Тайна Джельсомино или Последний довод короля

Сделка была заключена в королевском кабинете, в воздухе, густом от лжи и невысказанной правды. Джельсомино стоял, сжав кулаки, его лицо было бледным, но решительным. – Отпусти его. Немедленно и невредимым. И я останусь. Добровольно. – Голос его не дрожал. В нём была та самая сила, что могла рушить стены. Джакомоно смотрел на него с пронзительным, испытующим взглядом, пытаясь разглядеть обман. –И что помешает тебе сбежать снова, едва он окажется на свободе? – спросил он, и в его тоне сквозила не надежда, а холодная расчетливость дельца. – Моё слово, – тихо, но чётко произнёс Джельсомино. – Но знай. Если с Бананито что-то случится, если до меня дойдёт весть, что он арестован, ранен или… убит «при попытке к бегству»… я превращу этот дворец в груду щебня, даже если мне придётся разорвать себе глотку. Ты получишь моё тело, но не власть над ним. Король медленно кивнул. Он понял. Это была не капитуляция. Это был обмен. Жизнь на жизнь. Воля на волю. Он видел в глазах племянника ту самую несгибаемую правду, которую не мог сломить. И впервые за долгое время он почувствовал не ярость, а нечто похожее на уважение… и жгучую, болезненную страсть к этой силе. – Договорились, – сказал Джакомоно. – Он будет свободен. А ты… мой. Бананито отпустили. Художник, бледный и перепуганный, не понимал, что произошло. Ему лишь сказали, что его освобождают «по милости короля», и вытолкали за ворота. Последнее, что он увидел, – это силуэт Джельсомино в высоком окне дворца, одинокий и неподвижный. Сердце Бананито сжалось от жалости и чувства вины. «Он остался там за меня, – думал художник, шагая по пыльной дороге. – Он – заложник. Заложник из-за моих картин, из-за моей глупости… Я должен его спасти». Он не знал, что заложник во дворце каждую ночь добровольно разделяет ложе со своим тюремщиком. Что их связь – это клубок из запретной страсти, кровного родства и смертельного шантажа. Жизнь Джельсомино во дворце обрела новый, двойной ритм. Днём он был пленником. Ему был приставлен неотступный стражник – огромный чернокожий слуга Пепе, чьё молчаливое присутствие было постоянным напоминанием о несвободе. Но в тишине ночи, когда двери в покои короля закрывались, всё менялось. Джакомоно, сбросив маску властителя, становился просто Джакомо – одиноким, язвительным, ранимым мужчиной, одержимым своим племянником. Их связь крепла, как крепнет болезнь, поражающая изнутри. Это была нежность, выросшая на ядовитой почве. Взаимное влечение, от которого обоих тошнило и которое они не могли преодолеть. – Ты ненавидишь меня? – спрашивал как-то ночью Джакомоно, проводя пальцами по золотистым волосам Джельсомино. –Да, – без колебаний отвечал юноша, глядя в потолок. –А я тебя – нет, – король горько усмехался. – Я ненавижу себя за то, что не могу тебя отпустить. И за то, что ты… ты смотришь на меня так, будто я чудовище. Хотя сам отзываешься на мои прикосновения. Джельсомино молчал. Он и правда ненавидел его. И ненавидел себя за отклик своего тела, за предательское тепло, разливавшееся по жилам в ответ на его ласки. Они были двумя полюсами одной магнетической аномалии – отталкивались и притягивались с одинаковой силой. Единственным лучом света в этой тюрьме стал Пепе. Молчаливый великан с глазами-угольками, он видел больше, чем показывал. Он видел тоску в глазах Джельсомино, его молчаливое достоинство. И однажды, рискуя всем, он тихо сказал, подавая юноше утренний кофе: –Художник… он на воле. Жив. Здоров. И о вас помнит. С этого дня между ними установилась странная, безмолвная связь. Пепе стал тайным проводником, шепча Джельсомино обрывки новостей извне: «Ваш друг… он ищет поддержки. Среди таких же, как он. Кто не верит королю». А Бананито тем временем действительно искал. Его мягкость сменилась решимостью. Он находил таких же обиженных системой: учителя, которого уволили за правду о круглой Земле, торговца, разорённого королевскими налогами, мать, сына которого забрали в армию для войны с Дюрингией. И всем им он рассказывал одну и ту же историю – о золотоволосом юноше, племяннике короля, который говорил правду и был заточен во дворце за свои убеждения. Он не призывал к бунту против короны. Он призывал к освобождению невинного заложника. И люди слушали. Идея спасти не абстрактного героя, а живого парня, тронула их сердца больше, чем призывы к свободе. Революция зарождалась не как политический переворот, а как акт милосердия. И её лидер, сам того не ведая, боролся за того, кто добровольно надел на себя оковы ради его свободы. А тот, ради кого всё затевалось, по ночам в обнимку с самим источником зла, шептал в темноте: –Они идут за тобой, дядя. И я… я не знаю, на чьей я стороне. На что Джакомоно, прижимая его к себе с болезненной силой, отвечал: –На моей. Всегда на моей. Мы одной крови. И нам нечего делить с этим миром. Их объятия были битвой, их поцелуи – перемирием, их страсть – пропастью, в которую они падали вместе, понимая, что этому не будет конца. Даже если мир вокруг них рухнет. Дни во дворце текли, словно густой, тяжёлый мёд — сладкие от ночей, полных запретного жара, и горькие от дневного сознания своего плена. Однажды, когда Пепе молча, как тень, принёс ему завтрак, Джельсомино поднял на него взгляд, полный старой, невысказанной тоски. – Пепе… – начал он, и его голос прозвучал неуверенно. – Есть одна девушка. Ромолетта. Перед ней я виноват. – Он увидел, как глаза слуги, обычно непроницаемые, как чёрный камень, округлились от изумления. – Можешь отнести ей письмо? Только ей в руки. Тайно. Великий негр несколько секунд молча смотрел на юношу, будто взвешивая все риски. Потом просто кивнул, один раз, коротко и ясно. Его молчание было красноречивее любых клятв. Джельсомино тут же схватил перо и бумагу. Он писал быстро, сжато, выплёскивая на бумагу всё своё сожаление и просьбу о прощении. Он не оправдывался, он лишь умолял её не держать на него зла. Сложив и запечатав письмо, он с надеждой вручил его Пепе. Тот взял его, спрятал в складках своего бархатного мундира и молча удалился, отправившись, якобы, по королевским поручениям. Ожидание показалось Джельсомино вечностью. Он ходил по комнате, не находя себе места, представляя, как Ромолетта читает его строки, как, быть может, смягчится её сердце. Но когда Пепе вернулся, его лицо не выражало ровным счётом ничего. Он молча протянул Джельсомино то самое письмо. Нетронутое. Не распечатанное. Ледяная струя сжала сердце юноши. –Пепе… что случилось? Где она? – его голос дрогнул от плохого предчувствия. Слуга вместо ответа медленно, почти церемонно, расстегнул несколько золотистых пуговиц на своём мундире. И из-за пазухи, словно живой комочек рыжего солнца, выпрыгнула на паркет знакомая трёхногая кошка. – Хромоножка! – вырвался у Джельсомино радостно-испуганный возглас. Он подхватил её на руки, прижимая к груди, и кошка тут же уткнулась ему в щёку своим влажным розовым носиком. Но радость мгновенно сменилась тревогой. – Почему ты здесь? Где Ромолетта? Где тётушка Кукуруза? Хромоножка жалобно мяукнула, и в её глазах, таких зелёных и умных, читалась настоящая печаль. –Мяу… Их забрали. –Кто? Куда? – Джельсомино сжал её чуть сильнее. –В пансионат, – проскрипела кошка. –В… пансионат? – не понял юноша. Это слово звучало так безобидно. –Туда, – терпеливо объяснила Хромоножка, – куда прячут тех, кого считают ненормальными. Где у людей… болит голова. По-настоящему болит. Ужас, холодный и тошный, медленно пополз по жилам Джельсомино. Психушка. Их упрятали в сумасшедший дом. –Но… за что? – прошептал он, чувствуя, как земля уходит из-под ног. – Серый человек, который живет рядом, написал на них бумагу. Сказал, что они учат собак мяукать. Это ведь правда! – возмущенно мяукнула кошка. – И всех моих сестёр, всех братьев тоже забрали! Отправили в королевский питомник для служебных псов. Говорят, будут учить правильно лаять. А я… я притворилась тряпичной игрушкой, лежала на диване, не шевелилась. Они меня не заметили. А потом пришёл Большой Тёмный, – она кивнула на Пепе, – и я прыгнула к нему. Джельсомино слушал, и мир вокруг него медленно окрашивался в чёрно-серые тона безумия и жестокости. Учить кошек мяукать оказалось преступлением. Говорить правду — безумием. Его сердце разрывалось от вины. Это он принес в их дом беду. Его побег, его связь с королём — всё это стало причиной их гибели. Он опустился на стул, продолжая бессознательно гладить Хромоножку. В его голове стучала одна-единственная мысль, ясная и неоспоримая, как приговор: «Их нужно спасти. Их и всех несчастных кошек. Но как?» Он поднял взгляд на Пепе, ища ответа в его неподвижном лице. Но ответа не было. Был только молчаливый, полный понимания взгляд и тихое, жалобное мурлыканье кошки, которая, как и он, потеряла свой дом.

***

Король вошёл в комнату к Джельсомино как раз в тот момент, когда юноша разговаривал с Хромоножкой и Пепе о Ромолетте и её тётушке Кукурузе. Негр умолк, кошка притворилась игрушечной. Джакомоно велел Пепе выйти и караулить за дверью. Увидев кошку, он лишь снисходительно улыбнулся своему племяннику: - Какой же ты ещё ребёнок, мой милый! Такой взрослый, а в куклы играешь... - Джакомоно подошёл вплотную к юноше, их губы соединились в страстном, влажном поцелуе. Увидевшая эту сцену Хромоножка, испытала настоящий шок, но не подала виду, оставаясь тряпичной игрушкой. После поцелуя король сказал юноше: - Я сдержал своё слово, исполнил то давнее обещание, ради которого, собственно, пригласил тебя в свой дворец. - Он сделал паузу и пристально посмотрел на Джеля. - Ты будешь петь в Королевской опере! - Голос Его Величества прозвучал торжественно, с нотками гордости за своего возлюбленного. - Репетиции начнутся завтра. Я верю в тебя, мой мальчик! - Крепкие руки бывшего пирата обняли парня за плечи и прижали к королевской груди, где неистово билось его жадное, жестокое сердце. Афиши, расклеенные по всему городу, возвещали о грандиозной премьере в Королевской опере. Давали не что-нибудь, а самую что ни на есть высокую классику — трогательную сказку Оскара Уайльда о Звёздном мальчике. Правда, внизу мелким, но жирным шрифтом было указано: «Либретто и музыка — Его Величество Король Джакомоно Первый». Бывший кафедральный собор, превращённый в оперный театр, был переполнен. Вся знать, вся военная верхушка, все приближённые — все жаждали зрелища. Воздух гудел от сдержанного говора и ожидания. В королевской ложе, затянутой бархатом, восседал сам виновник торжества — Джакомоно, сияющий и надменный, в своём белом мундире, усыпанном орденами. Занавес медленно пополз вверх. И перед началом действия на сцену вышел Джельсомино. Он стоял один, под ослепляющим лучом прожектора, бледный и прекрасный в своём простом костюме. В зале на мгновение воцарилась мёртвая тишина. И он запел. Не оперную арию, а королевский гимн. «Боже, храни короля!» Он пел вполголоса, едва касаясь звуком, боясь своей же силы. Но даже этого оказалось достаточно. Его голос, чистый и пронзительный, как колокол, наполнил собой всё огромное пространство. Он не разрушал стены — он наполнял их такой могучей, такой всеобъемлющей правдой звука, что у зрителей перехватывало дыхание. Они не просто слушали — они чувствовали кожей, как по ней бегут мурашки. И вот уже первые ряды, не сговариваясь, начали подхватывать знакомые слова. Потом следующие. И вот уже весь зал, от партера до галёрки, стоя пел гимн, обращая свои взоры к королевской ложе. Слёзы текли по лицам генералов и дам в бриллиантах — они плакали, сами не зная почему, поддавшись магии голоса, который заставлял верить даже в эту ложь. Сам спектакль прошёл, как в тумане. Джельсомино, игравший главную роль, пел, сдерживая себя, будто укрощая дикого зверя внутри. Каждая его нота была на грани фола, каждое слово могло обрушить своды. Но он держался. И публика была в восторге. Когда занавес закрылся под гром оваций, Джакомоно первым поднялся с места, принимая поклоны и аплодисменты, как свои собственные. Его лицо сияло торжеством. Через некоторое время он вошёл в гримёрку к Джельсомино. Дверь закрылась с тихим щелчком, и король повернул ключ в замке. Гримёрка была маленькой и душной. Пахло гримом, пудрой и потом. Джакомоно подошёл к Джельсомино, который сидел перед зеркалом, снимая грим. Его руки дрожали. – Ты слышал? – прошептал король, его голос был хриплым и прерывистым. – Они аплодировали. Тебе. Мне. Нам. – Он положил руки на плечи юноши, и сквозь тонкую ткань рубашки чувствовалось, как те дрожат. – Твой голос… он сводит с ума. Он сегодня… возбуждал меня до безумия. Каждая нота… – Его пальцы впились в плечи Джельсомино почти больно. – Я не мог думать ни о чём другом. Только о тебе. О том, как этот звук рождается здесь… – Он провёл пальцем по горлу Джельсомино, заставив того вздрогнуть. Джельсомино отвёл взгляд. Он чувствовал на себе тяжёлый, голодный взгляд дяди. Ненависть и желание снова сплелись в нём в тугой, неразрывный узел. – Я сделал всё, как ты хотел, – глухо сказал он. – Я пел твой гимн. Я пел твою оперу. – И был великолепен, – Джакомоно наклонился к его уху, его дыхание обжигало кожу. – Мой мальчик. Мой соловей. Моя победа. Он не стал ничего больше говорить. В гримёрке, среди париков и костюмов, под восторженные крики ещё не разошедшейся толпы, он притянул Джельсомино к себе. Их поцелуй был горьким, как полынь, и сладким, как запретный мёд. Это было падение. Падение в ту самую пропасть, из которой не было выхода. И на этот раз Джельсомино не сопротивлялся. Он отвечал с той же яростью, с той же отчаянной страстью, понимая, что их связь — это болезнь, которую уже не вылечить. Они были двумя сторонами одной медали, королём лжи и принцем правды, связанными друг с другом навеки узами крови, страсти и взаимного разрушения. *** — Я запутался.. Будь проклят тот день, когда я узнал о тебе, мой... Джакомоно!.. — Взять тебя грубо? Сейчас грубо? – не своим голосом прошипел мужчина, глаза его загорелись опасным огоньком. — Да! Сделай мне больно настолько, чтобы я забыл про себя! Про свою душевную боль! Про то, что я такое же чудовище, как и ты!! Джакомоно повалил юношу на пол, не дав до конца убрать грим с лица. Стянув брюки с сопротивляющегося тела, Джакомоно разорвав рубашку на Джельсомино впился мокрым ртом в сосок тонко вскрикнувшего племянника. Его язык ласкал чувствительную горошинку, покусывая и больно, и в то же время нежно, затем перейдя к следующему. Джель сопротивлялся по-настоящему, но... Понарошку. Ему нравилась сила мужчины, и была необходима эта проклятая боль! — Сегодня без смазки, малыш-ш...– снова зашипел король. — Я.. Тебя... Ненавижу... – со слезами на глазах, задыхаясь, проронил Джель, отпихиваясь от Джакомоно. Но тот, подмяв под себя хрупкого мальчонку, коленями раздвинул женственные стройные ноги и, обслюнявив свой палец, проник в анус Джеля. И всё же не грубо, не разрывая ничего внутри, он начал нащупывать бугорок простаты. Джакомоно откуда-то знал, что нужно делать это круговыми движениями, не спеша, не тыча "туда" словно палкой. — Мм... – простонал сквозь сжатые губы юноша, вцепившись короткими ноготками за плечи мужчины. – Я сказал – грубо! А не так! Джакомоно сплюнув на свой член, зло укусил Джеля за губу, и тот ответил тем же. Кровь обоих смешалась, и всё ещё целуясь, Джакомоно взяв свой член в руку, начал протискивать его в узкий проход. — Я не хочу рвать тебя! Расслабься немного! — Ударь меня! Что ты как мям.. Хлесткая пощёчина не дала договорить юноше, теперь губа кровила ещё сильней. Наконец член мужчины понемногу заполнил нутро Джельсомино, и он в прямом смысле засадил его по самые яйца в растянувшуюся дырку любовника. Член Джельсомино неожиданно встал, прижимаясь к животу, пачкая кожу естественной смазкой. Неужели он ещё и мазохист?! Было так больно, что невозможно хорошо. — Скажи мне! Скажи! "Я люблю тебя, мой король" – вгоняя член в анус любимого, возбуждённо приговаривал Джакомоно, не отрывая взгляда от раскрасневшегося потного лица юноши. — Скажи!! — Я... Тебя... Ненавижу, мой король!..– почти ничего не соображая, бормотал Джельсомино. Его тело елозило по полу в такт сильным толчкам члена мужчины. "Ещё и ещё раз. И, пожалуйста, ещё!" – сумбурные мысли были только об одном. — Н... вижу... Мой король... Люблю! Я люблю тебя! Люблю! Болезннно-сладкий оргазм скрутил тело Джеля, и приподняв голову, он укусил мужчину в плечо. Тот рыкнув, чувствуя приятное давление на пенис, почти плача, кончил в уже расхристанный зад своего мальчика. Ни Джакомоно, ни Джельсомино так и не заметили, что за всей этой вакханалией наблюдает безмолвный шокированный свидетель – кошка Хромоножка, случайно затесавшаяся в гримёрку, потому что ей надоело сидеть в комнате юноши. Она последовала за Джелем в гримёрку притворившись игрушкой. А дальше произошло то, что повергло кошачий разум в полнейшее смятение.

***

Триумф «Звёздного мальчика» был лишь началом. Король, словно щедрый меценат, осыпал Джельсомино новыми ролями. Скоро должна была состояться премьера «Севильского цирюльника», а затем и «Трубадура». Каждое выступление золотоволосого солиста становилось сенсацией. Зал всегда был переполнен. Люди плакали, рыдали, падали на колени, поддавшись необъяснимой магии его голоса, который проникал прямо в душу, заставляя верить в добро, красоту и… в мудрость короля-гения, написавшего эти оперы. Джельсомино цвел. Он был на вершине счастья. Наконец-то его проклятие обернулось благословением! Он видел слёзы умиления на лицах зрителей, видел восхищённый, горящий взгляд дяди из королевской ложи и чувствовал, как его собственное сердце наполняется гордостью и восторгом. Он пел от всей души, наслаждаясь силой, которая наконец-то служила не разрушению, а созиданию. Он и не подозревал, что в это же самое время в сверхсекретной лаборатории, глубоко под землёй, лучшие умы королевства — физики, акустики, инженеры — день и ночь трудились над проектом под кодовым названием «Соловей». На столах лежали диаграммы и чертежи. Повсюду стояла сложная аппаратура для цифровой записи звука. Мониторы отображали спектрограммы, а на столе, рядом с мощными усилителями, аккуратной стопкой лежали записанные компакт-диски и мини-диски. На каждом было аккуратно подписано: «Ария №3», «Гимн — дубль 5», «Высочайшее до — финал». – Частота и чистота звука — беспрецедентны, — бормотал седовласый учёный, вглядываясь в осциллограф, где голос юноши вырисовывал идеальные, мощные синусоиды. — Энергетический потенциал колоссален. Король Джакомоно лично курировал проект. Он стоял перед стендом с колонками, низкочастотными динамиками размером с тумбочку. – Вы поняли задачу? — голос монарха был холоден и деловит. — Его исполнение гимна… это низкие, бархатные частоты. Они вызывают у людей слезы, экстаз, полную покорность. Это — для наших граждан. Чтобы их сердца навсегда оставались нашими. — Он сделал паузу и взял в руки другой диск, помеченный красным маркером, где была записана одна из высочайших нот Джельсомино из финальной арии. – А это… — на губах короля появилась тонкая, хищная улыбка, — это наше новое стратегическое оружие. Этот звук, усиленный в тысячу раз, сможет разбивать бетон, крушить металл, обращать в бегство целые армии. Один его крик, направленный в нужную точку, будет страшнее любого снаряда. Учёные почтительно кланялись. Они уже проводили первые испытания на полигоне. Запись короткого крика Джельсомино, пропущенная через усилители, превратила в груду щебня бетонный бункер. Король смотрел на экран монитора, где вилась звуковая волна голоса его племянника, и его глаза горели мрачным огнём. Он добился всего. Он обладал не только телом Джельсомино, но и самой его сутью, его даром, превращённым в совершенное орудие власти. Его любовь и его жажда контроля слились воедино. А тем временем Джельсомино, ничего не ведая, репетировал новую арию. Его голос, чистый и полный надежды, летел под своды оперного театра. Он пел о любви, о свободе, о весне, даже не догадываясь, что каждую его ноту тщательно записывают и уносят в подземелье, чтобы выковать из неё звено для новых цепей, которые король набросит на весь мир. Он был счастливым соловьём, поющим в золотой клетке, даже не подозревая, что его песня уже оцифрована и превращена в ключ, что запирает эту клетку навечно.