Война ошибок не прощает.

Молодой солдат стоит ровно, кажется, будто бы даже и не дышит. Стоит Шпрее только сжать и разжать кулак в сторону молодой девицы, как пуля уже моментально выбивает из нее все живое. Бездыханное тело тут как тут рухнуло на холодный пол подвала, только кровь течёт... Дети сначало застыли на месте, а потом на их лицах выступили слезы. Такие искренние и чистые. Дима не успел ничего сделать, даже тревога ещё не успела сковать его мышцы. Все произошло слишком быстро. Меньшенький в истерике подбегает к телу девушки, и после пронзающего выстрела падает рядом. Осталась только девочка, на вид старшая, русая, голубоглазая... Она застыла на месте, только что в первый раз, что во второй, вздрагивала от выстрела. Ступор. От нее не слышно ни звука. Только смотря на второй труп Днепровский немного "раздуплился", опять попробовал вырваться, правда от этого только больнее. — " Отпусти её, тварь!" - сразу же на безысходный крик. — " Что они тебе сделали?.. Стреляй в меня!" - последняя фраза застряла камнем в горле. Не из-за страха, а из-за обиды и несправедливости. Эта пуля должна была полететь в него, но никак уж не в них. Он со слезами на глазах смотрит на Рейнхарда, но тот лишь сдержанно улыбается. Днепровский не верит самому себе. Неужели...? Неужели это его Берлин? Неужели это тот Рейнхард, которого он знал? Дима знал его как амбициозного, справедливого и честного блондина, который всех очаровывал своим стальным характером, изящным стилем, острыми чертами лица.. За ним ведь бегали все красавицы.. Конечно же, и о проблемах с агрессией у Шпрее всем было известно. Но разве он может так?.. Он начинает рыдать со всей силой. От боли. От разочарования. От беспомощности, безысходности, несправедливости. Этот список можно продолжать ещё долго, но, если кратко, он себя чувствует слишком жалко и виновато. — " Я же все ровно ничего тебе не скажу, можешь сразу в меня.." - эта фраза уже прозвучала не как претензия, а словно тихая молитва. Просьба. До этого за всем происходящим Рейнхард наблюдал молча, но теперь, хмыкнув, моментально придумал подходящий, колючий ответ: — " Значит, Darf ich diese Schlampe erschießen?" - пристально смотрит на Диму, видит, как сразу же меняется взгляд на напуганный, как он смотрит на эту блядь. Она ничего не понимает, только напуганно дрожит, иногда издавая ели слышные всхлипы. Немец думает о том, как он уже готов и без пистолета разьебашить её бошку в мясо, пока мозги не растекутся по стенке. Эта untermensch не заслуживает, чтобы на нее так смотрел Киев. Хотя, Дима тоже та ещё блядь, так и хочется сломать ему нахуй позвоночник, чтобы больше никогда не мог ходить. Вырвать язык, чтобы никогда не мог говорить о "дружбе народов" и про "общую борьбу", выколоть глаза, чтобы не мог смотреть на кого-нибудь. Неважно, как смотрит. Он должен смотреть только на него, на Рейнхарда. Рейнхард уже давно его окончательно угробил бы собственными руками, будучи трупом точно не будет рыдать как сука, не будет против, когда Берлин начнет его аккуратно целовать. Но ведь это Киев. А значит, из-за него злость по большей будут вымещать на других. Как вот сейчас это отродье отойдет в мир иной, жестом руки Рейнхард уже приказывать нацелить оружие, но здесь уже срывается Днепровский: — " Стривай!" - на какой-то миг все, кто здесь находился, застыли на месте, просто от неожиданности вскрика, не более. Бранденбуржский вопросительно смотрит на Киев, ждёт, что дальше выдаст украинец. А смотря на этот умоляющий детский взгляд, Дима и не имеет выбора. С ответом не заставляет долго ждать: — " Я все расскажу. Только не трогай её, отпусти" - он чувствует себя настолько жалким, загнанным и несчастным, что не существует ни одного подходящего слова, которое описало б его страдания. Внутри что-то сломалось, причиняя адскую боль, но это были не кости. Скорее всего, это треснуло его собственное самоуважения. Теперь он предатель.... Он должен стать предателем. Понимает, что даже и на этой девчонке все на закончится, Рейнхард ебанутый, он так сможет и целый город перестрелять на глазах у Днепровского. А Дима в свою очередь сейчас не может передать этого мелкого ребенка, у которого ещё вся жизнь впереди. — " Ich hören dich." - словно на лицо плеснули холодной водой. Дима называет бригады, которые отвечают за оборону Харькова, и чувствует как каждое собственное слово режет лёгкие. — " Я далее особо и не знаю. Знаю, что проблемы с боеприпасами, не хватает тех же патронов.. Нарушены поставки той самой пищи. Какая численность войск там я и близко не знаю, честно. " - он знает намного больше, чем сказал, и лишь надеется, что берлинский не поймет этого. Грудная клетка сжимается с такой силой, что Дима не особо понимает, почему рёбра до сих пор не треснули. Из-за слез дышать ещё труднее, пульсирующая и досадная боль в голове только усиливает этот мерзкий шум в ушах, ебанное тело предательски дрожит. Нет, нет, не надо... Рейнхард просто стоит рядом и молчит. Вокруг все размывается, плывет, Днепровский ещё пару минут ждёт, когда же это пройдет, а потом ловит себя на мысли, что это все. Вот так вот и сдохнет здесь, из-за нехватки воздуха. Страх накрывает полностью, с ног до головы. Но ведь он не боится, он ждёт смерть. Ждёт, когда же она придёт. И она приходит. Но опять же, не по киевлянина. — " schießen." - вскрик, выстрел, падение тела. Что?... Почему? Дима ведь сказал же то, что он хотел услышать.. Далее все как в тумане. Рейнхард куда то удаляется вместе с подчинённым, и на это время рыжеволосый может хоть как то держать спокойствие. Хоть какое-то. Сидит, глотая слюни, чувствуя невероятной силы боль. Но вот, Рейнхард вновь возвращается, и здесь выдержать уже нереально. Он предал!... И это предательство просто раздирает душу на тысячу мелких кусочков. Киев понимает, что теперь он и сам предатель. Истошно рыдает, пока ещё есть слёзы. А ариец присаживается рядом с ним, проводит рукой по щеке, вытирает слезы большим пальцем. Как же хочется вьебать этому чертовому нацисты, да так, чтобы выбить все зубы. Чтобы он почувствовал хотя бы какую-то часть миллиграмма той боли, которую сейчас причиняет украинцу. Но руки последнего связаны толстой и надёжной веревкой, поэтому все его попытки хоть что-то сделаны изначально обречены на провал. — " Ненавиджу тебе, ненавиджу!! Здохни нарешті, тварюко!! Здохни..." - голос становится все тише, славянин пытается уклонится от руки, которая с восторгом проходится по каждой ране на его теле, подобно художнику, который не может нарадоваться своим шедевром. — " Не чіпай мене... Прошу " - теперь плач уже превратился на жалостливые и частые всхлипы, боль станет тихой, но не менее режущей. Хочется только ебанного спокойствия, хоть минуту. Немного отдохнуть от всего этого пиздеца, но нет же, действия Рейнхарда становятся только все более назойливыми. Он снимает эту чёртову верёвку, которую Дима уже успел так возненавидеть, но теперь киевлянин уже не хочет ни ударить Шпрее, ни идти куда-то. Только лишь бы отстали от него. Но не отстают. Немец прижимает его к сырой стене, кусает его губы, слизывает с них свежую кровь. Кареглазый только моментами жмуриться от неприятной боли, не проявляет никакой инициативы. Нахуй ему это надо. На шее ставят новые красные следы, будто бы бы отпечатков пальцев там мало. Слезы периодически все ещё скатываются по лицу, всхлипы продолжаются. Но Рейнхарда это не сильно интересует, так как в следующий момент он уже расстёгивает ширинку штанов и подносит свою гордость к чужим губам Дима смотрит на него сквозь густые ресницы стеклянными глазами, снизу вверх. Блять, здесь только от одного взгляда можно кончить. — " Далее знаешь что делать" - Днепровский не особо понял, было ли это предложение вопросом, или утверждением, но, впринципе, он то понял что делать. Хотя, признаться честно, не до конца, за всю жизнь пока что не приходилось заниматься такой хуйней. С Берлином до этого у него фактически ничего и не было, а до этого некогда было личную жизнь строить. Да и не с кем. Теперь он не спеша проходится языком по всей длине, губами обхватывает головку, обсасывает ее. Размер немного пугает, да и не до конца понятно как эта штуку вместить в себя. Начинает потихоньку брать немного больше, иногда неумело скользит языком по горячей плоти. Рейнхард слегка прикусывает губу. Сам факт, что пред ним сейчас "Мать городов русских"! Но неумелые толчки более смахивают на какую-то дразнилку. Берёт только до половины, двигается медленно и неуклюже. Не выдерживая, Рейнхард грубо хватает того за волнистые волосы и входит до конца, доходя до глотки. Резко, Дима не успевает даже ничего толком то сделать, а Шпрее уже начинает задавать темп, насаживает того на свой член, двигается бедрами в такт. Неприятно, неожиданно, но со временем Днепровский и сам подстраивается под ритм, а Рейнхард отпускает волосы, слегка поглаживает их. Стоит признаться, что на самом деле... Это даже немного заводит. Да и, впринципе, он и так уже достаточно настрадался, наверное, ему можно позволить себе незначительную слабину. Хоть этих несколько минут слабости. Чтобы самому не сойти с ума. Поэтому он и сам начинает брать инициативу на себя, руководить темпом, доводить до грани, а потом дразнить. Со временем немец уже думает, как сдержать стоны, тяжело дышит, с трудом втягивает воздух, который даже в этом подвале кажется горячим. Киев двигается быстрее, громко причмокивает, хоть и ненароком это делает. Затем вынимает из себя чужой орган, но только чтобы ещё раз пройтись по нему языком от головки к основанию, оставляет невесомые, но горячие поцелуи по всей длине, придает особое внимание головке. Рейнхард уже чувствует, как в зоне живота все перекручивает, издает кучу томных вздохов, одной рукой опирается о стенку. Не теряя ни секунду, Дима вновь берет во всю длину, немец вновь опускает руку ему на волосы, хватает за них, на этот раз пытаясь приостановить, но все тщетно. Днепровский делает ещё пару размашистых, грубых толчков, и Рейнхард, не имея ни сил, ни желания сдерживаться, со всей силы прижимает киевского к себе, изливается ему в глотку. Достает свою примечательность только тогда, когда выплеснул все свое семья, как можно далее. Дима же, не имея особого выбора, сразу же все это глотает, дабы иметь доступ к кислороду. Ариец пытается выровнять свое дыхание, тело все ещё иногда слегка подрагивает. — " Guter Junge.." - томным голосом напоследок произносит Берлин, перед тем как опять сьебатся на несколько суток. После всего этого рыжик достаточно быстро отключился, все же, он даже и без этого всего дерьма пиздец уставший. Рейнхард напоследок поцеловал его в щеку, и покинул это помещение. У него ещё своих дел куча. А все, что может делать Дима - просто ждать немца, с каждым часом все сильнее утопая в ненависти к самому себе. К себе чувствует только невероятной силы отвращение. Еду ему приносили, но он к ней ни разу не притронулся. А если бы хоть что-то съел, то, наверное, его бы стошнило б от самого себя.