Невероятный союз или Медведь для лорда

Тишина в особняке Поттеров после отъезда Антонина стала совсем другой. Она стала насыщенной, густой, как бульон, настоянный на только что рождённом заговоре. Гарри стоял у того же камина, но теперь он не смотрел в пустоту. Его взгляд был пристальным, острым, он видел не пламя, а схемы, возможности, ходы и контрходы. Идея Антонина была блестящей в своей коварной простоте. Посеять семя паранойи между двумя титанами, заставить их сомневаться друг в друге, отвлечь их главные силы на взаимную слежку и подозрения. Это давало время. Время, в котором Гарри отчаянно нуждался, чтобы окрепнуть, разобраться с наследием, понять пределы своей новой, раскрывшейся силы. Он провёл следующие несколько дней в почти непрерывном движении. Утро начиналось не с завтрака, а с ритуалов. Не с простых заклинаний, а с древних, кровавых обрядов, предписанных Кодексом Поттеров. В центре зала предков, на полу, выложенном серебряной инкрустацией в виде оленя — тотема рода, — он чертил руны собственной кровью, смешанной с пеплом священных для семьи трав. Он вызывал образы предков, не для советов, а для подпитки. Их тени появлялись в воздухе, безмолвные и величавые, и он чувствовал, как их воля, их магия вливается в него, укрепляя связь с поместьем, с землёй, с самой сутью рода. Стены особняка отзывались глухим, удовлетворённым гулом. Дом был жив, и он питался силой своего хозяина. Затем он аппарировал в Гриммо. Сириус всё ещё был в Гринготтсе, но долг перед домом Блэков никто не отменял. Ритуалы здесь были иными — более тёмными, более требовательными. Кровь Блэков жаждала не просто поддержания, а утверждения власти. Он стоял в чёрной, как смоль, гостиной, и призывал не доброжелательных предков, а тени тех, кто правил этим домом с железной рукой. Вальбурга в своём портрете молча наблюдала, и в её глазах светилось нечто похожее на одобрение. Он чувствовал их — гордых, жестоких, непреклонных духов Блэков. Их магия была колючей, как терновник, и холодной, как сталь. Она не укрепляла, а закаляла. Делала его жёстче. Холоднее. Как-то раз, после особенно изматывающего ритуала, к нему прилетела сова от Сириуса. Письмо было коротким, написанным неуверенной рукой, но в нём сквозила первая, робкая надежда. «Гарри, гоблины — черти, но они знают своё дело. Голова… проясняется. Иногда бывает больно, как будто выдирают крюки из мозга. Но потом становится легче. Спасибо, что заставил. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Береги себя. С.» Гарри перечитал письмо несколько раз, и на его лице впервые за дни появилось что-то, кроме сосредоточенной холодности. Облегчение. Острая, щемящая боль за крёстного, но и надежда. Именно в этот момент его накрыла новая волна почты. На этот раз — не «Пророк», а тяжёлый, официальный конверт с печатью Хогвартса и лёгкое, потрёпанное письмо, пахнущее дешёвым чаем и пылью. Первое было от Дамблдора. Тон его был не отцовским, а ледяным, официальным и полным скрытой угрозы. «Лорду Поттеру, До меня дошли тревожные слухи о вашей деятельности. О вашем самоуправстве, о похищении и удержании граждан, о противозаконном проникновении в частные владения. Я понимаю горечь утраты и тяжесть принятых на себя обязательств, однако должен напомнить вам, что вы не стоите выше закона. Более того, ваши действия вносят раскол в наши ряды в то время, когда единство необходимо как никогда. Я настоятельно требую немедленно освободить Люциуса Малфоя и Беллатрису Лестрейж и явиться в Хогвартс для дачи объяснений. В противном случае я буду вынужден применить всю полноту своего влияния, чтобы восстановить порядок и предотвратить дальнейший беспредел. Не заставляйте меня выбирать между вами и благом всего волшебного сообщества. Альбус Дамблдор» Гарри чуть не рассмеялся. Угрозы. Обычные, предсказуемые угрозы. «Вся полнота влияния». Он скомкал письмо и швырнул его в камин. Второе письмо было от Люпина. Оно было написано осторожно, с болью и растерянностью. «Дорогой Гарри, Я не знаю, что происходит. Я слышал ужасные вещи о Заиконьем Переулке, о том, что ты забрал Сириуса, о каких-то твоих действиях против Малфоев… Гарри, я знаю, что ты не стал бы делать ничего без причины. Но то, что я слышу… это пугает. Пожалуйста, просто дай мне знать, что с тобой всё в порядке. Ты как сын для меня, и я беспокоюсь. Джеймс и Лили… они бы не хотели, чтобы ты шёл по тёмному пути. Пожалуйста, останься тем мальчиком, в которого они верили.» Это письмо ранило глубже. Люпин… он всегда был добр. Слаб, но добр. И его слова о родителях, невольный упрёк… они попали в цель. Гарри на мгновение представил себе разочарование на лицах отца и матери. Он сжал пергамент, чувствуя, как по щеке скатывается предательская слеза. Но затем он разорвал его. Нет. Они умерли, защищая его. Чтобы он жил. А не чтобы он вечно был «тем мальчиком», удобным символом для чужих идеалов. Самым же раздражающим, самым бестактным стало письмо от Гермионы. Оно было длинным, написанным её самым наставительным, менторским тоном. «ГАРРИ ПОТТЕР! Я не знаю, во что ты играешь, но это должно немедленно прекратиться! Ты не представляешь, какой ужас здесь творится! Все в панике, Дамблдор говорит, что ты вышел из-под контроля, ходят слухи, что ты применяешь Непростительные Заклятья! ТЫ — СИМВОЛ НАДЕЖДЫ! Ты — Герой, который должен вести нас за собой, а не прятаться в своём особняке и заниматься бог знает чем! Ты обязан вернуться, обязан всё объяснить и помочь нам восстановить порядок! Мы твои друзья, мы всегда тебя поддержим, но ты ДОЛЖЕН вести себя соответственно своему статусу! Вспомни о своих родителях! Вспомни, за что они боролись! Они отдали жизни за свет, а не для того, чтобы их сын скатывался во тьму! Пожалуйста, Гарри, одумайся! Вернись к нам!» Это было последней каплей. «Обязуюсь». «Должен». «Символ». «Герой». Её слова, её настойчивое, давящее чувство долга, её полное непонимание всего, что с ним происходило, вызвало в нём такую ярость, что воздух вокруг затрещал от статики. Он схватил вазу с цветами со стола и швырнул её в стену, та разбилась с оглушительным грохотом. — Я НЕ СОБИРАЮСЬ БЫТЬ ИХ ФЛАГОМ! — закричал он в пустоту, его голос сорвался на рёв. — Я НЕ ИХ ГЕРОЙ! Я — Я! Он тяжело дышал, его грудь вздымалась. В этот момент одиночество и отчаяние накатили на него с такой силой, что он едва устоял на ногах. Все они — Дамблдор, Люпин, Гермиона — они хотели, чтобы он был удобным. Предсказуемым. Управляемым. Никто не видел человека. Никто, кроме… Его мысли снова обратились к Антонину. К его спокойной, циничной силе. К его пониманию. К тому, как он не требовал, а предлагал. Не давил, а поддерживал. И снова, как назойливая мелодия, в его голове зазвучала та безумная мысль. О прикосновении. Не боевом, не дружеском. А… ином. О том, чтобы ощутить шрамы на его руках не как отметины войны, а как часть его истории. О том, чтобы почувствовать твёрдость его плеч под пальцами. О том, чтобы… Он с силой тряхнул головой, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Это было безумием. Неуместным. Опасным. Антонин был… Антонином. Старым, циничным, бывшим врагом. Но почему-то именно эта мысль согревала его сильнее, чем пламя в камине. И словно отвечая на его мысли, воздух в библиотеке снова вздрогнул. Но на этот раз не от громкого хлопка, а от мягкого, почти вежливого щелчка. И появился не один Антонин. Он стоял с потрёпанным дорожным мешком в одной руке и знакомым уже браслетом-портключем в другой. На его лице было редкое выражение — некое подобие неловкости, смешанной с привычной решимостью. — Что? — было всё, что смог выдавить из себя Гарри, его сердце бешено колотилось. — Мою квартиру проследили, — коротко пояснил Антонин, бросая мешок на пол. — Кто-то из своих. Видимо, не понравилось моё отсутствие на последнем сборище. Решил, что не буду дожидаться, пока они решат проверить её более… навязчивыми методами. Он осмотрелся. — Есть тут где переночевать? А то я, блять, как последний бомж, с вещами на пороге появился. Гарри мог только смотреть на него, на его мощную, неуклюжую фигуру в его изысканной, старинной библиотеке, и чувствовал, как ярость и одиночество отступают, сменяясь странным, тёплым облегчением. — Конечно, — наконец сказал он, и его голос прозвучал хрипло. — Я… я покажу тебе комнату. Так началось их странное сожительство. Антонин поселился в гостевом крыле — в комнате с видом не на парк, а на тренировочное поле, что, как он думал, было куда практичнее. Он не лез с расспросами, не пытался давать бесполезные советы. Он просто был там. Их дни приобрели новый ритм. Совместные завтраки в маленькой солнечной столовой, где Антонин критиковал изысканные блюда домовых эльфов и требовал «нормальной, человеческой» овсянки и крепкого чая. Совместные ужины, за которыми они обсуждали планы. — Итак, — как-то вечером сказал Антонин, разливая виски. — Начинаем сеять раздор. У меня есть связи среди низших чинов Министерства. Люди, которые разносят сплетни. Запустим слух, что Дамблдор прячет тебя не просто так. Что он нашёл способ… выкачивать из тебя силу. Что твоя знаменитая связь с Тёмным Лордом — это не проклятие, а источник энергии, и Дамблдор хочет использовать его для себя. Гарри поднял бровь. — И в это поверят? — Поверят, — уверенно сказал Антонин. — Потому что это логично. И потому что люди верят в самое плохое. Особенно в отношении тех, кто у власти. Со своей стороны, я могу через старые… каналы… намекнуть, что Волан-де-Морт проявляет к тебе необычный интерес. Что он расследует природу твоей силы не чтобы уничтожить, а чтобы понять. А может даже… украсть. — Заставить Дамблдора думать, что Волан-де-Морт хочет меня заполучить, чтобы стать сильнее, — кивнул Гарри. — А Волан-де-Морта — что Дамблдор уже использует мою силу против него. Да. Это может сработать. Они говорили часами, оттачивая детали, прорабатывая каждую мелочь. И между делом, в паузах, за чашкой кофе или во время прогулки по парку, происходило что-то ещё. Невысказанное. Но ощутимое. Антонин как-то раз, проходя мимо, случайно коснулся рукой его плеча, поправляя складку на мантии. Его прикосновение было твёрдым и тёплым, и Гарри замер, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. — Расслабься, мальчик, — тихо сказал Антонин, и его голос прозвучал не как обычно — насмешливо или уставше, а… ласково? — Я не укушу. Пока что. В другой раз Гарри застал его в библиотеке, где Антонин, нахмурившись, изучал один из фолиантов по древней рунической магии. — Проблемы? — спросил Гарри. — Да тут, блять, почерк хуже моего, — проворчал Антонин. — Ничего не разберу. Старики-то твои как писали-то? Гарри подошёл, наклонился над книгой, их плечи почти соприкоснулись. Он почувствовал запах Антонина — дым, кожу, что-то пряное и неуловимо мужское. Дыхание перехватило. — Вот, видишь, — он провёл пальцем по строчкам, стараясь говорить ровно. — Это не «альгиз», а перевёрнутый «одал». Здесь защита, а не призыв. Антонин повернул голову, их лица оказались в сантиметрах друг от друга. — Умный, — произнёс он тихо, и его тёмные глаза смотрели прямо в зелёные. — Не только сильный, но и умный. Редкое сочетание. Они замерли на секунду, и Гарри почувствовал почти неодолимое желание закрыть это расстояние. Но он отступил, смущённый и взволнованный. Антонин не стал комментировать его отступление. Он просто вернулся к книге, но уголки его губ дрогнули в лёгкой, едва заметной улыбке. Он прощупывал почву. Осторожно, как опытный сапёр, проверяя минное поле. Шуткой. Случайным прикосновением. Взглядом, задерживающимся на секунду дольше, чем нужно. И Гарри ловил себя на том, что ждёт этих моментов. Что отвечает на них — сначала неуверенно, потом всё смелее. Однажды вечером, после особенно удачной тренировки с мечом, Гарри, вспотевший и возбуждённый, вошёл в библиотеку. Антонин сидел в кресле, курил трубку и что-то писал. — Получается! — выдохнул Гарри, его глаза горели. — Я смог бы парировать твоё заклятье чистой силой воли, через клинок! Антонин поднял на него взгляд, и в его глазах вспыхнул тот самый, дикий, одобрительный огонёк. — Молодец, — сказал он, и в его голосе звучала искренняя гордость. — Надо отметить. — Он поднял свой бокал. — За твою победу. Гарри взял свой бокал, их взгляды встретились над хрусталем. И в этот раз Гарри не отвел глаз. Он сжал бокал, чувствуя, как напряжение нарастает, становясь почти осязаемым. — За нас, — тихо сказал Гарри, и это прозвучало как клятва. Антонин медленно кивнул, его глаза стали тёмными, как бездны. — За нас. И в тишине библиотеки, под взглядами портретов предков, что-то сдвинулось. Невысказанное стало явным. Игра была окончена. Начиналось что-то новое.