Война ошибок не прощает.

Рейнхард наклоняется над бесчувственным телом, кровь сначало с новой силой закипает в венах, а потом будто бы взрывается внутри. Ненависть и... любовь? будто бы переплетаются в одно целое, создавая какое то отдельное, такое досадное и противное чувство, которое волнами хлынет на Шпрее. Сердце не может понять, нужно ли ему застыть на месте, или вырываться из груди и уебывать из этого дурдома. Берлин скользит рукой от шеи Киева сначало где то к ключицам, а потом со всей силы дёргает за плече, словно "возвращает" его на место после неправильной отдачи автомата. В этом месте не было ни малейшего намека на нежность, только холод, резкость и характерная для войны жестокость. Дима сразу же очнулся, зажмурился, открыл глаза. Тусклый свет двух лампочек среди кромешной тьмы и холодный, до боли знакомый силует в черном. Киевлянин без слов смотрит на Рейнхарда, пытаясь понять, стоит ли пред ним тот самый человек, которого он знал. Все то же лицо, но голубые глаза теперь уже пронзают своим ледяным холодом, а широкая ухмылка заставляет каждую мышцу тела вздрогнуть. - "Вот мы и встретились с тобой, meine liebling Stadt." - немец вновь осмотрел киевлянина с ног до головы. Хотелось много чего сделать с ним сейчас, но невозможно ведь все и сразу. Рейнхард чувствует, как сильно и мерзко болят пальцы, запястья, как сильно гнев сжимает глотку. А Киев? Киев дико боится, он даже понятия не имеет, что будет дальше. Но вот в его взгляде не видать даже намека на страх, он лишь скалится на Берлина, словно волк, которого загнали в угол. Пытается вырваться, но бесполезно. Шпрее лишь издает краткий смешок, садится на корточки около своей добычи. Украинец, сам того не хотя, сжимается, пытается сильнее прижатся к стенке. Рейнхард своими длинными пальцами хватает киевлянина за подбородок, грубо впиваясь пальцами в кожу, оставляя длинные красные полосы на щеках, притягивает лицо Днепровского к себе. - "Неужто думал, что сможешь спрятаться от меня? Где же твоя смелость, где твои заявы про рішучість у боротьбі з німецькими окупантами?" - тот смещает свою руку с подбородка украинца на его волосы, хватает их, резко оттягивает назад. - "Пусти мене, фашистська сволото" - сквозь боль и страх прошипел киевлянин, смотря на светло-серый потолок. В ответ на это берлинец усиливает хватку на рыжих волосах и неслабо так ударяет Днепровского головой о стену. А затем второй раз. Сделал бы так ещё и третий раз, десятый, пока от Киева не останется одно лишь кровавое месиво. Сейчас гнев приказывал бить со всей силы, пока собственные кулаки не превратятся в мясо. Но нет, это было бы уж слишком опрометчиво. Да и, сказать честно, Шпрее и сам себя вряд ли простил бы за это. Все же, хоть какие-то "тормоза" у него ещё остались. Поэтому, вместо того, чтобы полностью поддаться голосу гнева, он несколько раз бьёт с кулака по лицу, проходится прям по ровной линии скул, по четко выраженным губам. Дима старается держать свою ебанную гордость, делать вид, будто бы срать он хотел на эти удары, но умалчивать боль слишком невыносимо, не выходит, даже несмотря на то, как бы сильно Дима не сжимал свои зубы. Ещё парочка ударов с ноги прям в солнечное сплетение, от чего дышать становится невыносимо трудно, по ощущениям будто бы весь воздух выбили из лёгких. Украинец пытается всеми силами вновь вдохнуть воздух, но чужая рука перекрывает доступ к кислороду. И пизда. Классно так. Умереть от рук того, кто когда то для тебя был единственной опорой. Но нет. Берлинец просто швыряет его в сторону, когда видит, что ему уже реально нечем дышать. — " Да что же ты. Лучше я трижды буду фашистской скотиной, чем лягу под русских, как ты." - шум в ушах перебивает все слова арийца, он становится таким невыносимым, боль пульсирующая, резкая. Больно, больно, больно. До жути больно. Неприятно. Как будто бы сквозь туман киевский ощущает, как Рейнхард резким рывком за шиворот рубашки поднимает его с пола — " Хорошо, мне все ровно на то, что ты такая лицемерная блядь. Просто жалко, что сколько надежд в тебя вложил, сколько времени выкинул. Scheißkerl." - минута паузы. Брюнет думает, какие вопросы поставить столице республики, ведь что-то он да обязан знать, это же очевидно. Надо с него достать информацию по максимуму, хоть какая-то польза будет от этого тупого куска дебила ебанного, по другому Рейнхарду сложно назвать это создание напротив себя. Пока рыжик пытается хоть немного отдышаться, немец берет из самого дальнего угла этого сырого подвала старый, деревянный стул, с которого уже по немного начала слезать краска, и ставит его напротив Киева, а после и усаживается сам там. Да конечно, не самое удобное место. Учитывая рост и, соответственно, вес Рейнхарда, удивительно как же этот полуживой стул, который держится только на одном гвозде и на одном божьем слове, до сих пор не развалился под ним. Ну, может сам создатель этого стула хорошо молился, чтобы Рейнхард его не прикончил нахуй. Всем уже давно было известно о его проблемах с гневом, которые немец не мог контролировать от слова совсем. Не научили уж, чё сказать. А держать в себе гнев... Чтобы понять, как это, представь что тебя стошнило и ты сожрал собственную рвоту, дабы не замазать ей что-то. Вот настолько это невыносимо и противно. С собой у немца есть только рация, к сожалению никакого листика или ручки он не взял, но это особо и не помеха наверное. Память ещё не подводит. Он все помнит, и, к сожалению, слишком хорошо. Лениво потирает переносицу, смотрит на связанного Диму. Волосы растрёпанные, на лице приуспела выступить кровь, появились четкие синяки, глаза приоткрыты, дыхание тяжёлое. Блять, у него же и так проблемы с дыханием.. На секунду Рейнхард чувствует, как резко замирает сердце, уходит куда-то в пятки. Но это всего-то первая секунда, на следующую он себе в уме уже говорит: " да и хуй с ним, пока что не сдохнет ведь". — "Итак. Давай начнем." - эти слова от брандебуржского прозвучали как удар по ледяному металу. Киевский лениво поднимает глаза от пола, смотрит на арийца, во взгляде так и пишется, мол: "хули доебался, чё те надо". Но этот вопрос он, пожалуй, если и задаст, то потом. - "Что тебе вообще известно об обороне Харькова? Какие части отвечают за оборону города? " - вопрос прозвучал так резко, что ни один из нанесенных ранее ударов не сравнится с ним. — " Харьков?..." - Днепровский, слегка выгнув бровь в удивлении, произнес это слово так, будто бы пытался распробовать его на вкус. Медленно, будто бы разжевывая каждую букву. - " А тебе что до того? С какого перепугу я должен знать что то о нем, и тем более чего я должен отвечать на твои вопросы? " - всем своим тоном Киев показывает, что не собирается подчиняться Рейнхарду. На лице Рейнхарда только появилась широкая ухмылка. Признаться честно, он слегка удивлен такой нахальностью. Хоть это ему и нравится. Было бы неинтересно, если бы Дима все так сразу взял бы и выклал. Куда интереснее постепенно ломать, шаг за шагом, пока от этой гордости не останется даже руин. Шпрее немного наклоняется к украинцу, хватает его за огненные волосы и тянет на себя. Небольшой клок волос остаётся у немца в руках. От неожиданности Киев громко прошипел, вздрогнул, но не отдернулся назад. Некуда. Да и так было бы только хуже ему самому. А он прекрасно понимает, что плохо ему будет и так и так, в любом случае. Незачем все сильнее усложнять самому себе. — " Hören, der verdammte Hund.." - от небольшой паузы внутри все застывает, а потом немец уже немного мягче притягивает город к себе. - " Вопросы тут задаю я, не ты. Ты можешь только отвечать, на больше ты и не годишься, и не заслуживаешь." - пленник пытается вырваться, физически сопротивляться, хоть все ещё и связан. Ему удается зубами вцепится в руку Рейнхарда, ту самую, что только что держала его за волосы. От этого боль ощутимая. Но вот Дима не просчитал одного момента. И черный ботинок со всей силы врезается ему прям по животу, от чего опять отлетает прям к стене, ударяется головой, которая и так жутко болела. Теперь невыносимая боль стала ещё нетерпимее, но теперь она сосредоточилась не только в голове, но ещё и в области живота. На глазах сами собой выступают слезы. Самое главное сейчас не зарыдать... При этом вот .. Но нет, еще один удар пресекает все попытки самоконтроля. Дима начинает всхлипывать, слезы сами падают по щекам. — " Tränen stehen dir gut.. Aber trotzdem wirst du woanders weinen." - технически, Дима понимал немецкий, но Рейнхард был не уверен, все ли сейчас понял славянин. Впринципе... Ему это и не сильно надо понимать. - " А пока что, отвечай на мои вопросы. Какая чисельность вашего гарнизона приблизительно?" — " У тебе взагалі ніяких мізків немає?! Я ж сказав, що не- з-на-ю. А навіть якби й знав, то нічого тобі й не сказав би!" - в конце тот переходит почти на крик. — " Auf deutch." - необходимости в переводе не было, ведь Рейнхард просто чудесно знал украинский язык, ведь не один раз был в Украине. Ну а Дима все сказал. Поэтому просто молчит. Молчит, когда Рейнхард даёт пощёчины, сдавливает горло. Шпрее наносит удары один за одним, но при этом таким образом, чтобы Днепровский все это время оставался в сознании. С носа тоже начинает идти кровь, но немец быстро опрокидывает его голову назад, вытирает красные следы с лица большим пальцем. Понимает, что толку с этого не будет. — " Так и не собираешься ничего говорить?" - в ответ лишь досадное молчание. Но бранденбуржскому этого уже достаточно. Он оставляет Киева лежать на полу, а сам достает рацию. По ней что-то строго и невнятно говорит по-немецки, но что именно Дима даже предположить не может. Он продолжает лежать на полу, зажмурив глаза. Сейчас он сконцентрирован только исключительно на своей собственной боли, которая самостоятельно ломает все кости одновременно. Рейнхард лишь молча наматывает круги, держа руки за спиной. Прошло минут 5-20, или больше. Дима уже не помнит, но он уже почти провалился в сон. Но двери подвала резко открылись с шумом, а потом послышался напуганный детский голос. В помещение зашёл какой-то молодой немецкий солдат, а за собой привёл пару детишек и совсем юную женщину. Казалось бы, их мать, или сестра, так как между собой они очень схожи, все трое выразительной славянской внешности. — " Раз ты не хочешь исполнять то, что тебе говорят, то за твои ошибки теперь будут отвечать твои же братья-украинцы." - Рейнхард засмеялся, видя, как реагирует Киев, как напуганно смотрят эти "унтерменшн"