Хайгейтский архитектор

      Время в гнетущей тишине особняка текло иначе, растягиваясь, как тени от канделябров. Доктор Харрис не сдвигался с кожаного кресла в холле, погруженный в книгу, найденную на ближайшей полке. Джон Стюарт Милль, «О свободе». Ироничность ситуации заставила его едва заметно усмехнуться. Лололошка — узник добровольного заключения в этом доме-крепости безумия, читает трактат о свободе личности. Острый ум Харриса, жаждавший пищи, ухватился за текст. Он читал, не просто поглощая мысль, а вступая с автором в безмолвный диспут, отмечая на полях слабые места аргументации. Разумеется, мысленно, ибо портить чужую книгу было в его глазах вандализмом. «Над самим собою, над своим телом и духом индивид суверенен». — Любопытная позиция, мистер Милль, — размышлял Джон, — но что если дух не един? Если суверенитет оспаривает второй узурпатор, рожденный в темницах того же сознания? Утверждение рассыпается в прах перед практикой раздвоенного «я». Свобода одного становится тиранией для другого. Свобода казалось, здесь, в особняке на Хайгейт-Хилл, была недоступна Лололошке расколотому надвое и ведущему войну на территории собственного черепа. Острый ум Харриса, всегда жаждавший разложить мир по полочкам логики и эмпирики, натыкался на стену. Лололошка, со своей меланхолией, страхами и тут же сменяющимися наглостью, властностью и ехидством, не укладывался в рамки истерии или неврастении. То, что явилось ему в кабинете…это было иным. Джон как-то читал в одном из журналов, как Эберхард Гмелин описывал случай двадцатиоднолетней немецкой девушки с «меняющейся личностью». Звучит как какая-то фантастика, но, вполне реальный случай. Проявившаяся вторая личность, говорила по-французски и утверждала, что она французская аристократка. Невероятно то какие причуды может выдавать человеческий мозг.       Внезапно скрежет пера прекратился. На смену ему пришла оглушительная тишина, а затем — глухой стук, словно на пол упало что-то тяжелое. Джон отложил книгу. Его любопытство взвилось на дыбы, заглушив голос рассудка, советовавший не соваться в логово спящего льва. Он бесшумно поднялся и толкнул дверь кабинета. Лололошка сидел за столом, но его мощная фигура обмякла, голова лежала на разбросанных чертежах. Перо выпало из расслабленных пальцев и оставило на полу кляксу, похожую на чернильную кровь. — Мистер Лололошка? — тихо окликнул Джон, подходя ближе. Ответом был лишь мерный звук дыхания. Он спал. Сон был неестественно глубоким, бездыханным — словно его выключили. «Неужели», — беззвучно прошептал доктор. Он приложил пальцы к шее спящего. Пульс был замедленным, как у человека под сильным наркозом. Дыхание поверхностное. Вероятно, колоссальное переутомление. Тело просто отключилось, не выдержав тирании того, кто в нем хозяйничал. Первым порывом доктора было помочь, перенести утомленное тело в постель. Но он тут же отбросил эту мысль как непрактичную и, откровенно говоря, сентиментальную. Взгляд скользнул по столу. Те чертежи, что он видел мельком, теперь предстали во всей красе. И это действительно были шедевры инженерной мысли. Расчеты нагрузок, изящные архитектурные решения, сложнейшие механизмы… Искушение стало непреодолимым. Джон принялся за методичный осмотр кабинета. Полки были забиты трудами — от Кьеркегора до Ницше, от «Франкенштейна» Шелли до «Мельмота-скитальца» Мэтьюрина. Настоящий монумент меланхолии. — Сёрен Кьеркегор, серьезно? — Джон подавился смешком, мельком оглянувшись на спящего. Как он там писал? «Через молчание и послушание мы можем обрести радость в Боге. Это достигается путем возложения всех наших печалей на него.» Ну-ну, дорогой Лололошка, увы, никакой Бог тебе не поможет. В глубине нижнего стеллажа, за рядом аккуратно расставленных книг, он нащупал края небольшого деревянного сундучка, обитого потертой кожей. Он был тяжелым и заперт на маленький, висячий замок. «Что же ты прячешь, мой милый затворник?» — мысленно обратился Харрис к хозяину особняка. Затем, он снял с жилетки булавку для галстука — простой, но эффективный инструмент в умелых руках. Несколько секунд тонкой работы, и щелчок прозвучал оглушительно громко в тишине кабинета. Джон замер, глядя на спящего, но тот даже не шевельнулся. Сердце Джона бешено колотилось — не от страха, скорее от азарта охотника, нашедшего логово зверя. Внутри, вопреки ожиданиям обнаружить страшные тайны, лежала лишь груда смятых, исписанных чертежей. Джон развернул первый попавшийся. На пожелтевшей бумаге с фирменным знаком лондонского архитектурного бюро был изображен проект новой городской ратуши. Это здание доктор Харрис узнал. Оно уже год как красовалось в Сити, предмет гордости муниципалитета и восхищения горожан. В углу чертежа стояла размашистая, агрессивная подпись — монограмма «L.M.». Гордость одного из центральных районов Лондона, её строительство завершилось недавно и приписывалось некому талантливому архитектору, работавшему под псевдонимом. Вероятно только заказчики знали о личности творца. Но, теперь знал и Джон. Он присвистнул, тихо, почти неслышно. Такие заказы без сомнений стоили целое состояние. Сам Лололошка, отрицал занятия архитектурой. Значит, это талант всецело развитый у второго. Харрис аккуратно сложил бумагу, вернул её в сундук, защелкнул замок и поставил все на место. Вернувшись к столу, он склонился над спящей фигурой. Так близко, что мог различать каждую пору на бледной коже, и даже пересчитать густые реснички. Лицо, зеркальное отражение его собственного, в состоянии полного покоя казалось уязвимым, почти невинным. И прекрасным. Джон усмехнулся, проводя рукой по своим волосам, зализывая непокорную прядь и решительно тряхнул Лололошку за плечо. — Мистер Лололошка? Проснитесь. Нехорошо засыпать за работой. Тот вздрогнул, резко поднял голову и в полной дезориентации, не видя Джона, склонившегося над ним, резко выпрямился. Его затылок с силой пришелся по переносице доктора. Джон отшатнулся с тихим, шипящим проклятием, хватаясь за лицо. Острая боль заставила глаза слезиться. — Боже мой! Доктор! Простите, я… — Лололошка вскочил, его глаза были полны ужаса и растерянности. Он метался, не зная, что делать. Ну, по крайней мере, теперь Джон точно был уверен, что это Лололошка. — Да не орите вы, — просипел Джон, все еще держась за нос. Он убрал руку и посмотрел на пальцы. Они были в алой крови. Его проклятые, хрупкие сосуды. Увидев кровь, Лололошка замер на мгновение, его взгляд стал остекленелым, заторможенным. Затем он встрепенулся. — Позвольте, я… — он засуетился, будто пытаясь остановить кровотечение своими руками. — Успокойтесь, — холодно остановил его Джон. — Вы только сделаете хуже. Просто дайте мне платок. Лололошка протянул ему свой, из дорогого шелка. Доктор прижал его к носу, немного запрокидывая голову. Благо на одежду попасть не успело.

***

      Комната Лололошки была такой же темной, как и всё в особняке, но здесь царил иной, более личный беспорядок. Книги громоздились на столе, тумбочке, даже на полу, словно пытаясь заполнить пустоту. Лололошка нервно потирал ладони, стоя перед лежащим на его кровати Джоном, как провинившееся дитё перед строгим родителем. — Ну вот, — Джон выдохнул, его голос был слегка гнусавым из-за платка. — Не таким образом я планировал оказаться на вашей постели, должен признаться. — Простите? — Лололошка смущенно кашлянул, отводя взгляд и теребя край своей дорогой, но помятой рубашки. — Это… единственное пригодное место, чтобы прилечь. Я редко… принимаю гостей. — Не берите в голову, у вас там и так, полагаю, тесно, — успокоил его Джон, наконец убирая окровавленный платок и с отвращением разглядывая багровое пятно. — Вы пережили очередной «провал», как вы это называете. Ваша вторая ипостась, поработав на износ, видимо, исчерпала все ресурсы тела и передала бразды правления обратно вам. Предварительно, впрочем, меня унизительно выгнав. — Я… выгнал вас? — Искреннее недоумение на лице Лололошки было столь ярким, что не оставляло, крадущиеся до этого в голову мысли о том, что перед ним мог быть «архитектор». — Не вы. Он. Представьте, заявил, что моя проницательность ему утомительна, и указал на дверь. — Джон внимательно следил за реакцией. Лицо Лололошки помрачнело. Он опустился в кресло напротив кровати, сгорбившись. — Простите. Искренне. — Да полно вам. К тому же, не люблю я, знаете ли, приплетать деньги, но… платите вы достаточно щедро, чтобы я мог закрыть глаза на некоторую… заносчивость одной из ваших личностей. — Вам ли, мистер Харрис, говорить о заносчивости? — Лололошка усмехнулся, немного успокоившись. В его голосе прозвучала слабая искорка иронии. Джон возмущенно вскинул руками. — О, мне куда больше нравилось, когда вы дрожали тут, как осиновый лист. Вам не к лицу эта язвительность. Она портит образ несчастного страдальца. Хозяин дома внимательно наблюдал за мимикой доктора. Его театральность привлекала, за ним всегда было интересно наблюдать. Они пересекались на званных ужинах, других мероприятиях, до всей этой истории. Лололошка всегда с упоением наслаждался тем, как доктор преподносил себя публике. — Так… насчет моего недуга. Вторая личность? Вы уверены? — Именно, любезный, и-мен-но! — Джон щелкнул пальцами. — Только не делайте вид, что вовсе не догадывались. — Ну… мысли, конечно, были, — признался Лололошка, глядя на свои руки. — Накануне как раз дочитал «Странную историю доктора Джекила и мистера Хайда». Думаю, вы знакомы с творчеством мистера Стивенсона. — Так что же выходит, я в этой истории Аттерсон? — Джон язвительно улыбнулся. — Какое забавное совпадение: я Джон, и он Джон. Не находите? Надеюсь, мне посмертное письмо от вас получать не придется. — Какие жуткие разговоры пошли, — содрогнулся Лололошка. — Не думаете, что нам стоит отвлечься? Пожалуй, нам обоим не помешает глоток свежего воздуха. Джон задумался на мгновение, затем легко поднялся с кровати, поправляя сюртук с присущей ему грацией. — Пожалуй, вы правы. Вид склепов и надгробий будет куда приятнее, чем созерцание вашего страдальческого выражения.

***

      Хайгейтское кладбище в предзакатном тумане было зрелищем одновременно мрачным и величественным. Готические мавзолеи, покрытые мхом ангелы, склонившиеся над ушедшими в землю именами, сплетенные корни древних деревьев, оплетающие могильные плиты, будто пытаясь удержать их в земле. Воздух был влажным и холодным, пах прелой листвой, сыростью и временем. — Честно говоря, я думал, что вы пошутили. — Лололошка тяжко выдохнул. Они шли по запутанным аллеям, и их шаги глухо отдавались в звенящей тишине. — Знаете, что меня всегда здесь поражало? — Проигнорировав чужой комментарий, проговорил Джон, указывая рукой на массивный семейный склеп. — Эта монументальная тщета. Все эти портики, урны, скорбящие девы… Всё это — чтобы скрыть банальный факт распада плоти. На деле ведь никакой романтики. Соль, фосфор, известь… Мы все, в конечном счете, просто набор элементов, возвращающийся в почву. Еще и почву убиваем, лишние условия для эпидемий создаем. Дурость. — Вы сводите всё к материи, доктор, — тихо ответил Лололошка. — Память и идеи к химии не привяжешь. Они не умирают. Они живут здесь, в этом воздухе. В камне. В нас. Этот хаос имён, дат, судеб… он не бессмыслен. Всё это — огромная, вечная летопись. Мой…второй голос ненавидит хаос. А я… я нахожу в этом хаосе странное утешение. — Утешение? — Джон фыркнул. — В том, что вы лишь мимолетная строка в этой летописи? — Нет. В том, что я часть чего-то большего. Даже моё смятение, мой разлад и недуг — это тоже часть общей человеческой симфонии. Пусть и фальшивая нота. — Он замолчал, глядя на вершину кедра, теряющуюся в тумане. — О, вы слишком сентиментальны. — Джон повернулся к собеседнику, насмешливо приподняв бровь. — Ищите смысл в костях и прахе? Какой же вы романтик. Смысл — это опиум для тех, кто не может принять бессмысленную жестокость бытия. Мы рождаемся, живем свою маленькую жизнь и умираем. Всё. Остальное — песок в глаза и философские бредни, чтобы скрасить этот неприятный процесс. Лололошка остановился, глядя на темный вход в один из склепов. — Вы так говорите, потому что у вас всё есть. Вам не нужно искать смысл, он у вас в кармане, вместе с золотыми часами. Вы востребованы, богаты, умны…чертовски красивы. Мир лежит у ваших ног. Вам открыты все двери. А я сам себя запер в своей «крепости», сам отгородился от мира, который, как мне казалось, не поймет меня. И теперь я не могу понять сам себя. Джон слушал, не перебивая, его насмешливая улыбка постепенно угасала. Он изучал профиль Лололошки, освещенный бледным светом фонаря, пробивавшимся сквозь туман. — Даже не знаю, как теперь интерпретировать ваши слова, — наконец произнес он, в его голосе зазвучала игривая нотка. — Вы сказали, что я красив. Делая комплимент самому себе, ибо мы с вами, как две капли воды? Или…признаетесь мне в симпатии? Лололошка закашлялся, смущенный собственной откровенностью. — Я… я просто констатирую факт. И, разумеется, я имел в виду, что с вашей внешностью и положением у вас нет отбоя от дам. Джон внезапно сделал шаг вперед, сократив дистанцию до минимума. Он наклонился так, что его губы почти коснулись уха Лололошки, и прошептал тихо, так, что от его дыхания по коже побежали мурашки: — Мне нравится, как вы уверены в моей заинтересованности в дамах. — Доктор, я…извините, не подум… — Начал было Лололошка, но Джон уже отступил, его лицо снова стало безразличным. Он повернулся и пошел дальше по аллее, с невозмутимым видом разглядывая эпитафию на ближайшем надгробии. — Успокойтесь. Меня, по большому счету, никто не интересует. Люди меня утомляют. Они скучны, их мотивы прозрачны, а желания примитивны в большинстве своём. Лололошка, всё еще пытаясь совладать с бешено колотящимся сердцем, через силу усмехнулся, догоняя его. — А мне казалось, во мне вы вполне заинтересованы. Повисла напряженная пауза. Лололошка тут же осознал двусмысленность сказанного и ужаснулся. — То есть, я хотел сказать…в моем случае! как врач в своём пациенте! Я не… Его запоздалые попытки объясниться потонули в низком, бархатном смехе Джона. Тот обернулся, и в его карих глазах плясали веселые чертики. Он прищурился по-лисьи, загадочно и немного свысока. — Пожалуй… заинтересован, — произнес он многозначительно, растягивая слова. Он подмигнул и бесцеремонно облокотился о каменную статую, изображающую ангела. С неба начали падать редкие капли дождя. — Но, знаете, не до такой степени, чтобы прогуливаться среди мертвецов в столь промозглую погоду. Я рискую заполучить воспаление легких, а ваш гонорар вряд ли покроет мои похороны. Проводите меня обратно, любезный. На сегодня впечатлений достаточно.

***

      Переступив порог особняка, они оба вздрогнули от контраста. Тяжелая, гнетущая тишина дома поглотила их, как густой сироп. Она была гуще кладбищенской, ибо здесь смерть была не заключительным аккордом, а вечно живущим, дышащим процессом. Джон стряхнул капли с плеч своего дорогого сюртука с гримасой брезгливости. — Ну вот. Дом милый дом, в объятиях вашего гостеприимного сумасшествия. Внезапно кладбище показалось мне куда более оживленным местом. Лололошка молча принял его пальто, его пальцы на мгновение задержались на мокрой ткани. Он избегал смотреть Джону в глаза, будто все еще чувствовал на своей коже призрак чужого шепота. — Я… распоряжусь насчет чая, — пробормотал он, поворачиваясь, чтобы уйти в глубину дома, словно пытаясь спастись бегством от собственного смущения. — О, не трудитесь, — остановил его Джон, его голос прозвучал мягче, почти ласково. — После сегодняшнего мне кажется, что чай будет на вкус как формалин. Давайте лучше продолжим наш разговор. Он прошел в гостиную и опустился в большое кресло у камина, в котором, конечно же, не было огня. Харрис смотрел на Лололошку, который нерешительно замер посреди комнаты, огромный и потерянный в собственном доме. — Вы сказали там, на кладбище, что я не могу понять вашего одиночества, потому что у меня «всё есть», — начал Джон, сложив пальцы домиком. — Это наивное заблуждение. Одиночество — это не отсутствие людей вокруг. Это отсутствие себе равных. Вы думаете, мне не одиноко в мире, где каждый второй озабочен состоянием своего кошелька, а каждый первый — пустотой собственного черепа? Вы — первый человек за долгие годы, который…заинтриговал меня. Ваш расколотый разум — это лабиринт, в который хочется войти. Даже если есть риск не найти выхода. Лололошка медленно поднял на него взгляд. — Вы… действительно так считаете? — Я не привык говорить комплименты просто так. Это пустая трата времени. — Джон откинулся на спинку кресла. — Вы ищете смысл в вечности, на кладбищах. Я нахожу его в частностях. В работе мозга. И ваш мозг, мистер Лололошка, — сложный и любопытный случай. Это куда интереснее, чем любая светская дама с ее истериями. Он произнес это с такой откровенной, обезоруживающей прямотой, что Лололошка не нашелся, что ответить. Он лишь молча смотрел на Джона, и в этом взгляде было столько тоски и жажды понимания, что даже лёд вокруг сердца Джона дал трещину. Доктор поднялся с кресла и медленно подошел к нему. Не вторгался в личное пространство, как раньше, а просто стоял рядом, изучая его лицо при тусклом свете свечи. — Ваш «архитектор» ненавидит хаос. Вы находите в нем утешение. А я… — он усмехнулся, — я хочу понять механизм. Что щелкает в вашей голове? Что заставляет одну шестеренку сменять другую? Это ведь чертовски интересно. — А если механизм сломается? — тихо спросил Лололошка. — Или навредит вам? Вопрос повис в воздухе, тяжелый и зловещий. Внезапно где-то наверху грохнула дверь. Оба вздрогнули. Это был тот же звук, что и в первый вечер. Сквозняк, окно на втором этаже было открыто. Лололошка побледнел, его глаза полетели к потолку, в них снова поселился знакомый животный ужас. Но на этот раз Джон не ухмыльнулся. Он не стал отпускать язвительных замечаний. Просто положил руку на его плечо. прикосновение было легким, почти невесомым, но Лололошка замер, будто получив электрический разряд. — Неважно, — тихо сказал Джон, и его голос звучал странно умиротворяюще в гнетущей тишине дома. — Пусть ломается. Я помимо того, что отличный доктор, ещё и хороший механик. На секунду, он слегка сжал чужое плечо и убрал руку. — А теперь я пойду. Дождь стих. На сегодня действительно достаточно. И вам нужен отдых. Постарайтесь уснуть. Он повернулся и направился к выходу, не дожидаясь ответа. Набросил на пальто на плечи, прихватил, оставленный коридоре чемоданчик, на пороге он обернулся. — До завтра, Лололошка. Доброй ночи. Он вышел, не дожидаясь ответного прощания, оставив Лололошку одного в огромном, темном холле. Тот стоял, прижав ладонь к тому месту на плече, где лежала рука Джона. Сознание снова подкидывало галлюцинации, будто сверху доносились тихие шаги. С каждой секундой они становились тяжелее, увереннее. Но, впервые за долгое время Лололошка игнорировал их, хоть по спине и полз холодок. Где-то глубоко внутри, под толщей ледяного ужаса, теплилась крошечная, едва живая искра — странное, новое чувство. Оно было непривычным, запретным и безумно соблазнительным. Оно было похоже на надежду.