Хайгейтский архитектор

      Туман, вечный спутник Лондонских улочек, стелился по мостовой, окутывая грязные кирпичные стены и приглушая звуки уличной суеты, превращая их в отдаленный белый гул. Джон только что завершил прием — какая-то истеричная светская дама. С насмешливой гримасой он вытер пальцы о шелковый платок, словно стирая с них не только следы карболового мыла, но и прилипчивую ауру чужого безумия. Его всеподмечающие, карие глаза, упали на серебряный поднос с корреспонденцией. Среди визиток и приглашений на званые ужины выделялся один конверт. Он был увесистым, из бумаги верже с шероховатой фактурой, от него исходил слабый, едва уловимый аромат старой книги и чего-то горьковатого, вроде полыни. Печать, вдавленная в воск, образовала сложную монограмму — переплетенные буквы «L» и «М», — не оставляла сомнений в отправителе. Лололошка. Человек-загадка, чье имя в определенных кругах произносили шепотом, с примесью любопытства и суеверного страха. «Мистер Джон Дейви Харрис, — гласили изящные каллиграфические строки, — ваше присутствие на ужине в моем скромном особняке на Хайгейт-Хилл сочту за величайшую честь. Обстоятельства, кои я намерен обсудить, требуют проницательности ума, коей вы, дорогой доктор, столь щедро одарены. Вопрос касается природы человеческого сознания и тех… теней, что оно отбрасывает.

Со всей к вам моей почтительностью, Лололошка.»

      Приглашение так и сквозило вызовом. А Джон, признаться, никогда не мог устоять перед интеллектуальным вызовом. Ко всему прочему, Лололошка был объектом его нездорового интереса. Они были удивительно, пугающе похожи — две капли воды, за исключением одного: глаза Лололошки были бездонно-синими, омутами, в которых тонул свет, тогда как у Джона, карие, видевшие мир лишь в его практичном, материальном воплощении. — Бедняга, — насмешливо пробормотал себе под нос Харрис, поправляя идеальный узел галстука. — Наконец устал от своего одиночества?

***

      На следующий вечер его кэб, подпрыгивая на брусчатке, остановился у внушительного особняка на окраине города. Громоздкое, готическое сооружение с остроконечными шпилями, стрельчатыми окнами и темным, непроницаемым дубовым фасадом. Он не выглядел обжитым. Ни единого проблеска света в окнах, ни единого звука, кроме скрипа старых деревьев, чьи ветви, подобно костлявым пальцам, скребли по свинцовым водостокам.       Дверь открылась беззвучно, прежде чем Джон успел её коснуться. В проёме стоял хозяин. Лололошка был высоким, могуче сложенным. Его плечи и грудная клетка казались шире, а наполненная скрытой силой масса тела, угадывалась даже под свободным тёмно-синим сюртуком. Его лицо — почти точная копия лица Джона, но иное, будто отражение в треснувшем зеркале. Обрамленное темными, отросшими волнами волос, оно хранило невозмутимое, почти отрешенное спокойствие. — Доктор Харрис, — его голос был ниже, лишенным всякой игривости. — Я бесконечно благодарен, что вы приехали. — Когда мне пишет человек, находящийся в столь очевидном смятении, я не могу отказать, — с легкой, профессиональной учтивостью ответил Джон, пожимая протянутую руку. Рукопожатие было сильным, чужая ладонь — влажной. Лололошка отступил, позволяя гостю войти.       Воздух внутри был спертым, пахло старыми, кожанными переплетами книг, воском и едва уловимой нотой ладана, словно здесь недавно отпевали кого-то. Интерьер роскошный, но безвкусный — картины в помпезных рамах, тяжелые гардины, дубовый гарнитур. Всё кричало о богатстве, лишенном чувства меры. — Ваше послание было столь интригующим, что я не смог отказать себе в удовольствии, — пролепетал Джон, снимая пальто, перчатки и окидывая взглядом мрачное убранство зала. Гобелены, потемневшие от времени, изображали сцены охоты на единорогов. — «Тени сознания». — Он раскинул руки, весело фыркая. — Звучит как прелюдия к исповеди безумца. Лололошка взглянул на него, в глазах мелькнула тень чего-то неуловимого. — Возможно, так оно и есть, — просто согласился он и повел гостя за стол. Ужин проходил в длинной, узкой столовой за столом, который мог бы с легкостью усадить двадцать человек. На его полированной поверхности распологались приборы на две персоны. Несколько канделябров отбрасывали трепещущие тени, удлинявшие и без того гротескные очертания комнаты. Еда была наудивление незамысловатой, на тарелке красовался стейк из молодого бычка и отваренные овощи. Вкусно. Между ними повисла давящая тишина, разбавляемая звуками бьющихся о тарелки приборов. Джон, привыкший верховодить беседой, изводить собеседников острыми замечаниями и сарказмом, здесь чувствовал себя скованно. Лололошка был молчалив, его ответы лаконичны. Он был человеком, погруженным в себя, в свои собственные, неведомые никому глубины. И всё же, в этой молчаливости была странная, почти гипнотическая сила. — В письме вы упомянули о вопросе, который вас интересует, — наконец нарушил молчание Джон, отставляя бокал с красным вином, которое казалось густым, словно кровь. — Что тревожит философа-затворника, живущего в таком… живописном уединении? Лололошка отложил нож и вилку, сложив руки перед собой. Его движения были плавными, лишенными суеты. — Я веду записи, — начал он медленно. — Наблюдения. За миром. За людьми. За…собой. И в последнее время я стал замечать некие несоответствия. Пробелы. — Пробелы в памяти? — уточнил Джон, чувствуя, как в нем просыпается профессиональный интерес врача. Амнезия? Довольно скучно. — Не совсем. Скорее…меня в какой-то момент будто вырывает из своей же жизни. Я отхожу ко сну в своей постели, а просыпаюсь в кабинете, заваленном чертежами и расчетами, о которых не имею ни малейшего понятия. Моя чернильница оказывается сухой, хотя я точно помню, что заправлял ее. Книги в библиотеке переставлены в ином порядке. Я нахожу записи, точно сделанные моей рукой, но…будто не моим почерком. Он помолчал, глядя на пламя свечи. — Я слышу иногда…голос. Мысли, что точно не принадлежат мне. Будто в моей собственной голове живет кто-то еще… Джон позволил себе усмехнуться. — Милейший, это могут быть классические симптомы переутомления. Или же вы читаете слишком много мрачных романов. Разум — мастер иллюзий, особенно когда он одинок. — Это не иллюзии! — кулак Лололошки с силой опустился на стол, заставив задрожать серебряные приборы. Он вздрогнул, будто испугавшись собственной вспышки, и мгновенно овладел собой, на его лицо вновь опустилась маска спокойствия. Но Джон успел увидеть накопленную ярость, готовую вырваться наружу с очередным ударом по мебели. — Простите, — выдохнул хозяин. — Я… я не должен был.       В этот миг где-то наверху, на втором этаже, грохнула дверь. Громко, резко, будто её распахнули с неистовой силой. Лололошка замер, прислушиваясь к гулкой тишине, наступившей после этого зловещего хлопка. Его широкие плечи были напряжены, а пальцы бессознательно сжались в кулаки. Джон же, напротив, казался невозмутимым. Он лишь приподнял одну изящную бровь, цепляя на вилку брокколи. В его глазах читалось не столько беспокойство, сколько жгучий, ненасытный интерес. — Ваш дом весьма… экспрессивен, — прокомментировал он, разбивая напряженную паузу. Его голос, прозвучал насмешливо. — Слуги, должно быть, отличаются рвением в своей работе. Или же у вас завелись призраки? Нынче этот бред вновь вошёл в моду, насколько мне известно. Лололошка медленно выдохнул, отводя взгляд от темного проема двери в холл. Страх в его глазах сменился тяжелой, усталой решимостью. — Слуг нет. Я… предпочитаю уединение. И призраки, доктор Харрис, редко столь материальны в своих проявлениях. Джон рассмеялся, не стесняясь столь некультурного жеста в сторону хозяина. — Я не безумен, как вам могло показаться. — Произнёс скороговоркой Лололошка. — Но, я бы хотел убедиться в своих наблюдениях. Могу я просить вас оказать мне услугу? Вы именитый врач, профессионал…и, думаю обратиться к вам с такой просьбой — лучшее решение. — Пытаетесь задобрить меня лестью? — гость встал с места, губы изогнулись в игривой улыбке. — Что ж, у вас получается. — Никакой лести, только правда, доктор. Джон сделал шаг вперед, сократив дистанцию между ними. Теперь он мог разглядеть мельчайшие детали на почти идеальной копии своего лица: легкую тень под глазами, едва заметную нервную подрагивающую жилку на виске. Лололошка затаил дыхание, смотря в ответ. — И какую же услугу я могу вам оказать, любезный? — пропел Харрис, постепенно переходя на профессиональный, деловой тон, который так хорошо скрывал его личный интерес. — Говорите. Мой «профессиональный» слух — к вашим услугам. Как, впрочем, и я сам, раз уж мы отужинали. Лололошка казался смущенным, почти ребячливым в своей неуверенности, что странно контрастировало с его мощной фигурой. — Я хотел бы… нанять вас. В качестве моего личного врача. На время. — Он запнулся, подбирая слова. — Ваша задача — быть зеркалом, самым объективным и беспристрастным, в которое я когда-либо смотрел. Вы образованы, вы сведущи в психологии. Помогите мне понять, что со мной происходит. Уголки губ Джона дрогнули в едва уловимой усмешке. — Зеркало, говорите? — Он обвел взглядом столовую, его взгляд скользнул по потемневшим портретам на стенах. — Дорогое удовольствие. Мои глаза и мой ум — мой главный капитал, и я привык оценивать их соответствующим образом. Без обид, мистер Лололошка, но наблюдение за потенциальным безумием аристократа-затворника — не самое безопасное и приятное времяпрепровождение. — Для меня не проблема оплатить ваш труд по достоинству, — немедленно отозвался Лололошка, в голосе прозвучали нотки раздражения, будто это заявление доктора его задело. — Назовите свою сумму. Я заплачу вам вдвое, втрое больше вашего обычного гонорара. Я обеспечу вам полный доступ в этот дом в любое время дня и ночи. Всё, что от вас требуется, — это быть здесь. Смотреть. Записывать. И… говорить со мной. Иногда мне кажется, что только голос другого человека может заглушить тот, что звучит внутри. Последняя фраза была произнесена почти шепотом, полным тоски, что даже циничное сердце Джона на мгновение дрогнуло. Он видел перед собой чудаковатого богача, человека на грани. И это было чертовски интересно. — Втрое? — Джон свистнул, притворно-возмущенно закатывая глаза. — Вы либо сумасшедший, либо отчаянно нуждаетесь в моем обществе. Что ж, я не настолько богат, чтобы отказываться от такого предложения. И не настолько милосерден, чтобы делать это бесплатно. — Он протянул руку для рукопожатия, его движения были отточены и грациозны. — Договорились. С завтрашнего дня я становлюсь вашим личным Аргусом. Лололошка с облегчением вздохнул, его мощная ладонь снова сжала руку Джона. — Благодарю вас, доктор. Вы не представляете, какого веса камень вы сняли с моей души. — О, не благодарите меня пока, — парировал Джон, с насмешливым блеском в глазах. — Вполне возможно, этот камень я просто взгромоздил себе на плечи. Но что поделать…Меня всегда манили темные аллеи человеческого разума.       Они пришли к выходу. Джон подобрал с вешалки своё пальто и натянул перчатки. — До завтра, мистер Лололошка. Лололошка кивнул, стоя в огромном, мрачном холле, его фигура казалась одновременно и монолитом, и чем-то бесконечно хрупким. — До завтра, доктор Харрис.       Дверь захлопнулась. Джон остался стоять под накрапывающим дождем, глядя на мрачный фасад особняка. В одном из стрельчатых окон на втором этаже, там, где минуту назад была лишь тьма, теперь горел свет. В окне стояла фигура. Высокая, прямая. И хотя черты лица тонули в темноте и расстоянии, Джон знал, что это был Лололошка. Он стоял недвижимо, наблюдая за отъездом гостя. И даже на таком удалении Джон почувствовал на себе тяжелый, пронизывающий, оценивающий взгляд. Его уже поджидал кэб. Туман сгустился, превратив особняк в призрачное видение. Он откинулся на сиденье, и только сейчас позволил себе отпустить маску полного контроля. На его лице застыла смесь возбуждения и леденящей душу тревоги. Он снял перчатку и вытер ладонь о ткань брюк, пытаясь стереть ощущение той странной, переменчивой энергии, что исходила от Лололошки. То пассивная и мягкая, то вдруг вспыхивающая яростью, то звучащая металлической уверенностью. Джон Дейви Харрис поклялся себе, что разгадает этого господина, даже если правда приведёт его в самые темные лабиринты человеческого разума.

***

      Утро следующего дня застало Лондон в привычном объятии серого, влажного тумана. Джон Дейви Харрис, облаченный в безупречно сидящий на стройной теле сюртук цвета воронова крыла, подъехал к особняку на Хайгейт-Хилл с чувством, сродни тому, с каким он в молодости вскрывал первый труп — смесью трепета и холодного, ненасытного любопытства. С собой он прихватил портфель из черной кожи — его арсенал: блокноты для записей, несколько трудов по психиатрии, на всякий случай, чтобы блеснуть эрудицией, стерильные иглы и флакон с успокоительным на основе опиума, если дойдет до крайности.       На этот раз дверь не открылась сама собой. Джону пришлось воспользоваться тяжелым дверным молотком. Звук глухо отдался в недра дома, будто поглощаемый ватой. Спустя минуту, засовы с внутренней стороны с громким скрежетом отодвинулись, и дверь распахнулась. Перед ним стоял Лололошка. Но, будто это был не тот отрешенный меланхолик, который встретил его вчерашним вечером. Его темные волосы были влажными и небрежно зачесаны назад, кажется, он только что умывался. Глаза выглядили так же устало. На нем был просторный домашний халат, запахнутый на мощной грудной клетке. — Доктор Харрис. Точно по времени, — констатировал он, — Проходите. Я как раз приводил себя в порядок после… беспокойной ночи. — Пунктуальность — вежливость не только королей, но и врачей, дорогой мой, — парировал Джон, переступая порог. — Особенно тех, чье время щедро оплачено. Итак, с чего начнем наше сафари по диким землям вашего сознания? Он с насмешливой ухмылкой оглядел холл. Сейчас, при дневном свете, едва пробивавшемся сквозь грязные витражи, убранство выглядело еще более уныло и нелепо. Позолота была потускневшей, а на картинах отчетливо проступали трещины. — Я подумал, возможно, стоит начать с моих записей, — предложил Лололошка, ведя гостя в кабинет. — Я веду дневник. Не каждый день, но стараюсь фиксировать перемены в настроении, странные мысли. Он привел Джона в небольшую комнату, которую называл кабинетом. В отличие от помпезной столовой, здесь царил творческий, если не сказать разрушительный, хаос. Стол был завален чертежами сложных механизмов и архитектурных проектов, которые не имели никакого практического смысла — летающие мосты, подземные лабиринты, башни, уходящие в облака. Рядом валялись исписанные листы бумаги с формулами и расчетами, некоторые из которых Джон, с его математическим образованием, с трудом мог понять. На полках книги были сдвинуты в беспорядке, несколько томов лежали на полу у кресла. — Вот, — Лололошка указал рукой на этот беспорядок. — Я лег в постель в два часа. Кабинет был идеально убран. Я это точно помню. Я… я всегда навожу порядок перед сном. Это помогает успокоиться. А проснулся я здесь, в кресле, за час до вашего прихода. Джон подошел к столу, стараясь не касаться ничего руками. Его взгляд упал на лист с расчетами. Почерк был размашистым, агрессивным. Совершенно не похожим на аккуратную, округлую каллиграфию в пригласительном письме. — Вы не помните, чем занимались? — спросил Джон, стараясь, чтобы его голос звучал нейтрально. — Нет. — Ответ прозвучал тихо. — Это как… как провал. Словно я заснул на ходу. Только просыпаюсь не отдохнувшим, а с чувством, будто пробежал марафон.       Лололошка нервно провел рукой по волосам и протянул ему дневник. Джон открыл его с театральной важностью. Первые страницы были заполнены немного угловатым почерком со скачущами буквами. Описание погоды, прочитанных книг, размышления о философии Канта и Шопенгауэра. Скучновато, но грамотно и последовательно. Затем, примерно с середины исписанного дневника, начались странности. Появились пропуски дат. На одной странице почерк оставался прежним, на следующей — он резко менялся. Становился более размашистым, с сильным нажимом, рвавшим бумагу. Содержание заметок тоже претерпевало разительные перемены. Вместо рассуждений о трансцендентном — чертежи странных механизмов, расчеты прочности материалов, схемы с непонятными обозначениями. На полях были набросаны едкие, саркастичные комментарии к ранее написанным философским рассуждениям, высмеивающие их как «бесплодное умствование». Некоторые страницы были измазаны чем-то, похожим на засохшую кровь. — Любопытно, — протянул Джон, водя пальцем по строке, где незнакомый почерк вывел: «Он снова ноет о смысле бытия. Скудоумие. Мир не нуждается в смысле, он нуждается в порядке. В действии. Его нужно перестроить, а не бесконечно созерцать». — Это… — прошептал Лололошка, смотря на страницу с ужасом. — Я не помню, чтобы писал это. И не узнаю почерк. Хотя… он должен быть моим, кроме меня тут никого не бывает. — Должен, но не является, — констатировал Джон. — Вы говорили о голосе. Что он обычно говорит? — Он… насмехается, — Лололошка отвел взгляд, глядя в потухший камин. — Называет меня слабым. Говорит, что мир полон глупости и хаоса, которые нужно…исправлять. — «Исправлять»? — переспросил Джон. — Каким именно образом? — Я не знаю! Он никогда не говорит конкретно. Внезапно Лололошка вздрогнул и резко поднял голову, будто услышав какой-то звук. — Такое чувство, будто…он здесь. Чувствую его. Как холодок в затылке. Джон внимательно наблюдал за ним. Никакого холодка он сам не чувствовал, но физическая реакция «пациента» была подлинной. Испарина на лбу, расширенные зрачки, учащенное дыхание. — Тактильная галлюцинация, — невозмутимо заметил он, делая пометку в своем блокноте. — Описывайте. Что вы чувствуете? — Он…смеется, — голос Лололошки сорвался на шепот. Он сжал виски пальцами. — Ух ты, слуховая галлюцинация, продолжайте меня радовать. — Джон с наигранной радостью вносил пометки, будто не воспринимая происходящее всерьез. — Говорит…говорит, что вы любите играть с огнем, доктор. И что вы обожжетесь. По спине Джона пробежали мурашки. Не от страха, от восторга. — Передайте ему, что у меня весьма чувствительная кожа, и я предпочитаю получать удовольствие от более приятных вещей, — съехидничал он, не отрывая изучающего взгляда от Лололошки. — Ладно, — Отмахнулся доктор, — сконцентрируйтесь на мне, пожалуйста. Опишите мне свои ощущения до и после этих «провалов». Малейшие детали. Головная боль? Сухость во рту? Необычные сны? Лололошка задумался, на лице отразилась явная борьба с внутренним голосом. — Сны… да, сны бывают странные. Я будто падаю в глубокий колодец. Часто слышу крики. А после пробуждения… во рту вкус железа. Как будто я грыз ногти до крови. Но я не грызу ногти, — он показал свои ухоженные, чистые руки. Джон все записывал, лицо его было невозмутимой маской профессионализма, но внутри все звенело от восторга. Диссоциативная фуга? Сомнамбулизм невероятной сложности? Или что-то более экзотическое?       Лололошка внезапно выглядел изможденным, его мощное тело, казалось, стало обузой. — Доктор, я боюсь засыпать. Я боюсь, что однажды я усну и не проснусь. В этот момент его взгляд упал на один из чертежей — схему какого-то сложного механизма. И вдруг его глаза изменились. Паника и усталость словно испарились, уступив место холодному, сфокусированному интересу. Он резко шагнул к столу, схватил лист. — Интересная конструкция, — забубнил Лололошка себе под нос. — Балансир здесь не выдержит нагрузки. Идиотский просчет. Надо усиливать опору здесь и здесь. — Он тыкал пальцем в чертеж. Джон замер, наблюдая. Это была молниеносная перемена. Словно переключили рычаг. — Вы разбираетесь в инженерии? — осторожно спросил Харрис. Лололошка (был ли это еще он?) поднял на него взгляд. — Разбираюсь ли я? — Он усмехнулся. — Это я нарисовал, доктор. За несколько часов. Пока он позволил нашему бренному телу валяться без сознания, в сомнительной попытке отдохнуть, я заставлял его разум работать. Жаль, что столько времени ушло на бесмыссленное пролеживание постели. — Он скомкал чертеж и отшвырнул его в угол. — Бесполезная трата времени. Джон почувствовал, как по его спине пробежал холодок. «Наше тело». «Его разум». Это были не те слова, которые использовал бы человек, до этого говоря о самом себе в единственном числе. — Вам не кажется, что подобная ночная деятельность… утомительна для вас? — сохраняя спокойствие, продолжил Джон. «Лололошка» резко обернулся к нему. Его осанка изменилась — плечи расправились, подбородок приподнялся. Он казался выше, хотя это было физически невозможно. — Утомительна? Нет, доктор. Это единственное, что придает этому жалкому существованию хоть какой-то смысл. Он прошелся по комнате, его движения были энергичными. Он подошел к полке и с раздражением поправил пару книг, вставших не по линеечке. — Беспорядок… ненавижу беспорядок. Джон наблюдал, не сводя глаз, стараясь дышать ровно. Перед ним был другой человек. — Как мне следует к вам обращаться? — вдруг спросил Джон, его голос прозвучал тише обычного. Человек у полки замер. Затем медленно повернулся. На его губах играла ехидная улыбка. Синие глаза сверлили Джона, оценивали, вычисляли. — О, доктор Харрис. Вы и впрямь умны. — Он сделал шаг вперед. — Для вас я пока все еще Лололошка. Пока вы не заслужите право знать больше. Вы здесь, чтобы наблюдать. Так наблюдайте. Но не мешайте. Он прошел так близко, что Джон почувствовал исходящее от него тепло. — А теперь, если вы меня извините, — он сказал это с холодной вежливостью, в которой сквозила насмешка, — мне нужно закончить начатое. Это куда важнее, чем ваши игры в психиатра. «Лололошка» сел в кресло, взял новый лист бумаги и перо, полностью проигнорировав Джона. Его поза, выражение лица — всё говорило о полной поглощенности работой. Забыл о госте, вычеркнул его из своего пространства. Но Джон Дейви Харрис не был тем, кого можно было так легко проигнорировать. Его собственная надменность, уязвленная таким пренебрежительным увольнением, вспыхнула ярче холодного опасения. Он не двинулся с места. — Любопытно, — произнес Джон, и его голос, сладкий и ядовитый, нарушил тишину кабинета. — Наше тело. Его разум. Вы выбираете интересные местоимения для человека, не осознающего расщепление сознания. Перо в руке «Лололошки» замерло над бумагой. Он не поднял головы, но напряжение в его спине выдало, что внимание к нему вернулось. — Я его осознаю, доктор, — прозвучал спокойный, обезличенный ответ. — А этот идиот — нет. Мы вынуждены делить это тело. Одна часть тратит время на самобичевание, другая вынуждена разгребать последствия этой слабости. Это утомляет. — А что не утомляет? — Джон сделал несколько шагов по комнате, делая вид, что изучает хаос на полках, но на самом деле сокращая дистанцию. — Контроль? Доминирование одной части над другой? Вы ведь именно это и делаете, не так ли? Заставляете его бояться сна. Чувствовать себя посторонним в собственном доме. Наконец, человек в кресле медленно повернул голову. Синие глаза устремились на Джона. — Вы пытаетесь спровоцировать меня, доктор Харрис? Соблазнительно грубая тактика для человека вашей репутации. — Уголок его рта дрогнул в подобии улыбки. — Вы здесь наняты для наблюдения. — Я нанят, чтобы докопаться до сути. А суть, как я начинаю понимать, не в нём, — Джон кивнул в сторону двери, символизируя исчезнувшую личность хозяина. — А в вас. Он боится того, что вы делаете. А что именно вы делаете? Они замерли в немом противостоянии: Джон с его саркастичной уверенностью и нечто в облике Лололошки с его ледяным, властным спокойствием. Воздух трещал от напряжения. Внезапно «Лололошка» отложил перо. Его движение было не резким, а обдуманным, как ход шахматиста, предвидящего несколько вариантов вперед. — Вы хотите знать? — его голос стал тише, но от этого только весомее. — Хорошо. Наблюдайте. — Он откинулся на спинку кресла, его пальцы сложились домиком. — Вы видите перед собой не больного, доктор, а архитектора. Архитектора новой реальности. Идеального мира, лишенного хаоса, глупости и той патологической сентиментальности, что отравляет сознание моего… соседа. Он говорил с безжалостной, гипнотической убежденностью. Это была…мания величия? Непоколебимая уверность в своей правоте. — И что же? Вы планируете построить этот мир? — Джон не мог скрыть насмешку, но в ней уже проскальзывало неподдельное изумление. — Всему свое время. Сначала — план. Затем — контроль. Над всем, — его взгляд скользнул по Джону, и в нем мелькнуло что-то хищное. — Включая те раздражающие переменные, что изначально в план не входили. Взгляд был настолько откровенным в своем намерении, что Джон на мгновение почувствовал ледяной укол инстинктивного страха. — Переменные можно изучать, знаете ли — проговорил Джон, заставляя себя ухмыльнуться. — А можно и отбросить за ненадобностью. — Именно так, — согласилась другая личность, и снова взялась за перо. На этот раз это было окончательная точка. Беседа окончена. — Ваша проницательность начинает меня утомлять, доктор. Дверь там. Не забудьте записать свои наблюдения. Они могут пригодиться. Мне. На этот раз Джон понял, что дальнейшее давление бесполезно. Он получил куда больше, чем ожидал. Поэтому, молча кивнул и вышел из кабинета, оставив дверь приоткрытой. Он не ушел. Прошел в холл и устроился в массивном кожаном кресле в тени лестницы, доставая свой блокнот. Он был нанят для наблюдения. Так он и поступит. Он будет наблюдать, как эта новая личность работает, записывать каждое движение, каждую деталь поведения.       Из-за двери доносился яростный скрежет пера. Джон не сводил глаз с щели в дверном проеме. Он видел профиль человека, полностью поглощенного своей работой. Он не уехал домой. И уж тем более не побежал в церковь, за экзорцистом. Этот бред не для него. Он остался в логове зверя, чтобы изучить его повадки. Он вспомнил монограмму на конверте. Переплетенные «L» и «М». L.Лололошка. M.Кто? Насколько он был осведомлён, фамилии у Лололошки не было. Насколько вероятно, что загадочный «М» — и есть тот самый «архитектор»? Впервые за долгое время мистер Джон Дейви Харрис понял, что его собственная, столь лелеемая уверенность, наткнулась на силу, которая может быть равна ей. Или даже превосходит её. Ставки внезапно стали пугающе высоки, а его гонорар уже не казался таким щедрым.