Способ снятия напряжения

      Когда Маркс зарабатывается, об этом говорят вовсе не его усталые вздохи, потому что вздыхает он всегда, не круги под глазами, потому что он умело их прячет, и не редкое для него раздражение, потому что бесценный советник мастерски умеет держать себя в руках.       Юлиус замечает это по искусанным от нервов губам. Иногда — до крови, и взгляд в эти моменты задерживается на них дольше. Маркс этого никогда не видит, каждую секунду своего времени погружённый в любую работу, которой только может занять руки и голову. Возможно, хоть как-то отдохнуть он может лишь тогда, когда пристально следит за Юлиусом, заставляя того делать необходимую бумажную работу.       Отчасти поэтому сам Юлиус стал чаще будто бы между делом, будто бы язык за зубами держать не умеет, рассуждать, как поживают жители Клевера, гадать, что сейчас продаётся в лавках столицы и как дела у старушки, с которой он познакомился совсем недавно. Знает, что Маркс ни одного намёка на потенциальный побег не пропустит мимо ушей, запряжёт работой по самое не хочу и будет стоять над душой, пропуская мимо глаз редкие мелкие помарки и глупые ошибки по невнимательности — их Юлиус исправляет уже сам, — потому что устал.       А отпуск ему и не предложишь, не согласится. Ответственность и трудоголизм родились впереди него, Маркс словно само их воплощение, и когда-то, будучи ещё капитаном отряда Серых Оленей, Юлиус шутил, что это ему больше подходит пост короля магов.       Маркс тогда смущённо улыбнулся от этих слов, но сказал, что не стремится так высоко.       А в итоге он здесь. Рядом с ним.       Юлиус, конечно, выбрал его в советники сам, но положительный ответ получил незамедлительно. И тогда понял: его правой рукой будет человек, которому он доверяет больше всего.       …и которого, признаться, больше всего хочет.       — Господин Юлиус, — дверь в кабинет открывается беззвучно. Маркс, который всегда заботится о том, чтобы ни одна дверь в этом здании ни скрипела, быстро, но грациозно делает ровно шесть шагов к королю магов, стоящему у окна, — получены отчёты от отрядов Золотого Рассвета и Багровых Львов.       Эти самые отчёты — несколько аккуратно сложенных листов бумаги — у него в руках, Юлиус скользит взглядом по его длинным, тонким пальцам, и Маркс, конечно же, не замечает этого.       — Хорошо. Можешь оставить их тут. И передай, пожалуйста, Ями… Маркс?       Он замолкает.       Маркс не слушает.       Водит взглядом по тем самым отчётам, казалось бы, в сотый раз вчитывается в них и перепроверяет, но Юлиус знает: он делает это на автомате. Потому что поджимает искусанные покрасневшие губы.       Кажется, стоит взять дело в свои руки.       Юлиус подходит к нему ближе, ожидаемо не получает никакой реакции, когда встаёт почти вплотную, бесцеремонно нарушая личное пространство, и лишь когда мягко поднимает чужую голову за подбородок, Маркс вздрагивает мелко и смотрит на него.       — Прошу прощения. Задумался, — звучит от него обычно, буднично. Так и есть: он слишком быстро привык быть уставшим. Юлиусу очень хотелось бы сделать с этим хоть что-то, но после стычек с Глазом Полуночного Солнца и в преддверии отбора рыцарей-магов для сражения с ним ни у кого из них совершенно не находится времени на отдых.       Юлиус никак не реагирует на чужие слова, только пристально изучает взглядом аккуратное лицо: от слегка приоткрытых губ до острого носа, едва заметно впавших щёк, из-за чего отчётливее видны скулы, и лишь на таком близком расстоянии заметных кругах под глазами. Большим пальцем осторожно проводит по краю нижней губы: кровь размазывается по коже.       На самом деле, наблюдение за королём магов было не единственным временем, когда Маркс мог не нагружать себя так сильно. На самом деле, есть проверенный способ заставить его снять напряжение и перестать думать вообще. Юлиус всё это время держался, понимал, что не время, каждая минута на вес золота. Но теперь, будто пользуясь состоянием дорогого советника, как удобным предлогом, очень хочется побыть эгоистом. Юлиус думает, что сейчас, всего один раз за столь долгое время, ему — им — можно.       — Всё в порядке? — спрашивает Маркс почти шёпотом. Вместо ответа Юлиус наклоняется ближе и целует в уголок глаза. Чувствует, как Маркс замирает: понял без слов. — Вы хотите… Прямо здесь?..       Король магов улыбается только уголками губ. Ранее Маркс любил возмущаться этим предложениям. «Простите, но Вы в своём уме? Сейчас не время для этого!» — звучало каждый раз. Возможно, в немного иной формулировке, возможно, не так жестоко, но посыл был прост и понятен: тяжёлая работа для советника милее приятной и жаркой близости. Юлиусу казалось, что так будет всегда, такой уж Маркс, но нет — в какой-то момент с его губ не слетело ни единого слова.       А на щеках в тот раз расцвёл очаровательный румянец.       Мысль о том, что Маркс наконец признался самому себе, что жаждет близости не меньше, приятно грела сердце, когда советник засыпал его объятиях.       Или когда улыбался. В край вымотанный и уставший после долгого секса, иногда — далеко не одного раунда, но — счастливый. Такое выражение лица Юлиус любил в Марксе больше всего.       — Нет, — Новахроно, поддерживая зрительный контакт, забирает у советника отчёты, и тот, не в силах отвести взгляд, не обращает на это внимание. — Подожди меня в моей комнате. Пять минут.       Маркс кивает немного заторможенно, словно пытаясь осознать, что его отправили в чужую — и уже очень хорошо знакомую, если быть честным, — комнату не за очередной стопкой бумаг. Когда он так же не спеша удаляется, Юлиус только приличия ради, словно за ним и правда наблюдает этот пристальный взгляд, пробегается по отчётам глазами, прежде чем оставить их на столе. Можно было даже не сомневаться, что его капитаны великолепно справляются со своей работой.

***

      Когда Юлиус открывает дверь своей комнаты, Маркс стоит перед столом, на котором предельно аккуратно сложил накидку и плащ и, видно, всё это время буравил их взглядом, задумавшись о чём-то своём.       Он не слышит приближающихся к нему шагов — снова, — но, стоит только тёплым рукам коснуться талии и прижаться телом к телу, как всё его внимание мгновенно обращается к Юлиусу. Король магов чувствует, как это обманчиво хрупкое тело расслабляется в его руках. Немного, едва ощутимо дрожит. То ли от предвкушения, то ли оттого, что наконец сбрасывает с себя всё скопившееся напряжение.       — Надеюсь, ты думал обо мне, — шепчет он, утыкаясь носом в висок.       — Вам честно или польстить? — Маркс ловко разворачивается в его объятиях, и на его усталом лице впервые за несколько последних дней Юлиус видит подобие улыбки.       — Мы наедине, Маркс. Можешь не обращаться ко мне формально, — напоминает он мягко, кончиками пальцев убирая со лба растрепавшуюся чёлку, которая всё равно падает обратно.       Советник неловко отводит взгляд и даже не пытается спрятать своё смущение, зная, что от Юлиуса ему мало что удастся скрыть. А тому и забавно с этого: почему-то такая простая мелочь, как его имя, может так легко заставить Маркса потерять хладнокровие. Оттого ли, что это вынуждает его так нагло стирать поставленные перед другими границы между ними?       Когда взгляд опускается к чужим пальцам, сжимающим ткань одежд на плече и едва заметно подрагивающим, Юлиус кладёт на них ладонь, слегка сжимая. Маркс поднимает на него глаза.       — Прости, — Юлиус не повышает голос, наоборот — говорит ещё тише, словно бы их кто-то мог услышать, а эти слова не должны быть услышанными кем-то ещё. — Мне не хотелось этого допускать…       — Перестаньте, — Марксу отчего-то весело, и он отпускает помявшуюся ткань, позволяя сплести пальцы. — Это же моя работа. Тем более, что… — он мнётся, прочищает горло. — В ближайший день меня явно ждёт принудительный отдых…       Что ж, в этом Маркс как никогда прав.       И Юлиус наконец наклоняется к нему, чтобы поцеловать, сразу же проводя языком по искусанным губам и ощущая солёный привкус крови.       Несмотря на то, что Маркс приоткрывает рот, так заводяще-послушно, позволяя поцелуй углубить, Юлиус не спешит это делать. Сегодня он позволяет себе побыть эгоистом, и сегодня ему очень хочется уделить этим тонким, суховатым губам столько внимания, чтобы болели они от частых и долгих поцелуев.       Потраченное наедине время аукнется им обоим.       Ну и ладно.       Юлиус чувствует, как чужие руки пытаются стянуть с плеч тяжёлую мантию, и нехотя разрывает поцелуй, чтобы перехватить тонкие запястья.       — Что-то не так?.. — хрипло шепчет Маркс.       — Позволь мне обо всём позаботиться. Только сегодня, — добавляет он, не давая Марксу возразить, и коротко целует в щёку. Советник медлит несколько секунд, в золотых глазах ясно видна неуверенность, но Юлиус знает, что не получит отказа. Так и есть: Маркс коротко кивает и опускает руки.       И мантию Юлиус снимает сам, аккуратно складывая её рядом с чужой накидкой на столе.       А следом — ловко отстёгивает застёжки на рубашке, прекрасно зная, что Маркс наблюдает за каждым действием ловких пальцев. Для этого даже не нужно на него смотреть, но Юлиус смотрит. И Юлиусу очень нравится то, что он видит.       Сейчас, когда солнце скрывается за горизонтом, в золотых глазах Маркса отражается закатный свет. А со светом — отблески плохо скрытого желания. И когда Маркс с видимым трудом отрывает взгляд от чужих пальцев, зная, что на него неотрывно смотрят, и они встречаются глазами, он машинально облизывает пересохшие от волнения губы. Боже, и почему его привычки связаны именно с ними? У Юлиуса ведь терпение не железное: наблюдать из раза в раз за тем, как его силу воли так нагло и, главное, неосознанно испытывают.       Рубашку он кидает на стол быстро и не особо аккуратно, жестом просит Маркса подойти к кровати, а сам садится на её край. А после — берёт дорогого советника за руку, чтобы мягко потянуть на себя. Подсказок Марксу не требуется, он всё понимает: садится сверху на колени.       Несмотря на то, что он заслоняет солнечный свет, Юлиус отчётливо видит неловкость на его лице от такой… Вульгарной, как он бы сказал, позы. Ему бы самому, конечно, постыдиться, но со стыдом Юлиус едва ли когда-то был знаком. Определённо не в присутствии человека, доверяющего ему так сильно.       Он сказал, что позаботится обо всём сам, но о том, что ни в коем случае не заставит Маркса ждать, умолчал. Потому что немного слукавил бы.       На самом деле Юлиус не из тех, кто любит растягивать удовольствие, когда его терпение испытывают, в этом они с Ями чем-то, на удивление, похожи. Но сейчас он делает это не для себя — для Маркса, а значит — пусть. Юлиус чуть дольше обычного возится с пуговицами на чужом пиджаке — в полутьме гораздо сложнее что-то разглядеть, — и чувствует, как этот пронзительный взгляд скользит по собственному обнажённому телу, пока ладони касаются плеч и, спускаясь к торсу, оглаживают кожу то ли с неким благоговением, то ли с осторожностью.       — А сколько Вы позволите мне?.. — на выдохе спрашивает Маркс, когда пиджак падает с его угловатых плеч и Юлиус смотрит ему в глаза.       В ответ на такой запоздалый и при этом очень вовремя заданный вопрос король магов только улыбается. Кажется, очень довольно, как объевшийся сметаны кот.       И не говорит ни слова.       Вместо этого он, расстёгивая ремень на своих брюках, вытаскивает его из шлёвок и под непонимающий взгляд Маркса касается его худого запястья.       — Убери руки за спину.       …осознание, вспыхивающее в золотых глазах, заставляет судорожно сглотнуть, а член — упереться в ткань белья. Это растерянное, удивлённое и краснеющее до самых кончиков ушей лицо не доводилось увидеть никогда и никому, а Юлиус его видел далеко не один раз, но всегда отчего-то мало. Любоваться бы таким Марксом вечность, но увы — их статус совершенно не позволяет такой вопиющей безответственности.       — Господин Юли… — Маркс не договаривает: Юлиус касается пальцем его обкусанных губ.       — Формальности, Маркс, — напоминает он тихо и почти ласково касается щеки советника, большим пальцем гладя нижнюю губу. — Они нам сейчас ни к чему.       Секунда.       Вторая.       Третья.       Маркс смотрит на него, не отрывая взгляда, и Юлиусу кажется, что он слышит только его сбившееся дыхание и собственное бешено бьющееся сердце. Эти секунды кажутся вечностью.       — Юлиус…       Он жадно целует Маркса. А Маркс — тут же отвечает, позволяет углубить поцелуй и притянуть себя за талию ближе, касаясь пахом паха, с трудом сдерживая тихий стон, и Юлиус, если честно, благодарен ему за это, потому что иначе бы сдержать себя в руках не смог.       Советник позволяет завести руки за спину, и ремня хватает ровно на четыре оборота. Юлиус затягивает его крепко, но не больно: на чувствительной и тонкой коже Маркса очень легко остаются синяки. Хотелось бы этого избежать.       Когда они разрывают поцелуй, в золотых глазах — пелена возбуждения, до невозможного расширенные зрачки и смешанное с раболепством обожание.       От такого взгляда Юлиуса ведёт.       Но вместо того, чтобы прильнуть губами к тонкой шее, вплавляясь телом в тело, он… смотрит. Не так — любуется. Тощим, слегка подтянутым телом, так красиво обрамлённым ярким светом появившейся луны, кончиками пальцев, осторожно, будто боясь сломать, ведёт по изгибу шеи, очерчивает контур острых плеч.       — Я уже говорил тебе, насколько ты неотразим?       Маркс улыбается. Столь очаровательно и влюблённо, что почти больно ёкает сердце.       — Примерно семнадцать раз.       — Неужели? Так мало?       — Вы довольно скупы на комплименты, — беззлобно упрекает он, прежде чем поцеловать Юлиуса снова. А после, едва оторвавшись от губ, почти неслышно добавляет: — И если не поторопитесь, мне придётся сделать всё самому. Даже со связанными руками.       Это вызывает тихий смех, но Маркс слегка дёргает бёдрами навстречу, и Юлиус резко выдыхает. Что ж. Порой советник бывает довольно настырным. И нет ни единой причины, по которой можно было бы проигнорировать его просьбу, и Юлиус не глядя ослабляет ремень на чужих штанах, жмётся губами к шее и сразу едва прикусывает кожу, зная, что на этот раз Маркс не сдержится, и так оно и есть: он приглушённо стонет сквозь стиснутые зубы.       В их первый раз Юлиус был совсем не так аккуратен: не думал, что засосы на шее остаются так легко, что немного сильнее сожмёшь запястье — и следы не сойдут несколько дней. Маркс, которому было очень неловко после той ночи, об этой самой неловкости забыл, когда рассмеялся после он-уже-не-помнит-какого извинения по счёту. Для него это был сущий пустяк, но Юлиус впредь старался быть крайне осторожным.       Обычно. Иногда он всё же позволяет себе наглость оставить на теле советника свою метку, и сейчас отказывать себе в этом праве нет никакого желания. К сожалению или счастью, никакие следы не будут видны под закрытой одеждой, скрывающей и руки, и шею, но это и не важно: Маркс-то будет на них смотреть. Проснувшись утром, позволив себе столь непривычное «ещё несколько минут, господин Юлиус» и только потом встав с кровати, будет смотреть, протирая глаза перед зеркалом. На едва заметный засос, который сейчас король магов оставляет на изгибе его шеи, на маленькую дорожку следов от укусов на ключицах. Будет вспоминать, как большие ладони обхватывали его оголённые бёдра, чтобы…       Звук расстёгивающейся ширинки кажется слишком громким.       А чужой член в ладони — очень твёрдым и почти горячим.       И Юлиусу достаточно лишь слегка сжать его в пальцах, надавливая большим на головку, чтобы Маркс снова издал тихий стон. Какая же сладкая музыка для ушей.       Он ведёт ладонью вверх и вниз, нарочито медленно, заставляя Маркса мелко дрожать, уткнуться лбом в плечо и…       — …Юлиус.       Тихое, хриплое, смешанное со стоном собственное имя ласкает слух, и если до этого у Юлиуса возникали мысли довести дорогого советника до разрядки так, то теперь они начисто забылись. Невозможно держать себя в руках, когда твоя любовь так прелестно умоляет её не мучить.       Он крепко придерживает Маркса, приподнимаясь, и одним движением меняет их положение, укладывая парня на кровать. Обычно идеально уложенные светло-голубые волосы сейчас находятся в полном беспорядке, а на белых простынях его покрасневшее лицо выделяется так отчётливо, что Юлиус не может отказать себе в удовольствии полюбоваться им ещё немного. А затем — мягко поцеловать в скулу. Под ухом. Мазнуть губами по линии челюсти и дальше — к горлу, проводя языком по дрогнувшему кадыку.       — Вы меня… совсем с ума сведёте… — слышится хриплый шёпот прямо на ухо, и по телу проходит волна дрожи. Пользуясь этой секундной заминкой, Маркс вытягивает шею и кусает кончик уха, и Юлиус впервые не сдерживает такой же хриплый стон. Советник так редко пользуется его слабыми местами, что он почти забывает об их существовании. Какая опрометчивость.       — Неужели ты против? — вопрос, не требующий ответа.       Цепляясь пальцами за край нижнего белья, Юлиус оголяет бледную кожу, оглаживает ладонями ягодицы и наконец избавляет Маркса от всего лишнего и мешающегося. Спускаясь ниже, в отместку прикусывает нежную кожу чуть выше паха, и парень вздрагивает, подаётся навстречу, но крепкие руки на бёдрах не позволяют двинуться. В столь сильно любимых глазах, потемневших от ночи, желания, удовольствия — просьба присвоить себе. Но Юлиус опускается на пол, встаёт на колени, нежно поглаживая пальцами чувствительную кожу внутренней стороны бедра. Маркс мелко дрожит. Но не издаёт ни звука.       Он всегда очень тихий в постели. Сдерживает мольбы и громкие всхлипы, даже когда очень хорошо, по возможности прикрывает ладонью рот и никогда не позволяет себе полностью забыться в удовольствии. Словно его бескрайняя любовь к правилам и порядку распространяется даже туда, где их быть и не должно.       И Юлиус ни за что не скажет, что его это хоть сколько-то не устраивает.       Потому что именно эту черту Маркса очень приятно испытывать.       Потому что уважаемый и любимый всеми король магов может добиться желаемого. И он это делает: обхватывает основание члена пальцами, сжимает, ведёт кончиком языка по головке, собирая выступившее белёсые капли. И Маркс выгибается, всхлипывает, прикусывает губу, по привычке сдерживаясь, но Юлиус знает, что даже его любимый советник не сможет держать себя в руках вечность. Стоит только губам обхватить головку, стоит только вобрать член глубже в рот, неторопливо лаская его языком, — он слышит громкий, протяжный стон, — громче, чем Маркс обычно себе позволяет, — сорвавшийся неприятно быстро, а следом за ним — тяжёлое дыхание.       По правде говоря, несмотря на ставшее привычным желание Маркса ему подчиняться, самому вставать перед ним на колени доставляло особое изощрённое удовольствие. Возможно, в том числе и потому, что Маркс никогда не знал, как на это реагировать: было слишком неловко. И в то же время приятно.       Юлиус чувствует, как у Маркса дрожат ноги. Если он увлечётся ещё немного, тот кончит очень быстро, а сил на продолжение у него не останется совсем.       Что ж. Значит, в другой раз.       В последний раз проведя по всей длине ствола языком, Юлиус остраняется, только тогда слыша сбитое тихое «господин», потому что Маркс снова забылся, но сейчас слышать это безумно нравится.       Собственные брюки наконец падают на пол с тихим шуршанием.       Если бы в комнате было светлее, если бы Маркс смотрел заплывшим взглядом ниже его лица, возможно, и в таком бы состоянии упрекнул в том, что его господин не носит нижнее бельё.       Дверца комода, стоящего у кровати, открывается с тихим, неприятным скрипом, бутылёк с лубрикантом, почти невесомый, ощущается сейчас очень тяжёлым: руки подрагивают от предвкушения и желания. Щёлкая крышкой, Юлиус выливает смазку на ладонь и склоняется над Марксом, оставляя на его губах короткий поцелуй. Этого — и того, что холодные от вязкой жидкости пальцы касаются входа — хватает, чтобы Маркс мелко вздрогнул и послушно раздвинул ноги, словно приглашая себя взять.       — Ты так сильно меня хочешь, — первый палец осторожно входит внутрь, и Маркс поджимает губы от новых-старых-неприятных-желанных ощущений. — Не представляешь, насколько мне это нравится.       — Настолько… — голос срывается: Юлиус сгибает палец, входя глубже. — Что Вы и глаз оторвать не можете? — на его тонких губах после смешка расцветает улыбка. — Поверьте… Представляю.       — Вот как? — губами он касается бешено пульсирующей венки на так любезно подставленной ему шее, очерчивая кончиком языка ярко выделяющийся след от недавнего укуса.       — Ваш… взгляд… — каждое слово — на резком выдохе. Маркс очень пытается сдерживать себя, чтобы не издавать лишних звуков — хотя сейчас, в этот момент, ничего «лишнего» просто не может быть. — Тяжело с чем-то спутать…       — И какой же, — второй палец проникает внутрь слегка труднее, советник морщится, и король магов ласково целует его под ухом, молча прося расслабиться и не напрягаться; его слушаются, — у меня взгляд?       — …жадный, — выдох. — Смотришь так… будто тебе всё позволено.       Юлиус разводит пальцы. Маркс тихо всхлипывает.       — Будто видишь меня насквозь и знаешь… Знаешь, что я не буду сопротивляться…       Третий палец — тихий стон, движение бёдрами навстречу.       — …что бы ты ни сделал.       Слушать это дальше выше его сил.       Маркс крупно вздрагивает и чуть ли не вскрикивает, когда Юлиус резко входит глубже и лишь слегка меняет угол. По хрупкому телу проносится мелкая дрожь, он активнее старается насладиться на пальцы — ему позволяют.       Маркс красиво гнет спину, подаётся бёдрами навстречу — ему позволяют.       Юлиус позволяет ему трахать себя его пальцами, при этом едва двигая рукой.       И — грех скрывать — наслаждается этим видом: поджатыми губами, пристальным взглядом, который советник не отрывает от его лица, выделяющимися на коже метками, тем, как, на самом деле, развратно ведёт себя его любовь и наверняка даже этого не осознаёт.       — Хватит.       Маркс замирает. Так послушно и беспрекословно, что Юлиус от одного лишь этого мог бы кончить прямо сейчас.       Несмотря на желание довести парня одними лишь пальцами прямо здесь и прямо сейчас, он медленно их вынимает, получая в ответ протестующий стон. Но Маркс больше ничего не делает. Знает: скоро ему будет ещё лучше.       Юлиус чувствует, как Маркс замирает в ожидании, когда он придёрживает его за бёдра, а головка члена касается входа.       Почти слышно, как советник нервно сглатывает.       Он оказался растянут достаточно, чтобы без проблем войти в него одним плавным движением.       Маркс наконец стонет так громко, что ему точно станет за это стыдно. Как только он придёт в себя. Как только вспомнит во всех красках, как приятно сходил с ума в эту ночь.       Тишину разрывает лишь прерывистое тяжёлое дыхание. Юлиус не двигается: ждёт. Даёт привыкнуть, даёт вспомнить эти ощущения, не смеет продолжать, пока ему не позволяют это коротким кивком и лёгкой, дрогнувшей улыбкой.       И он двигается. Почти мучительно медленно, впиваясь в бледные бёдра дрожащими пальцами наверняка до боли, выходит практически полностью, и потом — снова до конца. Ещё раз. Ещё. И ещё.       Маркса под ним прямо-таки трясёт, и губы снова находят губы, срывая с них стоны-всхлипы-мольбы, потому что слишком долго, слишком мучительно хорошо, перестань так сладко пытать и продолжай.       Юлиус продолжает.       Медленный ритм слегка сбивается, в Марксе тесно, узко и горячо, от этого кружит, дурит голову, отдаёт в неё как от резко выпитого полного бокала шампанского, и от этого так же хорошо… Нет. В разы лучше.       Когда тонкие ноги обхватывают его за талию и он входит ещё глубже, Маркс чуть ли не скулит, и от этих звуков Юлиус двигает бёдрами резче, заставляя его вскрикнуть от удовольствия. А после — двигается быстрее. Уже не может иначе, не получается, Маркс ведь такой… такой…       С ума можно сойти.       — Юлиус… — имя звучит вместе со стоном. Толчок — снова. Толчок — ещё раз.       Маркс повторяет его каждый раз, каждый же раз Юлиус становится быстрее, едва заставляя себя не вколачиваться жадно в это потрясающее тело, пока у Маркса просто не сбивается дыхание и ничего, кроме стонов-криков, не слетает с обкусанных губ.       Ещё, ещё, ещёещёещёещёещё…       Юлиус жмётся лицом к его шее, стонет имя Маркса так же жадно и громко и в последнюю секунду успевает выйти из него перед тем, как испачкать бледную кожу и такие бледные простыни в сперме.       Оттого, как звучало собственное имя, советник кончает почти сразу же.       Резко наступившая тишина ощущается практически оглушительно. Юлиус не особо аккуратно сваливается на кровать, переводя дыхание и из-под полуприкрытых век наблюдая, как Маркс почти не двигается. Тоже глубоко дышит. А ресницы едва заметно подрагивают. А яркий лунный свет струится по его взмокшему телу, находит уже посиневшие метки на шее, ключицах и угловатых плечах. Сейчас Юлиус смотрит на них и понимает: всё-таки увлёкся. Слишком много.       Он обязательно поцелует каждый из них, когда Маркс привычно начнёт ворчать, что они неприятно зудят и болят, но сейчас только касается следа от укуса на изгибе шеи кончиков пальцев. Это заставляет советника с трудом приоткрыть глаза и повернуть к нему голову. На удивление, вместо довольной улыбки король магов наблюдает уже привычно сведённые к переносице брови.       — Руки… Будьте так любезны.       Секунда тишины — и Юлиус смеётся, в ответ отчего-то не получая осуждения, и помогает Марксу лечь на бок, чтобы подрагивающими руками на удивление быстро и ловко отстегнуть ремень. Советник выдыхает с видимым облегчением, снова ложась на спину, разминая руки и потирая покрасневшие запястья.       — Извини, — он бережно берёт тонкую руку в свою, подносит к губам, целуя алую полосу. — Это было слишком…       — …хорошо, — бесцеремонно перебивают. — Да. Слишком хорошо.       И наконец на тонких губах расплывается та самая довольная и счастливая улыбка, которую Юлиус так сильно любит.       Как только они более-менее придут в себя, как только в головах немного прояснится, он обязательно отнесёт в ванную и себя, и Маркса. Но пока хочется только его обнять — и он это делает, надеясь, что его дорогой советник не уснёт в тёплых объятиях слишком быстро.       И спустя несколько минут тишины, когда Юлиус уже было думает, что он всё-таки заснул…       — Знаете…       — М?       — Лучше бы за свою безответственность вы извинялись так же часто, как в постели.