Bloody Flesh

Лес поглощал его без остатка. Поглощал тихим и безразличным шепотом ночи. Чонин шёл, не чувствуя под ногами колючего валежника, не ощущая ледяных прикосновений веток, скользящих по его коже. Внутри была только одна реальность. Каждая клетка памяти была обращена внутрь, на ту, другую, чудовищную реальность, что теперь живёт под его кожей, шрамом на изнаночной стороне сознания. Он шёл, чтобы убежать от себя, или, может быть, чтобы найти то место, где боль станет хоть чуточку тише. И лес привёл его к воде. Озеро лежало совсем недалеко от жилья Кристофера. Оно было окруженно стражей из чёрных елей, как огромное, тёмное, недремлющее око. Вода была не просто тёмной — она была бездонной, абсолютно чёрной вдали от берега, поглощающей свет, звук и надежду. Она не отражала звёзды, а вбирала их в себя, как та бездна в нём самом вобрала всё светлое, что было когда-то. Не будет удивительно, если на дне лежат мёртвые холодные тела очередных жертв мужчины. Чонин остановился на краю, на сыром ковре из мха и прошлогодней хвои, и смотрел в эту чёрную гладь. В ней не было жизни, не было движения. Она была как его душа — холодная, осквернённая, мёртвая. Рука сама собой начала пытаться стягивать с него одежду — движения механические, лишённые смысла. Ткань, пахнущая потом, страхом и чужим дыханием, падала к его ногам. Он не чувствовал ночного холода на коже — тот холод, что жил внутри, был несравнимо сильнее. Первый шаг в воду был шоком. Ледяные пальцы обхватили его лодыжки, впились в кожу, и это было почти приятно — физическое ощущение, способное на миг затмить внутреннюю боль. Он шёл вперёд, и вода поднималась, цепкая и тягучая, словно её плотность была иной. С каждым шагом тело пронзала судорога, мурашки бежали по нему, но он шёл, заставляя мышцы повиноваться. Вода добиралась до пояса, до груди, до шеи… И вот он оттолкнулся ногами от скользкого дна и поплыл. Тишина под водой была абсолютной. Давление нарастало, сжимая виски, заполняя уши гулом собственной крови. Чонин открыл глаза и увидел только мрак, непроглядный и густой, как чернила. Никаких лучей света, никаких намёков на дно или поверхность. Он был подвешен в этой чёрной бесконечности, один на один с пустотой. И в этой пустоте вдруг не стало границ. Где заканчивалось его тело, изуродованное памятью, и начиналась эта безразличная, всепоглощающая стихия? Чужие руки, чужие прикосновения, грубость и боль — всё это растворялось в ледяном объятии озера. Оно не сулило утешения, не обещало очищения. Оно просто было. Огромное, древнее, равнодушное. Он перевернулся на спину, вынырнув в мир звуков, но они доносились до него как сквозь толстое стекло. Его дыхание было хриплым, прерывистым свистом в гробовой тишине. Он лежал на спине, раскинув руки, глядя в бездонное небо, усеянное чужими звёздами. Слёз не было. Они остались там, на берегу, вместе с одеждой. А здесь, в центре чёрного ока, была только пустота. Та самая, что он принёс с собой. Но теперь она была не внутри него. Теперь он был внутри неё. Они стали одним целым — его рана и бездонная вода, его молчание и тишина озера.

***

Чонин ускорил шаг. Спину ломило от холодной испарины, выступившей после купания, и ему до смерти хотелось поскорее добраться до дома… Друга?.. Выхода другого не было. Он всё равно его найдёт любой ценой. Любой звук сейчас давил на уши. Хруст собственных ступней по гравию, бешенный стук сердца где-то в горле. И вот, дом. Тёмный, с зашторенными окнами, он стоял как огромный надгробный камень на опушке леса. На крыльце, на самой верхней ступеньке, сидел сам Кристофер. Он не курил — просто сидел, абсолютно неподвижный, слившийся с тенью. И в его правой руке, лежавшей на колене, тускло поблёскивал длинный, узкий клинок охотничьего ножа. Лёд пробежал по жилам младшего. Он замер в десяти шагах, чувствуя, как желудок сжимается в холодный комок. — Нинни, — его голос был ласковым, словно шёлк, по которому провели лезвием. — Возвращаешься. Хорошо искупался? "Нинни" не смог издать ни звука. Ноги сами поступи сделали шаг назад. — Ну что, Чонин, — он мягко поднялся с крыльца, его движения были плавными, лишёнными суеты, как у хищника, знающего, что добыча уже в ловушке. Он перехватил нож поудобнее. — Давай поиграем? Ты убегаешь от меня, а я догоняю тебя. Последняя фраза повисла в воздухе, и мир для него рухнул. Это не была шутка. Всё внутри оборвалось, и остался лишь один и единственный животный, первобытный инстинкт — БЕЖАТЬ. Он рванулся с места, даже не развернувшись, просто оттолкнувшись от земли спиной вперёд, и через мгновение уже нёсся к чёрной стене леса. Сзади раздался не торопливый, а какой-то… игривый топот. Кристофер не бежал, он легко бежал рысцой, наслаждаясь процессом. Чонин бежал, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни, которые казались костлявыми пальцами, вылезающими из-под земли, чтобы схватить его. Главное сейчас — бежать. Его лёгкие горели огнём, в ушах стоял оглушительный рёв собственной крови. Он не слышал погони, но знал — ОН там. Чувствовал его взгляд между лопаток, холодный и влажный, как прикосновение лезвия. И сквозь лес вдруг блеснул слабый свет. Фонарь. Дорога. Он вывалился из леса на асфальт, едва не падая. Пустынная просёлочная дорога уходила в обе стороны в непроглядную тьму. И прямо напротив — ржавая автобусная остановка, а в ней, как мираж, будто перенесённый из другой, нормальной жизни, стоял старый таксофон. Мужчина кинулся к нему, с размаху вцепившись в холодную трубку. Руки тряслись так, что он с трудом нащупал в кармане монету, сунул её в щель. Первой мыслью была ОН. Сынмин. Его голос, его спокойствие. Он набрал номер, прижал трубку к уху, молясь всем богам, которых знал. Гудки. Один, второй, третий… Пять… Десять. Никто не отвечал. В трубке сипело лишь равнодушное молчание. Отчаяние, острое и режущее, как тот самый нож, кольнуло его под сердце. Сброс. Звонок монетки. Теперь он тыкал пальцем в цифры, что знакомые с детства — служба спасения. Он хотел услышать голос спасения. Он хотел этого спасения. — Служба спасения, слушаю Вас, — прозвучал спокойный, даже сонный женский голос. — Мужчина, мужчина… — его собственный голос был хриплым, срывающимся на визг, полным непередаваемого ужаса. — Он идёт за мной! Он сейчас… он здесь! — Успокойтесь, гражданин. Кто идёт за вами? Назовите ваше местоположение. — Не знаю! Остановка… лес… он с ножом! — он захлёбывался, глотая воздух, оглядываясь на тёмную опушку. Из мрака между деревьями медленно, неспеша вышел Потрошитель. Он стоял всего в двадцати метрах, улыбаясь всё той же короткой, безумной улыбкой, и постукивал плоской стороной клинка по своей ладони. — Гражданин, я вас не понимаю. Кто с ножом? Ваше имя? Адрес? Чонин видел, как он сделал первый шаг на дорогу. Потом второй. Он шёл не бегом, а твёрдой, мерной поступью, наслаждаясь каждой секундой этого театра ужаса. — Помогите… — простонал он в трубку, и его пальцы разжались. Трубка упала, болтаясь на шнуре, из неё доносился тонкий, далёкий голос: «Алло? Гражданин? Алло!..» Но он уже не слышал. Он снова бежал. Впереди была только тьма, а сзади, не ускоряясь и не замедляясь, его догоняли чёткие, размеренные шаги. Игра только начиналась. Его бег был уже не бегом, а карикатурой на него, судорожным и спотыкающимся метанием. Каждый вздох обжигал горло раскалённым шлаком. Сердце, бешено колотившееся в грудной клетке, вот-вот готово было разорвать её изнутри. А сзади, неумолимо, словно маятник метронома, отсчитывающий последние секунды его жизни, доносились шаги. Кристофер не бежал. Он шёл. Он был судьбой, от которой не убежать. Слёзы текли по лицу Чонина ручьями, смешиваясь с потом и кровью от царапин. Они не были слезами боли или даже страха — это была физическая реакция организма на абсолютную, всепоглощающую безысходность. Он всхлипывал как ребёнок. Он молился, но в голове не было слов, лишь одно сплошное: «Нет-нет-нет-нет-нет…». Нога подвернулась на незаметной кочке, и он с размаху рухнул на колени. Асфальт содрал кожу с ладоней, но он почти не почувствовал боли. Адреналин и ужас заглушали всё. Он, рыдая, оттолкнулся руками и пополз, а потом снова встал, заковылял, почти падая. Шаги сзади стали чуть ближе. Он слышал их мерный стук. — Спотыкается, спотыкается, мой мальчик, — донёсся сзади ласковый, чудовищный голос. — Беги-беги, солнышко. Игра ещё не окончена. Он побежал снова, обезумевшим, зигзагообразным бегом. Он видел перед собой не дорогу, а лишь плёнку из слёз и тьмы. Его тело стало ватным, ноги заплетались, будто кто-то невидимый хватал его за щиколотки. Он споткнулся о край обочины и кубарем скатился в придорожную сухую канаву. Шаги остановились на краю дороги. Кристофер стоял над ним, заслоняя собой бледный лунный свет. Он был всего в пяти шагах. Его улыбка была самой жуткой из всех, что Чонин видел — полной тёплого, почти отеческого участия. — Устал? — спросил он мягко. — Можно и отдохнуть. Младший отполз назад, по траве, чувствуя, как под ним предательски хрустят ветки. Он встал и снова побежал, но теперь его ноги были свинцовыми, а лёгкие горели алым пламенем. Он больше не видел, не слышал, не думал. Он был просто куском живой плоти, движимым инстинктом самосохранения. И тогда его нога наступила на скользкий, покрытый мхом камень, спрятанный в траве. Это было окончательное падение. Он полетел вперёд с криком, который оборвался, когда его грудь с силой ударилась о землю. Воздух с громким хрипом вырвался из его лёгких. Он попытался встать, оттолкнуться, но тело не слушалось. Он мог только перевернуться на спину, чтобы увидеть приближающийся конец. Он подошёл не спеша. Кристофер остановился над ним, заглядывая в залитое слезами и грязью лицо. В его глазах плясали весёлые огоньки. — Поймал, — прошептал он с почти любовной нежностью. Он присел на корточки, и его свободная рука ласково коснулась щеки Чонина, отчего тот дёрнулся в судорожной дрожи. — Не бойся, малыш. Скоро всё закончится. Он попытался что-то сказать, вымолить пощаду, но из его горла вырывался лишь хриплый звук. Тогда старший поднял нож. Лунный свет скользнул по лезвию, и оно вспыхнуло на мгновение холодным безжизненным серебром. Движение его руки было не резким, не яростным, а удивительно точным и выверенным, как у хирурга. Медленным, неотвратимым, чтобы жертва прочувствовала каждый миллиметр пути. Чонин видел, как сталь приближается к его груди. Он видел сосредоточенное лицо того. Он чувствовал холодное прикосновение острия к мокрой от пота футболке. И потом пришла боль. Она была не похожа ни на что, что он мог себе представить. Это было вселенское вторжение. Глухой, влажный хруст, когда сталь прошла сквозь кожу, мышцы, рёбра. Это был звук разрываемой плоти, звук лопающейся упаковки, в которую была запакована его жизнь. В его теле вспыхнуло солнце из чистого, белого огня. Он не закричал — его горло сжалось в тугой узел, не пропускающий воздух. Всё его существо, каждая клетка, взвыла в немой невыразимой агонии. Кристофер, не сводя с него глаз, с лёгким усилием провернул рукоять. Внутри что-то хрустнуло и захлюпало. Чонин изогнулся, его тело взметнулось в неестественной судороге. — Тише, тише, малыш, — бормотал он, словно убаюкивая ребёнка. — Это только начало. Просто… чтобы ты никуда не убежал. Но он всё ещё был жив. Он чувствовал, как жизнь с каждым ударом сердца вытекает из него через эту дыру в груди. Потрошитель не стал вытаскивать нож из груди. Пусть мучается. Его рука скользнула в глубокий карман своего длинного плаща и вынырнула оттуда, сжимая нечто тяжёлое и блестящее. Пистолет. Холодный матовый металл. Он был грязным предметом не для угроз, а для дела. — Но игра, к сожалению, должна закончиться, — тихо произнёс он, и вся притворная ласковость разом испарилась из его голоса, сменившись безжизненной, бюрократической констатацией факта. — Правила таковы. Он взвёл курок. Звук был негромким, чётким, как щелчок закрывающейся дверцы склепа. Медленно, почти церемониально, он поднял оружие и вытянул руку. Чёрный круг дула, казалось, вобрал в себя всю тьму окрестного леса, всю пустоту космоса. Оно было направлено точно в центр лба Чонина. Он замер. Всё внутри него оборвалось. Адская боль в груди вдруг отступила, стала далёким фоном, жалкой свечкой по сравнению с ослепительным прожектором ужаса, который теперь бил ему прямо в лицо. Он видел каждую царапину на металле, каждую насечку на рукоятке. Он видел бесстрастные, пустые глаза Кристофера, смотрящие поверх прицела. Он чувствовал холодок дула на своей коже, хотя оно ещё не касалось его. Он хотел закрыть глаза, отвернуться, но не мог. Его взгляд был прикован к этой чёрной дыре, которая вот-вот должна была стать вратами в небытие. Время замедлилось, растянулось, превратилось в тягучую, прозрачную смолу. Он слышал, как с его губ падает капля крови, как она с тихим шлепком ударяется о траву. Он видел, как палец того хочет нажать на спуск. Стреляй. Он сломал твоё будущее. Помнишь то утро? Солнечный свет на подоконнике, он в твоих объятиях, твои губы на его щеках, а он смеётся. Ты думал, что так будет всегда. Ты был глуп. Ты верил в завтра. А потом резко тишина. Трясущиеся руки, холодный длинный коридор и незнакомый человек перед тобой, что сообщает о несчастном случае. А Чонин знал, что так будет. Он узнал намного раньше. Он не сказал, он удержал это в тайне. Он виноват в его смерти. Он виноват во всём. В твоём сгнившем сердце, которое больше не умеет любить, а только жаждать. В твоей поехавшей крыше. В том, что ты ищешь утешения в тёплой плоти. В том, каким стал ты. Стреляй. Он причинил тебе боль. Он унёс все краски, которые остались в твоей жизни. Ты видел, как он смотрел на того Сынмина теми же глазами, какими смотрел на него ты. Полными обожания, нежности, будущего. Ты слышал, как он смеётся тем же смехом. Тот самый смех, что когда-то был твоим личным солнцем. Твоё сердце разбилось во второй раз, а после ты начал свои побеги. Он стал тем, из-за кого во сне ты жил, а просыпаясь вновь умирал. Стреляй. Ты чувствуешь, как он ослабевает. Ты видешь, как он извивается от боли и слышишь, как он орёт во всю глотку от неё — тебе это в кайф. Он закрывает глаза — ещё чуть-чуть, и он сдохнет от этой боли. Не позволь, добей его сам. Ты должен добить его сам. Ты должен быть последним, что он увидит. Его белая невинная футболка начинает медленно пропитываться алым. Она становится цветом его крови, что выливается из глубокой раны на груди. Это уже не одежда. Это холст, на котором ты пишешь свою месть. Стреляй. Не жалей. Он заслужил. Это не крик, это приказ твоей собственной души. Это шёпот твоего мертвого возлюбленного из небытия. Это рёв твоей крови в висках, финальный, освобождающий аккорд. Отомсти ему. СТРЕЛЯЙ. СТРЕЛЯЙ! СТРЕЛЯЙ! И он стреляет. Так уверенно и метко, прямо в голову. Не дрогнув. Не сомневаясь. Это было двести восемдесят шестое остановившиеся сердце от рук Кристофера, если он не сбился со счёту. Ствол ещё дымится, пахнет гарью и кровью, а в ушах звенит оглушительной тишиной, пришедшей на смену грохоту выстрела. Он стоит, вглядываясь в расплывчатое пятно тела в траве, и ждёт. Ждёт привычной волны удовлетворения, холодного торжества, сладкого укуса власти над чужой смертью. Но приходит лишь запах мокрой хвои и влажной земли. И тишина. Он сказал себе «стреляй» и выстрелил. А теперь… ничего? Он делает шаг вперёд, сапог с хрустом вминает в грязь шишку. Наклоняется, всматривается в черты лица, проступающие в лунном свете. И видит. Не врага. Не добычу. Не просто цель. Он видит знакомые губы, знакомую седую прядку у виска и ту родинку на носу. И осознание не приходит ударом. Оно подкрадывается — медленно и неотвратимо. Сначала холодок где-то под рёбрами. Потом странная пустота в голове. Потом предательская дрожь в коленях. — Нет, — шепчет он себе отступая. — Этого не может быть. Я не… Я же не его. Он помнил каждое лицо. Каждый взгляд. Каждый последний хрип. Он коллекционировал их, как трофеи. Но этот… этот был первым. Единственным, кто действительно должен был умереть. Кого он ненавидел всем нутром. Чью смерть он желал годами, а теперь Кристофер зажмуривается, трясёт головой, будто пытаясь что-то стряхнуть. Но когда он снова открывает глаза, картина не меняется. Те же холодные руки, то же лицо, тот же человек. И вот он здесь теперь мёртвый. От его же пули. И что-то в нём, каменное и незыблемое, вдруг с треском рушится. Вместо торжества — ледяная волна ужаса. Вместо удовлетворения — всепоглощающая, уродливая пустота. Он не почувствовал освобождения. Он почувствовал… ничего. И это «ничего» было в тысячу раз страшнее. — Я не хотел, — шепчет под нос себе он. — Я не хотел. Я не хотел! Я не хотел! Мужчина отшвыривает пистолет, будто тот обжёг ему пальцы. Оружие с глухим стуком исчезает в кустах. Ноги подкашиваются. Он не падает, он буквально рушится на колени рядом с телом. — Чонин? — его имя вырывается само. Испуганное, затерявшееся в ночном лесу. Он не верит. Он не может поверить. Его разум отказывается складывать кусочки пазла в эту чудовищную картину. Он убивал чужих, врагов, случайных свидетелей. Он не убивал… его. Этого не было. Этого не могло быть. Сейчас он проснётся в своей постели, в холодном поту, и это будет просто ещё один очередной кошмар. Но холодная плоть под его пальцами, когда он, задержав дыхание, дотрагивается до щеки Чонина — реальна. Слишком реальна. Ещё чуть-чуть, он заревёт, он обещает. Кристофер кидается вперёд, хватая бездыханное тело в охапку, тряся его, прижимая к себе, пытаясь согреть остывающую плоть теплом собственного тела. — Прости, — хрипит он, захлёбываясь собственной яростью. — Прости, я не думал… я не знал… это был не ты, это был не ты! Но это, всё-таки, был он. Он заслужил, точно так сказал шёпот в голове. И он выстрелил. Так уверенно и метко. Прямо в голову. Двести восемьдесят седьмое сердце билось в его груди, разбитое осознанием, которое, наконец, добралось до цели. Оно било в виски тем самым грохотом, который уже никогда не смолкнет.

***

Дверь в подвал скрипнула старым, неживым голосом, открывая провал в абсолютную тьму. Кристофер, тяжело дыша, спустился по скрипучим ступеням, волоча за собой бесформенный груз, завёрнутый в брезент. Воздух внизу был спёртым, холодным и густо пах сырой землёй, формалином и сладковатым и стойким запахом. Запахом давнего разложения. Он размотал брезент, и в луче единственной лампочки без абажура, болтавшейся под потолком, на грязный цементный пол мягко, с глухим стуком, сползло тело Чонина. Оно лежало в неестественной позе, глаза, застеклённые предсмертным ужасом, смотрели в пустоту, отражая тусклый свет. На футболке, чуть левее центра, зияло тёмное, уже не кровоточащее пятно. Он стоял над ним, его собственная одежда была в грязи и пятнах. Дыхание его постепенно выравнивалось, и в наступившей тишине подвала стало слышно лишь жужжание мух где-то в углу. В голове словно щёлкнул невыносимо громкий замок, который уже никогда не отопрётся. Мужчина медленно опустился на корточки, костлявыми пальцами попытался смахнуть прядь волос с холодного лба младшего. Рука дрожала. — Прости… — прошептал он, и слово повисло в спёртом воздухе. Ничего не значащее, пустое, как шелест сухих листьев. Потом он наклонился ниже. Его губы, холодные и сухие, как бумага, прикоснулись к щеке мертвеца. Кожа под ними была восковой, безжизненно-прохладной. Игра действительно окончена. Кристофер резко выпрямился, словно обжёгшись, и быстрыми шагами направился к лестнице, не оглядываясь. Дверь в подвал захлопнулась, и щель под ней поглотила последнюю полоску света, оставив Чонина в полной, беспросветной темноте.

***

Комната поглотила его, как всегда — не просто помещение, а продолжение его собственного разлагающегося сознания. Дверь с скрипом закрылась, щелкнул самодельный замок, и мир снова сузился до четырёх стен. Он стоял, прислонившись спиной к холодной двери, и смотрел в пустоту. Пальцы, липкие от запекшейся крови, судорожно сжимались и разжимались. В висках стучало: «лучший друг, лучший друг, лучший друг». Не «жертва», не «добыча». Друг. А потом… потом был тот тупой удар ножом. Не ярости, не голода, а просто… потому что он хотел отомстить за всё. Отомстил. Теперь жалеет. В этих добрых глупых глазах его друга сначала появилось недоумение, а потом — леденящий душу ужас. И понимание. Кристофер оттолкнулся от двери, и по его телу прошёл судорожный толчок. Тихий, сдавленный стон вырвался из груди, но слёз не было. Слёз он не помнил вообще. Вместо них внутри закипала черная, густая, как смола, ярость. Ярость на самого себя. На свою слабость, на свою болезнь, на этот проклятый инстинкт. Его взгляд упал на стену. Вернее, не на стену, а на то, что её покрывало. Его «летописи». Его «хроники». То, что он в моменты просветления с горькой усмешкой называл «рисунками шизофреника». И ярость наконец нашла выход. Он ринулся к стене, сдирая с неё листы ватмана, картона, клочки обоев. Он не просто срывал их — он впивался пальцами в бумагу, рвал её, кромсал, швырял под ноги. Вот был рисунок, сделанный углём. «Безликие в траве». Сотни человеческих фигур с абсолютно гладкими, без глаз, ртов и носов, лицами. Они лежали в высокой, проработанной до каждой травинки луговой траве. И все они были повернуты в одну сторону — на зрителя. И от этой массы безмолвных, безликих тел исходила такая тоска и одиночество, что по коже бежали мурашки. Он вцепился в него обеими руками и разорвал сверху донизу с сухим и трескучим звуком. Вот акварель. «Пир в жёлтом доме». Искажённые, почти карикатурные фигуры сидели за длинным столом, уставленными яствами. Но при ближайшем рассмотрении становилось ясно, что блюда на столе — это части человеческих тел, стилизованные под изысканные кушанья. А сами гости были сшиты из разных кусков, их швы аккуратно прорисованы тонкой кистью. Царила на картине какая-то безумная, сумасшедшая радость, и всё было залито ярким, ядовито-жёлтым светом. Он смял лист в огромный ком и швырнул его в угол, с грохотом опрокинув банку с кистями. Дальше идёт набросок тушью. «Червивый король». Существо, похожее на огромного, раздувшегося младенца с кротким личиком, сидело на троне из переплетённых костей. Его тело было усеяно дырами, а из дыр, как из сот, выползали белые, слепые черви, устремляясь к зрителю. Рисунок был выполнен с болезненной, дотошной детализацией. Потрошитель сорвал его и разорвал пополам, потом ещё и ещё, пока от короля не осталась лишь горстка клочьев. Ярость бушевала, слепая и всесокрушающая. Он вырывал из папок старые эскизы, рвал их зубами, топтал ногами, создавая на полу хаотичную скульптуру из собственного безумия. Каждый клочок бумаги был частью его больного мира, который он ненавидел и которым дорожил. И теперь он уничтожал его за то, что тот породил монстра, способного убить Чонина. Среди этого бумажного вихря, из-под разорванного «Червивого короля», выпорхнул и плавно опустился на пол один единственный листок. Чистый, почти белый, без рисунков. Только ровные, каллиграфические строки, выведенные чёрными чернилами. Стих. Он написал его в один из тех редких дней, когда ирония била в голову, как дешёвый самогон. Его руки, исцарапанные до крови, замерли. Он хотел разорвать и это. Но взгляд наткнулся на первые строчки, и его парализовало. Нож — что за предмет такой? — спросил у меня как-то друг. Нож — это вещь, товарищ мой, Избавляющая от душевных мук. Нож не потерпит пустой болтовни, Ты его заебал? Ну чё, беги! Нож не потерпит фальши, не потерпит херни, Просто тебя ебану им под печень Раз один, два. Да блять, хоть три. Поскулят над могилкой родители — раз, но не два и не три. За слова, друг мой, ответственнее только ты. Слова впивались в мозг, как раскалённые иглы. «Спросил у меня как-то друг». Чонин. Это он спрашивал. Полушутя, полусерьёзно, разглядывая тот самый нож, который теперь лежал в кармане его плаща, тяжёлый и липкий. Он получил свой ебучий ответ. Наглядно. «Избавляющая от душевных мук». Ложь. Вся мука была здесь, в этой комнате, и она не исчезла, а стала в тысячу раз острее. «Просто тебя ебану им под печень раз один, два. Да блять, хоть три». Он машинально потёр ладонью грудь, чувствуя под тканью фантомную боль от каждого удара, который он не наносил, но который видел с болезненной четкостью. И последнее, финальное, как гильотина: «За слова, друг мой, ответственнее только ты». Вот он, приговор. Не в криках, не в слезах, а в этой едкой, циничной строчке. Он был ответственен. Только он. Не его демоны, не его болезнь, а он сам. Весь гнев, всё бешенство, весь пар, что клокотал внутри, разом вышли. Не рывком, а каким-то тотальным, полным сбросом давления. Его мышцы перестали слушаться, ноги подкосились. Он не плакал. Он просто рухнул на пол лицом вниз, в груду порванных воспоминаний, в клочья своего безумия. Щекой он прижался к прохладной и липкой от краски поверхности разорванного «Пира в жёлтом доме». Тело обмякло, стало тяжёлым и чужим. В ушах стояла оглушительная тишина, сквозь которую пробивался лишь один звук — прерывистый, хриплый стон, выходивший из его собственной груди. Но это не были слёзы. Это было похлеще. Это было осознание. Он начал вспоминать.

***

Он помнит день, когда он с широкой улыбкой на лице и слезами на щеках он вспоминал каждый момент с ним, который ярко отразился в его памяти. Каждый из их поцелуев в темноте. Каждый закат, за которым наблюдали до сумерок вместе. Он до сих пор вспоминает это всё. В одиночку. Он больше не сидит рядом и не слушает о его любви к нему, нежно целуя в щёки. Всё ещё не может забыть его заплаканные глаза и тихую речь, которая составляла из себя отрывки слов и болезненных стонов от плача. Последний их поцелуй, последний день, когда они были вместе. Он не забыл. А забудет ли? Это сложно забыть

***

Тиканье настенных часов дробило время на ломкие, неудобные секунды. На крохотной кухне, пахнущей свежезаваренным кофе, царила тишина, густая и тягучая. Она не была мирной. Она была полна невысказанных слов, застрявших где-то в горле, и вопросительных знаков, витавших в воздухе между двумя парнями, сидевшими друг напротив друга. Чонин устроился на стуле, вцепившись пальцами в колено. Его поза была неестественно прямой, вымученной. Он чувствовал себя незваным гостем, хотя был здесь своим с переезда. Его взгляд, скользнув по лицу парня напротив, тут же устремлялся куда угодно, только не на него — к трещинке на кафеле, к капле воды на кране, к открытой форточке. Он всегда считал себя родным в этой квартире, но сейчас это было испытанием под названием «Знакомство с тем, кого он любит». Напротив, откинувшись на спинку стула, но без тени расслабленности, сидел Кристофер. Его пальцы бесцельно барабанили по столешнице, отбивая ту же нервную дробь, что и часы. Он ловил себя на том, что анализирует каждую деталь обстановки, как будто мог найти ключ к пониманию этого молчаливого человека в разбросанных по подоконнику журналах или в магните на холодильнике. Он был здесь по выбору, сделанному его любимым человеком, но сейчас сердце замирало в странной тревоге. Он хотел понравиться. Хотел, чтобы его приняли. И от этого желания все слова казались неправильными, слишком громкими или слишком тихими, слишком легкомысленными или слишком пафосными. А между ними, у плиты, царил их общий центр притяжения и причина этого мучительного молчания - брат и парень для них одновременно. Он невозмутимо заваривал чай. Его движения были спокойными, ритуальными. Он насыпал заварку в прогретый чайник, залил её кипятком, и пар, вырвавшись на свободу, на мгновение скрыл его улыбку. Он всё видел. Видел, как его младший брат, обычно такой болтливый, впал в ступор. Видел, как его Кристофер, обычно такой уверенный и остроумный, превратился в сгусток нервов. И ему было одновременно и смешно, и трогательно.

***

Он раскинул руки. Холод пола просачивался сквозь тонкую ткань футболки, леденя кожу, но внутри всё горело. Это воспоминание было не картинкой, не обрывком, а целым живым и дышащим миром. Сердце не билось, оно взрывалось. Глухой и тяжелый удар где-то под рёбрами, от которого перехватило дыхание. Потом второй, третий. Бешеная неконтролируемая дробь. Казалось, грудная клетка вот-вот не выдержит, треснет по швам, и на холодный паркет выплеснется всё то пекло, что бушевало внутри. Это был не страх, не паника. Это была ярость. Ярость памяти, которая оказалась сильнее реальности, ярость плоти, которая не могла вернуться в тот миг. Кристофер сжал веки, пытаясь выдавить, прогнать видение. Но оно было прочнее, реальнее. Он видел каждую ресницу, тень от его улыбки на щеке, легкое движение губ. Он чувствовал это. Всё это. И тогда, преодолевая сопротивление каждой клетки, по щекам потекли слёзы. Они бежали не из глаз — они сочились из самой раны, которую оставило время. Горячие, солёные, они текли по вискам и капали на пол. Каждый тихий звук падения капли отдавался в тишине громче любого грома. Он не рыдал, не всхлипывал. Он просто лежал и плакал, беззвучно и безнадёжно, пока всё тело не содрогнулось от этой тихой агонии. Мужчина вцепился пальцами в ткань на груди, пытаясь найти хоть какую-то опору, но её не было. Был только он, темнота и тот день.

***

— Советую полечиться в психиатрической больнице. Кристофер произнёс это без выражения, глядя в серую стену дождя за бетонным ограждением балкона. Влажный ветерок время от времени заносил под навес мелкую водяную пыль, оседающую на лице холодной рябью. Они сидели на сквозняке, прислонившись спинами к стене, растянув ноги в мокрых джинсах. — Я не про то… — первый провёл рукой по лицу, смахивая капли. — Просто даже вчера, когда я к нему зашёл в палату, он так улыбнулся… Я аж подумал — господи, даже его улыбка сейчас выглядит как часть этой болезни. А раньше как было? Всё было по-другому. Вот я и говорю об этом. Всё у него не как у других людей. Он какой-то особенный. Даже в этом безумии. Собеседник молча затянулся, прикрыв глаза. Сигаретный дым смешивался с влажным воздухом, превращаясь в молочную пелену. — Нет, просто… знаешь, это больно слышать. От тебя особенно, — он медленно покачал головой. — А мне больно об этом думать, — Чонин сгорбился, обхватив колени руками. — Ты хоть в последнее время стал видеть его таким, а мне досталось это уже давным давно. — Я вчера разговаривал с отцом, — тихо проговорил старший. — Спрашивал, чувствует ли он что-то в эти моменты. Боль? Страх? А он посмотрел на меня так… будто я вообще идиот. — Ну, а какой ответ ты хотел услышать? Конечно ему больно и страшно. Он, в отличие от нас, любит жить. А мы делали это — потому что он давал этому смысл, — он потянулся за второй сигаретой. Пальцы слегка дрожали. — Ты извини, я не хотел. Всё, что было сказано мной раньше — прозвучало ужасно. Мне просто самому страшно. А когда страшно, я либо молчу, либо несу чушь. Третьего не дано. — Всё сейчас звучит ужасно, — Кристофер провёл ладонью по мокрому ковру. — Вся эта жизнь стала каким-то сплошным кошмаром.

***

Он помнит, что они сидели так ещё долго, плечом к плечу, слушая, как дождь барабанит по козырьку балкона, пока сигареты не превратились в окурки, а серый свет за окном не начал медленно угасать. Это было в голове как старый снимок, по которому бескрайне скучаешь. Тогда это было концом света. А теперь Кристофер понимает, что конец света сейчас. Они оба мертвы. Сердце будто больше не стучит. Он больше его не слышит. Он перевернулся на бок, лицом к стене. Воспоминание резало его изнутри. Его пальцы сами потянулись к губам, будто ища то давнее, украденное прикосновение. Он был. Он был рядом. Он был с ним. Он держал его руку, он целовал его щёки, он обнимал его сзади, он касался его губ. Где он теперь? Куда он делся? Он умер. Бан Кристофер так больше не может. Побег от реальности нелепыми способами закончен.

***

Кладбище походило на лабиринт из теней и костей. Серебряный свет луны и раставленные кое-где около дорожек фонари не столько освещали, сколько подчеркивали мрак, отбрасывая уродливые, пляшущие очертания памятников и крестов. Ветер шептал что-то неразборчивое, его завывания напоминали стоны заплутавших здесь душ. Здесь и там виднелись потрескавшиеся памятники, покрытые мхом и лишайниками, словно древние стражи, охраняющие вечный сон мёртвых. На некоторых виднелись полустертые имена и даты, напоминая о бренности человеческого существования. Тишина здесь была особенной, давящей и зловещей, нарушаемой лишь шелестом листвы и редкими криками ночных птиц. Ветви засохших деревьев спускались прямо на лицо, словно нехотя впускать в это проклятое место. Но он не мог не прийти. Всё же, очень давно здесь не был. Старая кладбищенская ограда, сломанная в нескольких местах, служила скорее символическим разделителем между миром живых и царством теней. Земля под ногами была неровной, усыпанной опавшими листьями и обломками камней, заставляя идти медленно и осторожно, боясь потревожить покой усопших. Вдалеке, сквозь просветы между деревьями, виднелся силуэт старой часовни. Её остроконечная крыша, устремлённая в небо, казалась отчаянной попыткой дотянуться до божественного света, прорваться сквозь мрак и забвение. Разбитые витражные окна напоминали пустые глазницы, смотрящие в никуда. Фигура ангела на куполе больше не несёт надежды — у него отбито лицо, а крылья обломаны, и он замер в вечном падении, указывая одной рукой вниз, в сырую землю. В руках — охапка одуванчиков и переплетённая верёвка. Идёт медленно, пытаясь разглядеть в темноте надписи на плитах. Вчитывается в них, словно пытаясь отыскать что-то важное, ускользнувшее от него при жизни. Приближается к одной из могил. Чистая, аккуратная. Видимо, он здесь был не один раз за несколько лет. Хотя она казалась такой одинокой, где-то даже заброшенной. Он здесь. Он рядом. Холод пробежал по всему телу. Давно такого он не чувствовал. Читает имя на надгробии. До боли знакомое, до боли родное. Чёрно-белая фотография. Лицо, которое он в последний раз видел в своих самых тёплых снах. Опускается на колени, бережно кладёт одуванчики у подножия плиты. Жёлтые головки контрастируют с серым камнем, словно маленькие солнца, пробивающиеся сквозь мрачную реальность. Верёвку откидывает в сторону. Он тянется рукой, чтобы коснуться фотографии, но останавливается в нерешительности. Боится разрушить хрупкое воспоминание, боится, что прикосновение развеет иллюзию её присутствия. Боится начать диалог с надгробьем. Он просто смотрит, впитывая каждую чёрточку лица, каждый изгиб губ. Он помнит всё. — Ну привет, дорогой. Ждал меня?.. — Кристофер начинает собравшись с силами. Всё ещё больно. Больно, как было в тот день. — Прости, что только сейчас. Девять лет… Звучит как приговор, да? Я не приходил, потому что боялся. Боялся, что ты увидешь меня таким, каким я стал. Я без тебя скучаю. Каждый день. Это не стало меньше или тише. Оно просто… проросло внутрь, стало частью скелета. Я пытался сбегать отсюда, забывать о тебе, но не возможно стереть из памяти то, что заставляло тебя жить ранее. Сотни раз лежал в больнице весь переломанный, потому что пытался заглушить моральную боль физической. Как видишь, не помогло. После вообще в психушку загремел. А я обещал, что сойду с ума! Помнишь?.. Пытался взять детей из детского дома. Сначала пытался мальчика, потом девочку, а потом… Потом понял, что я сорвусь, мне нужно было быть одному. В других странах прятался. Был в Японии, был в России. Да, ты не ошибался, Япония — страна чудес. Жаль, что вместе побывать там не получилось. А в России, всё-таки, медведи не ходят по улицам, представляешь? Я так и знал, что тот сосед врёт, а ты не верил, — съёживается, засовывает руки в карманы плаща в надеждах хоть чуточку согреться. — Я искал тебя везде, во всех людях. Даже в Чонине. Звучит безумно, да и ты наверняка посмеялся бы… хотя, ты сам хотел, чтобы после я был с ним… В общем, я был влюблён в него. Да, это не шутка. Наверное, потому что он уж слишком похож на тебя. Я хотел быть с ним, но у него был другой человек. Наверное, более любимый, и только сейчас я этому рад. Представляешь, это был парень. До сих пор помню, как он убивался по незнакомым девушкам. Я уверен, что ты меня не простишь за то, что я сделал… Я его убил, малыш… Да, я стал таким мерзким, таким отвратительным. Я убивал людей, дело дошло даже до такого. Да, причинение боли себе мне не помогло, за то помогло причинение боли другим… Я стал зависим от наркотиков и чужой плоти. И мне стыдно говорить тебе об этом. Ты бы явно не захотел общаться со мной после таких заявлений но… Родной, позволь побыть с тобой лишние пять минут. Я очень скучал и скучаю по тебе до сих пор, — Кристофер весь трясётся. Когда он последний раз был таким слабым? — После тебя всё рассыпалось. Мир потерял цвета и запахи. Я пытался держаться, честно. Ходил на работу, улыбался знакомым, вёл себя как человек. По крайней мере пытался вести себя как человек. Я до сих пор помню твой смех. Звонкий, такой, что даже в метро люди оборачивались и улыбались. Помню, как ты щурился, когда целовал меня, будто солнце светило прямо в твои глаза. А сейчас нет ни солнца, ни тебя. Только тишина. Мне чертовски не хватает тебя. Я каждый день просыпаюсь посередине ночи в надеждах, что ты сейчас повернёшься ко мне и обнимешь меня, как ты это делал всегда. А потом до меня доходит. И ночь становится ещё длиннее, — голос срывается, с глаз текут слёзы. — Я обещал себе, что не буду этого делать, да и ты не любил, когда я расстроен… Но не могу, слишком больно. И болеть не перестанет, да?.. Да, не перестанет, правильно. Люди стараются, говорят мне: «Держись», «Время лечит», «Всё наладится». Чёртово времечко. Оно не лечит. Оно просто присыпает боль песком, и ты учишься по ней ходить, не кривясь. Но стоит чему-то тронуть это место — песок разлетается, а под ним всё та же свежая, кровавая рана, — Кристофер поднимает голову, смотрит на небо. — Как тебе там на облачках, Бинни? Вспоминаешь обо мне? — смеётся, а после прислоняется лбом к надгробью. — Не волнуйся, совсем скоро сы встретимся с тобой. Больше нет смысла жить, а раньше я это делал ради тебя, ведь ты просил… Ладно. Мне, наверное, пора, ведь очень хочу поскорее увидиться с тобой, если это и правда возможно. Не забывай, я всё ещё люблю тебя. Прощай, мой родной Бинни, который был для всех людей обычным Со Чанбином… Ах да, я же никогда тебе не говорил… Закат и правда был прекрасным в тот день, — встаёт и уходит, захватывая верёвку, что лежала рядом с ним. Он не желает больше оставаться наедине со своей болью. Он не уходит отсюда, он убегает.

***

Лес поглощал его целиком, с каждым шагом вглубь. Луна, бледная и холодная, как лезвие ножа, лишь робко пробивалась сквозь сплетение ветвей, роняя на землю жидкие серебряные блики. Они ложились на валежник и корни деревьев, похожие на окаменевшие жилы какого-то исполинского, спящего существа. Воздух был густым и тяжёлым, пахлым влажной землёй, гниющими листьями и чем-то первобытным, диким. Этот запах он знал лучше любого другого. Сегодня он идёт сюда не за новой пищей. Сегодня он идёт сюда в последний раз. Тишина здесь была не пустой, а насыщенной, звенящей. Она прерывалась шорохом подошв по хвое, скрипом старого сука под ногой, отдалённым уханьем совы. Каждый звук казался ему нарочитым, словно лес следил за ним оценивающе. Он всегда чувствовал себя здесь охотником, вершителем тёмных законов природы. А сегодня он сам чувствует себя жертвой. Бан Кристофер больше не ищет здесь звуки неуверенного шага, испуганного сбившегося дыхания и заглушённого тихого голоса. Нет. Он пришёл сюда за другим. Останавливается под старым и кривым дубом, чьи голые ветви пронзали тёмное небо, как треснувшие кости. Ветер шелестел последними пожухлыми листьями, и этот звук был похож на шёпот, на сдавленный смешок. В руках у него была всё та же верёвка. Та самая, которую он хранил «на всякий случай» для своих жертв, а теперь этот случай настал для него. Воздух был холодным и густым, он обжигал лёгкие, напоминая о том, что значит дышать. О том, что он, собственно, сейчас и прекратит. Раз, два — не дыши. Кристофер сначала гладит грубую кору ствола, а после перебрасывает верёвку через толстый сук. Ветви сильные, надёжные. В голове немного другие прикосновения — к тёплой, живой коже, которая под его ножом вдруг становилась просто мясом. Просто материалом. Он помнил глаза — последний вздох ужаса, который сначала возбуждал, а теперь выжигал его душу дотла. Движения его сейчас были медленными, точными, будто он совершал некий священный ритуал. Этими же руками он когда-то делал нечто подобное. Только тогда это было в радость, без раздумий — ведь просто хотел почувствовать себя хоть раз живым. Пальцы, помнившие каждое прикосновение к холодной плоти, каждый разрез, теперь завязывали мёртвый узел. Петля смотрела на него пустым, тёмным овалом. Вратами в ничто. Он вспомнил другие врата — распахнутые, ужасающие, ведущие в глубину человеческого естества, которое он так жаждал познать. Он познает. И теперь это знание пожирало его изнутри, тяжелее любого съеденного куска. Три, четыре — дверь открой. Взгляд бегает по верёвке, которая теперь отчаянно висит на ветке. Взгляд застыл на ней — он представлял, как она затянется на его шее, пережмёт дыхание, остановит тот самый воздух, который когда-то вырывался хрипом из гортани его добыч. Он почувствовал тошнотворный привкус на языке. Не от страха. От осознания. Всё же, Кристофер когда-то был не монстром из сказок, а человеком. Человеком, который любил нежиться в постеле и который любил картины своего Бинни и самого его… А теперь… А теперь он любит только чужую плоть. Он и сам чувствует себя ужасным. Он вспомнил первые разложенные на столе инструменты. Блеск стали при свете единственной лампочки. Как это начиналось с любопытства, с извращённого желания понять пределы человеческого тела. Потом пришёл вкус. Сначала — как побочный эффект, необходимость скрыть улику. Потом — как цель. Сладковатый, железистый привкус становился наваждением. Пять, шесть — ты мне пиши. Петля. Простой узел, затягивающаяся удавка. Он поправил её, примеряясь. Вспомнил лица. Не их общие черты — страх, боль, непонимание. А частности. Родинку на щеке того парня из клуба. Ямочки той девушки, когда она улыбалась на своей аватарке, которую он нашел в её телефоне. Он не просто пожирал плоть. Он пожирал их истории, их несбывшиеся мечты, их «завтра», которое так и не наступило. Он носил в себе целое кладбище из чужих судеб. Кристофер встаёт на старый покрытый мхом пень. Под ногами хрустнул гриб, выпустив в воздух запах влажной земли и гнили. Знакомый запах. Последний глубокий вдох. Воздух больше не был чистым. Он был наполнен призраками. Он чувствовал их лёгкое, невесомое присутствие вокруг. Они не были злыми. Они были пустыми. И ждали. Он закрыл глаза, пытаясь поймать в памяти что-то светлое, своё, из жизни «до». Снова и опять. Теперь должно наступить «после». Семь, восемь — ушёл на покой. Мир продолжит жить своей жестокой и безразличной жизнью — а его не будет. В общем, заслужил. Паники в Сеуле и за окраинами больше не будет. Трупы найдут, похоронят. Мёртвый он тоже будет замечен. Мужчина достал из кармана смятое письмо, которое написал сам себе. Чернила расплылись от его слёз — он помнит. Там было всего три слова: «Простите за беспокойство». Какая горькая ирония. Какое ничтожное оправдание. Он оставил записку на пне, прижав её камнем, который показался ему похожим на человеческое сердце — то, что потерял. Он надел петлю на шею. Грубая пенька впилась в кожу, обещая боль, а затем — покой. Последний взгляд на звёзды, которые были так же далеки и чисты, как и нормальная жизнь, которую он никогда не сможет вернуть. В глазах блеск, но так нужно. В первую очередь Кристофер сам так хочет. Он сделал последний, глубокий вдох, пытаясь вобрать в себя весь этот холодный ночной воздух, запах хвои и сырой земли. Вместо этого в ноздри снова ударил тот, единственный, знакомый до тошноты запах. Запах его греха. Запах его дома. Девять, десять — кровь на месте. Он оттолкнулся. Не в пропасть, а в память. Мир резко ушёл из-под ног, и на секунду всё исчезло — и лес, и небо, и боль. Потом в висках застучало, загудело, захлебнулось. В глазах поплыли багровые пятна. Не кровь. Хуже. Воспоминания. Обрывки голосов, то лицо, которое он когда-то целовал в губы, перед тем как… Петля на шее сдавила горло, перекрывая воздух, но не мысли. Они рвались наружу с утроенной силой. Это был не очередной побег из реальности. Это была расплата. Каждый мучительный, последний удар его сердца отзывался эхом в желудке, который всё ещё хранил в себе частицы тех, кого он потрошил. Темнота наступала, густая и плотная, затягивая его, как болото. Последнее, что он почувствовал — это не боль, а странное, всепоглощающее облегчение. Кто последний? Культ заметит. Его тело медленно раскачивалось на верёвке, безвольное, ставшее просто куском плоти. Той самой кровавой плоти, которую он так обожествлял. Ветер шелестел листьями, словно перелистывая страницы большой книги, куда были вписаны все его злодеяния. Ночь отступала, уступая место серому, безразличному рассвету. Всё было кончено. Ноша была сброшена. Не потому что он нашёл в себе силы, а потому что позволил ей утянуть себя на дно. В шесть часов утра следующего дня лесники обнаружили повешенное мёртвое тело Потрошителя. Зато теперь полицию Южной Кореи ничего не беспокоит:)