Bloody Flesh

Всё началось с тишины, нарушаемой только криком воронов на улице. Они сидели напротив, пытаясь найти слова друг для друга, но находили лишь тягостные паузы. Слишком многое осталось невысказанным между ними за эти годы — тяжёлое, колкое, как ржавое железо. Кристофер снова был в городе — привёз с собой бутылку виски. Чонин уже тогда знал, что это будет не просто «выпить и простить друг друга за прошлое». Это будет что-то более опаснее. Первым признаком того, что ночь повернёт в ад, стал не звук, а взгляд. Тот самый, пустой и остекленевший, который теперь всегда напрягает его. И пока его сознание отказывалось верить в происходящее, его тело уже среагировало инстинктом выживания. Оказаться на ногах, отпрянуть от стола, когда тяжёлый кухонный нож со звоном вонзился в столешницу там, где только что лежала его рука. Больше не было той тишины, не было упрёков, был только животный ужас и стремительный бег по тёмным, незнакомым комнатам. Грохот опрокидываемой мебели, хруст разбиваемого стекла под ногами и тяжёлое, прерывистое дыхание преследователя — вот из чего состоял этот новый, суженный мир. Отчаянный взгляд метнулся по сторонам, выискивая выход, любое укрытие, и нашел его — неприметную дверь в прихожей, ведущую, как он надеялся, в подвал. Адреналин, горький и жгучий, затмил все остальные чувства, превратив мир в туннель, в конце которого темнел проём двери в этот большой мир ужаса. Чонин дёргает на себя скрипучую железную ручку, и дверь с глухим стуком захлопнулась за его спиной, но он не слышал ничего, кроме собственного хриплого дыхания. Эта временная преграда была иллюзией безопасности, и он это знал. Он пулей спускается по лестнице, едва ощущая ступеньки под ногами, а после бежит туда, куда может. Воздух стал густым, спёртым, пропахшим пылью, сыростью и чем-то ещё — медленным тлением времени. Подвал был огромен, настоящий лабиринт из забытых эпох. Луч фонаря его преследователя, ещё не спустившегося вниз, мелькнул сквозь щели в дверном проёме, выхватывая из мрака гигантские, призрачные очертания: горы старых сундуков, зачехлённую мебель, бесконечные стеллажи с костями в стеклянных банках, уходящие вглубь, как аллеи призрачного города. Каждый звук, издаваемый им, казался предательским грохотом: шарканье подошвы по бетону, шелест одежды о стены, предательский стук логтей о деревянные бочки, в которых явно лежали чьи-то внутренности. А потом с верхнего этажа донесся мягкий, влажный скрежет — дверь открыли. И следом — шаги. Не его собственные, лихорадочные и беспорядочные, а другие: мерные, тяжелые, неспешные. Они не были быстрыми, и от этого ужас сжимал горло Чонина тугой петлёй. Это были шаги хищника, который знает, что добыча уже в капкане. Кристофер знает каждый угол своего логова. Сердце младшего заколотилось в новой, животной тональности. Он замер за большим шкафом, чувствуя, как холодный пот стекает по позвоночнику ручьём. Он пытался дышать тише, но каждый вдох был похож на работу сломанных механизмов, громких и беспомощных. Он слышал, как где-то в двух десятках метров от него остановились те самые шаги. Послышался лёгкий звон — тот, вероятно, провёл лезвием ножа по металлической полке, наслаждаясь музыкой угрозы. — Зайчонок, я знаю, что ты здесь, — голос был спокоен, почти ласков, и от этого по коже бежали ледяные мурашки. — Здесь нет другого выхода. Чонин оттолкнулся от шкафа и снова бросился вглубь, уже не думая о тишине. Теперь главным было расстояние. Он петлял между колоннами, поддерживающими сводчатый потолок, пробирался сквозь паутину, которая липла к лицу, словно саваны. Его ноги подкашивались, в груди кололо. Он спотыкался через разброшенные отрубленные конечности, падал и зарабатывал синяки, но он продолжал бежать, слыша за спиной всё те же неумолимые, размеренные шаги. Они то приближались, то отдалялись. И вдруг перед ним вырастает стена. Настоящая, кирпичная, без единой щели, уходящая в темноту и вверх. Он метнулся вдоль неё, отчаянно шаря руками по холодной, шершавой поверхности в поисках двери, люка, хоть какой-нибудь лазейки. Ничего. Только голый, безжалостный кирпич. Он упёрся в угол, образованный этой стеной и другой, такой же монолитной. Это был тупик. Кладовая, отсек, мёртвая зона. Ловушка. Шаги приблизились и остановились в паре метров от него. Его дыхание теперь было серией коротких, отрывистых всхлипов. Луч фонаря выплыл из-за угла и упал на него, ослепив. В свете плясали миллионы пылинок, словно души этого места. И из этого света медленно проступила фигура. Высокая, спокойная. В опущенной руке длинное лезвие ножа тускло поблескивало, отражая скупой свет. Весь его мир сузился до этого луча света, до этого силуэта и до холодного блеска стали. Чонин стоял спиной, но он видел каждую царапину на рукоятке ножа, каждую ниточку на рукаве Кристофера. Выхода нет. — Делай всё, что хочешь, — голос срывается. Ему стоит смириться. — Всё, что хочу? — он ухмыляется и откидывает нож в сторону со страным грохотом. Он не понял того факта, что происходит, как в мгновение он оказался перевёрнут на спину и прижат к холодному бетону. Чужие руки хватанули его за горло, что воздуха теперь было катастрофически мало. Чонин слышал своё бешенное сердце. Оно забилось в два раза больше, чем ранее. Он попытался вырваться, но чем сильнее сопротивлялся, тем больше давали. Он не справится. Он всё понял — он не хочет этого. — Помогите! — криком вырвалось из его уст, но утонуло в грохоте его сердца, сжимающего грудную клетку. — Серьёзно? — громкий смех Кристофера, почти дьявольский. — Тебя никто не услышит, малыш. Здесь только ты и я. Никто не придёт. Паника скрутила его, заставляя биться в беспомощных рывках, но чем сильнее он вырывался, тем больше терял силы. Было очень холодно, но никакой холод не сравняется с морозом внутри, где всё оборвали одними лишь словами. — Я не хочу… — выдохнул он дрожащим голосом, будто изломанным. — Всё в порядке, малыш. Это же просто моя любовь к тебе. Ты что, не доверяешь мне? Чонин знает, что сейчас произойдёт что-то непоправимое. И он ничего не сможет с этим сделать. По сравнению с Кристофером он никто. Он может стереть его в пепел при одном желании. Он зажмурился, пытаясь спрятаться внутри себя, но и там было некуда деться — только нарастающий, всесокрушающий ужас. И только тогда он пришёл в сознание. Это было не мгновенным осознаем, это было намного медленнее в его голове. Для него это казалось вспышкой. Грубое проникновение, раздвинутые ноги, нарастающий темп, его одежда рядом. Очередной громкий крик, после чего его рот закрыли ладонью, которая теперь казалась очень мерзкой. Его руки лежали на плечах этого монстра. Он попытался оттолкнуть его, но всё, что он получил — так это грубая схватка на запястьях, словно в капкане. А после… вспышка белого света. Невыносимый жар на правой руке в том месте, которого не должно быть. Рука повисла плетью, а после и вовсе упала на бетон. Такая странная и чужая. В ушах зазвенела та тишина, что заглушила даже его дыхание. — Просто не надо было выёбываться, — усмехается, говорит так безжалостно. Слюна была явно не лучшей смазкой, но Кристофер справиться. Он двинулся до конца, заставляя того орать от боли. Резкий толчок обратно. Он оставил только головку, а после опять резкий и жёсткий толчок вперёд. В нём было так узко, но трахать эту тварь — особое удовольствие. Неужели Сынмин о нём не заботиться? Хах, смешно. Мягкая плоть разрывается. Крови будет достаточно, чтобы член двигался свободно и можно было начать получать удовольствие. Кристоферу нравится эта обстановка: хлюпающие звуки, болезненные стоны, слёзы на щеках того и его больная бошка. Чонину некуда деться — его всё сильнее прижимают к полу, что уже для какого-либо движения очень мало место, что уж там про брыкание. Слёзы смешиваются с пылью на лице и выводят на нём новые безумные узоры. Ну вот, и уже не такая опрятная и красивая куколка. Старший от этого кайфует. Для него это шедевр в его творениях. Ему нравится, как тот кричит, срывая голос. Нравятся свои толчки и своя "искренняя любовь". Он наматывает клок волос того на свою руку и тянет назад. Ускоряет темп. Вынимает член целиком, снова входит, наполняя его впалый живот мужчины собой и опять обхватывает его горло ладонью. Кристоферу нравится вдалбливать его в бетон. Толчки резкие, глубокие, жестокие и бессердечными. Последний — и кульминация. С Чонином сделали всё, что желали. Его разбили вдребезги. Этот ад закончился, или это всё иллюзия? Неужели он действительно похож на марионетку, с которой можно играться как только захочешь? Это грязно. Это мерзко. Ему противно от самого же себя. — Ну же, Чонин, повернись ко мне, — Кристофер встаёт, натягивает штаны обратно на бёдра. Ухмыляется. — Что же ты скрывал свои эмоции, лицемер? — Я не хочу смотреть на тебя, — говорит так пусто. Раньше хоть какие-то эмоции в его голосе были а теперь… эти эмоции выбили из него. — Чего это ты? За свою вину отвечать должен, а ты как маленький ребёнок, которую он не понимает, потому что тупой. — Какая вина? Подожди, он серьёзно? Какая, к чёрту, вина?! Прошло грёбанных девять лет, за что он его винит? За то, что полюбил другого человека? Да это же не предательство, а обычная жизнь! Люди не застывают в памятниках из бронзы по первому твоему желанию. Сердце — не сейф с кодовым замком, который можно захлопнуть и носить с собой как ключ до скончания века. Он что, хотел, чтобы жизнь остановилась, словно испорченная пластинка, на одном и том же такте? Это не любовь, а какая-то изуверская пытка! Он винит-то его не за то, что тот ушёл. А за то, что сумел быть счастливым без него. За то, что нашёл в себе силы жить дальше, смеяться, просыпаться с улыбкой рядом с кем-то новым. Да он просто не может смириться с тем, что его роль в той пьесе давно окончена, а спектакль идёт без него. И вместо того, чтобы разобраться в собственном уязвлённом самолюбии, он проецирует свою боль и называет это «виной» другого. Отвратительно! — В чём я виноват перед тобой? — Да во всём… Почему бы и нет? Неужели здесь нет виновных? По крайней мере один из них — ты. — О чём ты? — О том, как ты эгоистично поставил точку там, куда ты нос сувать был не должен. Видишь? Это я из-за тебя стал таким. — Так ты об этом… Неужели ты ещё не научился жить с этим? — И не научусь. Каждый день болит, а мне ещё с этим учиться жить? Какой бред! Ага, конечно. Чонин же всемогущий, что мог предотвратить неизбежную судьбу другого человека. Это же просто смешно! Нет, это даже не смешно, это театр настоящего абсурда. «Виноват». Да неужели. А может, он ещё и в том виноват, что солнце садится на западе, а дождь идёт осенью? Может, ему выписать ордер на арест законов физики, пока он увлечён этим фарсом? Он принял его как роль какого-то грешного бога, который должен был спуститься с небес и переписать судьбу. А на самом деле он был всего лишь человеком. Таким же хрупким и беспомощным перед лицом рока, как и он сам. — Убивай, раз тебе так будет легче. Только найди его. — Кого его? — Сынмина. Тебя же всё равно не посадят, даже если ты сам объявишь о себе где-то в городе. Полиции похуй, они сами тебя боятся. Они будут ловить пареньков и девушек, что держатся за ручки и целуют друг друга в щёки, а не тех, кто действительно опасен. Прилетело нам так один раз… Так что по возможности передай ему от моего лица, что я его очень любил и ценил, ведь возможности попрощаться с ним нормально у меня нет. — Ах, так ты снова про того сынишку патологоанатома, про которого ты мне все уши проныл. Не волнуйся, он будет следующим после тебя, — Кристофер разворачивается и уходит, оставляя младшего одного в холодном подвале со своей новой болью.

***

Эту комнату вряд ли можно назвать ванной. Воздух здесь был тяжёлым, пах сыростью, металлом и чем-то ещё — таким сладковатым и неприятным. Единственным источником света служила одинокая лампочка под потолком, затянутая паутиной и слоем пыли. Она источала жёлтый и тусклый свет, который не столько освещал, сколько окрашивал пространство в грязные и больные тона. Этот свет не достигал углов, оставляя их погружёнными во мрак, сгущавшийся в нечто почти осязаемое. Он дрожал и мерцал, отбрасывая на стены и пол неверные, пульсирующие тени, которые казались живыми и враждебными. Около стены стояла чугунная ванна. Она была довольно старой на вид. Её поверхность, когда-то белая, теперь была испещрена тёмными разводами, ржавчиной и непонятными серыми пятнами. Внутри, на дне, застыл мутный осадок, а по стенкам выше уровня воды тянулись высохшие подтёки, одни из которых были бурыми, а другие имели отчётливый, ржаво-красный оттенок. Но главное, что цепляло взгляд и заставляло кровь стынуть в жилах, — это пространство вокруг ванны. Стены и пол были выложены кафелем, когда-то, наверное, светлым, но теперь утратившим всякий цвет под наслоениями грязи и времени. И на этой поверхности, особенно в швах между плитками и на полу у самой кромки ванны, проступали обширные, засохшие наплывы крови. Они были не алыми, а тёмно-коричневыми, почти чёрными, с растрескавшейся неровной поверхностью. Эти пятна образовывали ужасающие узоры — брызги, уходящие вверх по стене, смазанные отпечатки, похожие на пальцы, и густые лужицы, которые никто и никогда не пытался оттереть. Казалось, будто сама комната истекала кровавым потом, впитывая в свои стены и полы немые свидетельства ужаса, который здесь происходил снова и снова. Он сидел в ванной. Полностью обнажённым, только на плечи был накинут кусок старой ткани, окрашенный в кровь. Тишина была самой громкой вещью, которую Чонин слышал. Не та тишина, что бывает перед рассветом, живая и наполненная обещаниями. Это была иная тишина — густая, ватная, мёртвая. Тишина была только для него. Из подвала доносился чей-то приглушённый крик. Сначала это был просто невнятный вопль, обрывок чьего-то голоса, полного такого животного, первобытного ужаса, от которого по коже живого человека побежали бы мурашки. Но он-то был не живой. Он был потрошён. Пока что только морально. Он сидел прижавшись к спинке ванны поджав колени, а голова пустовато лежала на них. Скорее всего валялась. Его правая рука лежала на холодном полу неестественным образом, вывернутая в запястье. Тупая, далекая боль пульсировала в месте перелома, но она казалась чужой, доносящейся из другого тела. Он помнил хруст. Резкий, сухой, как сломанная ветка. Помнил, как его пальцы, которые пытались зацепиться хоть за что-то, разжались от шока и бессилия. Это был не просто акт насилия — это был акт обесчеловечивания. Методичное уничтожение воли, превращение его в вещь, в объект. Чонин пытался почувствовать хоть что-то, но его эмоции будто кто-то выскоблил дочиста. Всё, что он мог почувствовать сейчас — это стыд за самого же себя. Он чувствует себя невыносимо грязным. Он чувствует себя виновным. Что бы было, если бы он кричал громче? Смерть или помощь? Что бы было, если бы он не сказал ему делать то, что он хочет? Спасение или продолжение игры? Внутри не просто отсутствие чего-то, а активная пожирающая пустота. Чёрная дыра, которая образовалась в самом центре его существа и теперь высасывала из него всё: тепло, чувства, мысли, саму суть того, кем он был всего какой-то час назад. Чонин попытался пошевелить пальцем, но сигнал от мозга до конечности не доходил, теряясь в этом внутреннем вакууме. Дыхание было поверхностным, прерывистым, будто он забыл, как это — дышать полной грудью. Лёгкие отказывались наполняться, и эта физическая нехватка воздуха была лишь слабым эхом той душевной асфиксии, что сжимала его горло тугой петлей. А потом пришла боль. Не та, острая и жгучая, что была тогда. Та уже отступила, оставив после себя синяки, которые он видел внутренним взором, но не чувствовал на коже. Это была другая боль. Глубокая, разлитая по всему телу, как яд. Она была похожа на внутреннее кровотечение, невидимое, но оттого не менее смертоносное. Чувство, будто все его органы, все кости, были выскоблены изнутри наждачной бумагой, оставив после себя лишь сырую, воспаленную плоть. Каждая клетка кричала тихим, немым криком осквернения. Он чувствовал на себе отпечатки чужих пальцев — не на коже, а глубже, на душе. Они жгли его, как клеймо. Каждое прикосновение, каждый грубый захват, каждое нежеланное вторжение будто выжжено на его нервах кислотой. Кожа горит, хотя в комнате прохладно. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок, который не разжать, не извлечь. Это чувство осквернения, проникшее в самую сердцевину, в костный мозг. Он чувствует себя разломанным, как кукла, у которой не просто оторвали руку, а вывернули все внутренние механизмы наружу. Мужчина поднимает глаза и видит в зеркале напротив бледное, безжизненное лицо. Глаза пустые, в них не отражается свет. Это лицо жертвы. Это лицо того, кого больше нет. Того, кто был здесь, наверное, ещё десять минут назад. Он был целым, был другим человеком. Тот человек куда-то ушёл, а здесь осталась только эта оболочка, наполненная ледяной пустотой и жгучей, невыносимой болью. Он хочет закричать. Крик копится где-то там, в выскобленной полости, сотрясает её беззвучной вибрацией. Но горло сжато, губы не слушаются. Звук так и не рождается. Он остаётся внутри, разрывая его на части, смешиваясь с содроганиями, которые он не может выпустить наружу. Он попытался вспомнить своё имя. Оно пришло. Просто слово. Ярлык, который больше ничего не значил. Тот человек, который носил это имя, остался в прошлом, за той невидимой чертой, что отделяла «до» от «после». Теперь здесь был только он — эта пустота, эта боль, это тело-гробница. Чонин продолжает оставаться в своей тишине и в этом одиночестве. Он понимает, что того «себя» больше нет и не будет. Осталась только рана. Живая, дышащая, безмолвно кричащая в гулкой, бездонной пустоте.