчание. Его голос прозвучал на удивление ровно, без привычной ехидности, с плоской, констатирующей интонацией, отчего фраза не казалась шуткой. — Прикиньте, Модди пошёл в туалет передернуть. В канале повисла густая, ошеломлённая тишина. Даже фоновый шум на мгновение стих. Затем Пугод сдавленно ахнул — короткий, резкий выдох, в котором было больше не возмущения, а потрясённого прозрения. — Ох... — выдохнул он, и в голосе слышалась неловкость, смешанная с внезапным пониманием. — Блин... Ты думаешь?..

***

Он провёл рукой по лицу, чувствуя, как горит кожа. Перед глазами плясали багровые пятна. Он не включал свет — только тусклый отсвет уличного фонаря пробивался сквозь матовое стекло, выхватывая из темноты контур раковины и полотенце. Его пальцы дрожали, расстегивая пояс. Мысли путались, сплетаясь в один тугой, пьянящий клубок. Он снова слышал их. Пугода. Его сдавленный, сорвавшийся на визг смех, когда он рассказывал про чердак. «Мы замерли, как мыши...» Модди представил его — не на чердаке, а здесь, в этой самой ванной. Прижатым к кафельной стене, и рыжие волосы слипшиевшие на вспотевшем лбу. Как тот бы закусил губу, пытаясь заглушить короткие, прерывистые вздохи, а его тело, обычно такое ёрзающее, напряглось бы в одной долгой, трепетной дуге. И как его пальцы, барабанившие по столу, теперь впивались бы в плитку, белея в сумерках. Жирафа. Его низкий, обдуманный голос, произносящий невозмутимо: «Влажно, и пахнет хлоркой...» Модди почувствовал этот запах — резкий, обжигающий. И он представил его длинную спину, сгорбленную не над клавиатурой, а здесь, в этой самой тесноте, каждый позвонок, проступающий под мокрой от пота футболкой. Его невозмутимое лицо, искажённое совсем иной концентрацией — полуприкрытые веки, влажные пряди волн на лбу, губы, приоткрытые для коротких, шумных вдохов. И эти пальцы. Длинные, точные пальцы, которые так виртуозно рулили мышью. Теперь бы они двигались с той же методичной, неумолимой целеустремлённостью, но совсем в ином, интимном и жутко эффективном ритме. Модди почти физически чувствовал их холодноватое прикосновение, их точное, выверенное давление. Он представлял стекающий по шее Жирафа пот, солёный на вкус. Сдавленный стон Пугода, который он пытался бы подавить, уткнувшись лицом в чужое плечо. Их прерывистое дыхание, смешивающееся с его собственным. Это было интенсивнее, дыхание срывалось на частые, короткие вздохи. Он упивался этим запретным грехом, который сплачивал их куда крепче любого выигранного матча. В голове пронеслись обрывки фраз, смех, вой сирены с карты... и тихий, сдавленный стон, сорвавшийся с его губ, одинокий в темноте чужой ванной. Его собственная рука двигалась в такт этим навязчивым, ярким картинкам, грубо и требовательно. Спина скользила по шершавой поверхности двери, майка задиралась, и холод филёнки прижигался к горячей коже. Дыхание срывалось на частые, короткие и хриплые вздохи, которые он глушил, прижимая руку к губам. Он тонул в этом пороке, в этой искривлённой, лишённой тела близости, что связывала их прочнее любого союза в реальном мире. И когда наступила кульминация, его накрыло ослепительной вспышкой. Она растекалась по жилам, тяжелая и почти невыносимая, выжимая из горла громкий, сдавленный стон. А потом обвал. Абсолютная пустота. В ушах стоял высокий,звенящий звон, в котором тонули последние отголоски мира. Всё сменила оглушительная, звенящая тишина, вжатая в уши. И в ней потонули, исказились и умерли последние звуки: эхо его голоса, выкрики, и давящий смех. Пространство схлопнулось, отрезав его от всего, кроме липкого мрака и гулкого звука собственного, сбитого дыхания.