Мгновение тишины

      Твёрдый мыс пыльного ботинка зацепился за перекошенную груду бетонных обломков. Диамкей едва ли не распластался на старом асфальте, изъеденном трещинами, сквозь которые упорно и стремительно прорастала тёмная-тёмная трава, изо всех сил тянувшаяся к жизни. Чудом удержав равновесие, он кое-как вписался в поворот, юркнув в темноту невзрачного неприметного переулка. Тут же спиной вжался в обшарпанную холодную бетонную стену, пытаясь слиться с ней воедино и не отсвечивать. Только бы не учуяли...       Роскошный трезубец сунулся в землю огромными длинными лезвиями. Бледно-голубое свечение, до сего момента ровное и нежное, вдруг резко потускнело и часто часто замерцало, словно вымученно давая сигнал. Сжимая массивное древко, влажное от страшно вспотевших пальцев, Диамкей нутром чуял, как жалобно и изнемогающе дрожит оружие и трепещет, издавая рваную, неприятную вибрацию, как безмолвную мольбу, а и без того частое мерцание становилось всё резче и быстрее.       — Тише, прекрати сейчас же, - нервно шипит он неведомо кому с толикой раздражения, но почти мгновенно осекается, немедленно делая плавным шаг к лезвию поближе.       — Прошу, потерпи ещё немного, - и замолкает, затаив дыхание и плотно сжав губы. Если бы верил хоть немного, молиться бы начал. Но жизнь давно не раз убеждала его в том, что бога для этого мира нет. Всё, что ему оставалось, - сдерживая дрожь в теле, из тени наблюдать, как мимо его поганого и совсем ненадëжного укрытия с ревом, хрипами и мерзотным чвяканьем, кроша дорожное покрытие и пуская мутные желтые слюни, перебирало десятком перекошенных лап нечто, которому даже описание сложно подобрать. Клацая зубастой пастью, чудовище ловило каждый малейший звук, ведомое желанием сожрать всё, что движется. Оно замерло совсем рядом, оглядываясь, вынюхивая. Диамкей зажмурился. Стареет. Раньше страшно не было, а сейчас он не смел поднять тяжёлых от усталости век, пока рёв не стал совсем тихим шёпотом где-то вдалеке.       — Пожалуйста, ещё чуть-чуть. Я знаю здесь одно место... - он срывается с места вновь и спешит вглубь переулка. Нельзя медлить — он на пределе.       Когда в этой квартире он был в последний раз, вещей в ней было побольше. А пыли поменьше. Мародёры, суки, до нитки всё вытащили. Заначку с бинтами и прочими медикаментами, которую он оставил за тумбочкой нет смысла проверять, потому что и тумбочки-то больше нет. Пошла видимо кому-то на костёр. Он надеется, что этот кто-то сдох. Вещь-то ведь жалко.       Диамкей падает на пол, проезжаясь по грязи и вздувшемуся, местами драному линолеуму коленями. Больно, значит, на штанах снова дыры. Нужно залатать, но не сейчас, Сейчас совсем не до этого. Не выпуская дрожащее древко копья из руки он шарится по сумке, которая вся уже, наверное, состояла из заплат. Несколько лоскутов ткани он приберег не зря.       Неравномерно серая ткань в момент стала тëмно-мутно-зелëной. Крови, или чем там пропитаны тела этих тварей на лезвии было много. Она больше походила на гадкую слизь и отходила от металла нехотя, очень скудно. Нежно, очень осторожно, пусть и торопливо, Диамкей оттирал эту мерзкую муть, тяжело дыша от тревоги и долгого бега. Вслушивается. Надеется, что не найдет их никто: ни монстры, ни люди, которые мозгами давно стали монстрами. Как же хочется спать.       — Вроде никого. Ты можешь обращаться.       Копьё отозвалось тихой дрожью и ярким свечением. Несколько мгновений и Диамкей ласково но с беспокойством глядя на человека в его руках.       — Прости меня, Ксено... Я не знал, что эти твари так здесь расплодились...       Он не отвечает сразу. Дышит тяжко, измученный долгим обращением, смотрит в душу полуприкрытыми светящимися глазами, пытаясь умиротворением в их глубине успокоить. Кашляет, каждый вдох даётся ему с трудом, лёгкие горят. Но он тихо-тихо хрипит:       — Ты н-не знал...       — Тише, тише, прошу тебя, Ксено, не говори, - руки позорно дрожат, когда он убирает с лица чужого длинную белую прядь волос, не потерявших роскоши даже в таких ужасных условиях. Дрожат, когда пальцы нежно касаются бледной щеки и ластят, трепетно оглаживают, стирают проступивший холодный пот, окропивший вымученное лицо. Всё, что он оставляет, разрешает Ксеноморфу, это прильнуть к его часто часто вздымающейся груди, к которой он сам чувственно прижимал его. Когда-то Диамкею было сказано, что биение его сердца успокаивает, и он запомнил это на всю жизнь.       Диамкей не смеет даже шелохнуться. Чтобы прийти в себя, Ксеноморфу нужно какое-то время, и он даёт ему его. Даёт возможность ощутить давно забытое чувство безопасности, даёт расслабиться всем телом и не думать ни о чём. И Ксеноморф доверяет ему себя и свою судьбу безоговорочно, даже не задумываясь ни на мгновение.       — Воды... - слабо мямлит он, и Диамкей покорно кивает, как болванчик, вновь потянувшись к сумке.       — Конечно, сейчас...       Хоть бы в раздолбанной, чуть подтекающей фляге ещё хоть что-то осталось.

***

      Когда у Ксеноморфа накопилось достаточно сил, чтобы самостоятельно сидеть на изодранном матрасе с лезущими наружу пружинами и войлоком, словно внутренностями, уже давно стемнело. Луна висела огромным ярким диском высоко высоко на небе и холодные лучи, как кожа у него, бледные падали на пол неровной неведомой фигурой. Там же, на полу, Диамкей сидел в позе лотоса с записной книжкой в руках, переплёт которой держался видимо лишь на вере самого Диамкея в его крепость и надёжность. То приближая её к самому лицу, то отстраняя и всячески изворачивая под разными углами, он упорно пытался разглядеть свои давние записи с помощью ничтожного света, пробивавшегося сквозь окно. Зажигалку или свечи не использовал - затратно и рискованно. Как бы ни были они живучи и везучи - эти твари с каждым днём всё умнее. Нужно будет изучить этот вопрос.       — Зрение испортишь, - тихо, хрипло, но не шепча ворчит Ксеноморф, скорчившись, сгорбившись, обхватив острые колени длинными тощими руками, от скуки постукивая по телу тонким пальцами. В ответ Диамкей издал непонятный фыркающий звук и повернулся к нему неторопливо, медленно, не пряча неимоверной усталости. Гиблое дело, один хрен.       — Куда уж хуже? - тихо посмеиваясь с себя самого Диамкей постучал указательным пальцем механической руки по алому стëклышку своего протеза, походившего на кусок лëтческих очков. Ксеноморф, только лениво закатил глаза, и вновь уставился в стену. Слушая, как шелестят потрëпанные странички, тихую брань и приглушённый вой ветра за окном он вновь и вновь возвращался к одной и той же мысли...       Когда-то было солнце. Было тепло, безопасно. Были планы на жизнь, было куда прийти и заземлиться, огромный пушистый кот. Друзья, работа, будущее, мечты. Он никогда не хотел убивать, не хотел крови. По телу ползёт мерзкая дрожь, и перед ней он совершенно беспомощен. Сбивается дыхание, и мир уплывает куда-то далеко, оставляя лишь черноту и...       — Завтра нужно вернуться в Эверест, - голос Диамкея совсем рядом трезвит отменно. Ксеноморф ошарашенно уставился на него, всё ещё пытающегося прочесть хоть что-то в своих почеркушках, как на обезумевшего.       — Эверест?! Но почему?! Мы ведь только оттуда, да ещё и сезон бурь начался! Припасы на исходе, возвращаться просто самоубийства! Ты хоть...       — Монстров стало больше, - перебивают его какой-то неуместной фразой. Диамкей наконец бросил попытки чтения и распластался на пыльном полу.       — И явно не только здесь. Тех, что мы видели сегодня, - он медленно поднял руку, витиевато слепо жестикулируя.       — Отправились, судя по всему, на запад. А значит, уже добрались до Багровой лагуны. Там сейчас либо камня на камне не осталось, как и выживших, либо идет такая мясорубка, что, когда начнет гнить, учуят все. Ввязываться в эту бойню я сам не стану и тебе не позволю. Слишком рискованно, - он повернулся и тревожно, с болью заглянул в светящиеся глаза напарника.       — Я был согласен на обмен с ними. Но после того, как они выставили нас за ворота, когда у тебя была лихорадка и ты умирал у меня на руках, я и пальцем не пошевелю ради защиты этой смердящей дыры.       — Значит... все умрут? - нежный ярко-бирюзовый свет потускнел от досады. Диамкей искренне удивлялся тому. Как в этом адском пекле Ксеноморфу удавалось сохранить человечность и не превратиться в прагматичный корыстливый ходячий булыжник.       — Выживет кто-нибудь, - от скуки пальцы ещё живой рук из плоти и крови быстро щёлкают в каком-то не очень-то складном никудышном ритме.       — По-любому кто-нибудь выживет. Но на мой взгляд, это будет их проклятием, нежели милостью судьбы. Дольше будут мучиться.       И вновь тишина. Они не любили говорить о подобном. Потому что в таком случае неважно насколько близко был Диамкей, насколько крепко мог прижимать к себе, к ещё пока тёплой груди с бьющимся сердцем, насколько нежно касался шершавыми ладонями в мозолях и шрамах. Несмотря на это всё, Ксеноморф ощущал себя одиноким, совершенно одним среди павших городов, выжженых пустошей и обломков когда-то счастливых, беззаботных жизней и судеб. Они не любили говорить о таком, потому что это значило, что у выживших людей шансов оставалось всё меньше, потому что надежды осыпались, словно карточный домик под дуновением ветра. Они не любили говорить об этом, потому что оба понимали, что однажды идти станет просто некуда. Но никто не хотел этого признавать.       — Хочу принять душ, - Ксеноморф потягивается медленно, заторможенно, разминая затекшую спину и ложится на бок, сворачиваясь в комок, усталыми глазами глядя на задумавшегося Диамкея. Мешки под его глазами видны были даже в полумраке.       — Вода сейчас на вес золота. С учётом того, что были мы там дня четыре назад, ближайшую неделю можно не рассчитывать. И то, уверен, скоро урежут норму воды для простых смертных. Запасы не бесконечные.       — Я знаю... просто после битв чувствую себя... грязным. Словно весь в крови по самую макушку. Хотя... так и есть.       Диамкей рывком поднимается, отчего Ксеноморф вздрагивает. Долго смотрит в разбитое окно, не моргая единственным глазом, и наконец подошëл поближе, опускаясь над ним на колени.       — Прости... порой я делаю недостаточно, чтобы обезопасить тебя...       — Перестань, Диам, прошу, - он смотрит на него с укором, смешанным с нежностью. А Диамкей, забывая как дышать, тянется к белоснежным, чудом не путающимся волосам. Осторожно так, словно одно неверное движение и они осыплются блестящей пылью, блёстками останутся на подушечках пальцев.       — Тебе с ними вообще удобно?       — Порой доставляют проблем на самом деле, - Ксеноморф подставляется под ласку грубых, но таких родных рук       — Не думал отрезать?       — Посещали мысли, но не могу, - усмехается, когда Диамкей вопросительно вздымает единственную бровь.       — Почему?       — Они тебе нравятся...       Объятия у него тёплые, даже жаркие. И плевать на то, что одна рука из металла, на то, что он самый что ни на есть вампир. В его объятиях тепло, безопасно. Он утыкается носом в макушку, дышит шумно, сопит из-за недавнего перелома носа.       — Вытравим этих тварей с наших земель, доберëмся до Большой Земли - сделаю тебе предложение, - Диамкей говорит это просто, легко, непринуждённо, словно о планах на завтра. Ксеноморф смотрит на него ошарашенно, и дрожь по телу ползёт на этот раз уже блаженная. От неё не скрыться, и на этот раз уже не хочется.       — А если... их не будет?       — Кого? Монстров? Или людей на Большой Земле? Будут, конечно будут. И те и те, - вздыхает тяжело. - Но ненадолго. Всех гнид прикончим однажды.       — Не монстров. Нас... - Ксеноморф тушуется. В этой жизни он по-настоящему боится только одного - смерти. Но не своей, нет. Если она настигнет его, он примет её спокойно, пусть это будет концом всего. Ему страшно потерять Диамкея. Он видел как люди, лишившиеся в один миг всего рыдали над телами родных и близких. Последним, что у них было. Он не хотел быть среди них. Не хотел подойти к воротам Большой Земли в одиночестве.       — Прекращай думать о всякой чепухе, - Диамкей сжимает его крепче, заставляя уткнуться носом в пропахший гарью и пылью плащ.       — Прошу. Тебе нужно отдохнуть. Я буду рядом, обещаю, - на макушку опускается крепкий чувственный поцелуй. Веки отяжелели. Ужасно хочется спать...       Луна светила всю ночь, а потом медленно опустилась и исчезла из виду, вновь уступив место солнцу. Все это время спящий Ксеноморф нежно, но крепко сжимал рукоять массивной секиры, с резным гравированным узорами лезвием, отливающим алым, пусть на нем и не было ни единой капли крови. Теперь очередь Диамкея защищать...