Conexión pecaminosa

Комната Айзека в Неверморе была его крепостью. Здесь пахло старой древесиной, чернилами и той особой, едва уловимой статикой, что исходила от его могущественного дара. Но сегодня воздух был густым и тяжёлым, наполненным невысказанным напряжением. Франсуаза, его сестра, его свет, его главная и единственная вселенная, сидела на краю его кровати, беззаботно болтая ногами. Её платье легким облаком ложилось на его грубое одеяло, и каждый завиток её безупречных волос казался Айзеку шедевром. — Он такой смешной, – её голос, мелодичный и чистый, резанул слух. — Весь красный, как маков цвет, и запинался на каждом слове. Айзек замер у окна, сжимая в руке хрустальную лампочку, в которой клубилась искусственная буря. —Кто? – его собственный голос прозвучал чужим, низким и глухим. — Ну, Донован! Донован Галпин, –рассмеялась Франсуаза, и этот смех отозвался в нём физической болью. — Представляешь? Подошёл после урока алхимии и… признался мне в любви. Сказал, что я «самое прекрасное существо, которое он когда-либо видел». Хрустальная лампочка в руке Айзека треснула с тихим, жалобным хрустом. Ледяная крошка впилась в ладонь, но он не почувствовал ничего, кроме белой, обжигающей ярости, поднимающейся из самой глубины его существа. Нормик. Обычный, заурядный, бездарный мальчишка. Осмелился. Посмотрел на нее. Посмел подумать, что он достоин. — Айзек? – Франсуаза нахмурилась, заметив его бледное лицо и сжатые кулаки. — Что с тобой? Ты как будто привидение увидел. — Что ты ему ответила? – прошипел он, не в силах повернуться к ней лицом. — Ну… я сказала, что это очень мило, но я не ищу… того, чего он ищет. Мы же всегда вместе, мы – команда, правда? Она не понимала. Совершенно, абсолютно, катастрофически не понимала. Для неё это была забавная история, чтобы поведать брату. Для него же – объявление войны. Предательство. Нож в спину. Он резко обернулся. Его глаза, обычно полные тихой тоски, пылали. —«Мило»? – он заставил слово прозвучать как оскорбление. — Ты сказала ему, что это «мило»? Ты позволила этому… этому ничтожеству надеяться? Франсуаза от неожиданности отшатнулась. —Айзек, успокойся. Что такого? Он просто мальчик, который… — Он не просто мальчик! — его голос грохнул, как гром, и тени в комнате зашевелились, повинуясь его ярости. — Он никто! Пыль под твоими ногами! И он смеет говорить тебе о любви? Смеет смотреть на тебя так, как будто ты может быть его? Она встала, её лицо выражало уже не недоумение, а испуг и растущее возмущение. —А как он должен смотреть? И что, я теперь не могу разговаривать с другими? Ты мой брат, Айзек, а не мой надсмотрщик! Это было последней каплей. Слово «брат» прозвучало как приговор, как насмешка над всем, что он чувствовал. В одно мгновение он преодолел расстояние между ними. Его руки схватили её за плечи, не больно, но с такой силой, что она ахнула. Он чувствовал хрупкость её костей под тонкой тканью платья, ощущал исходящее от неё тепло. — Я не твой надсмотрщик, – его голос внезапно стал тихим, опасным, густым, как смола. — Я – тот, кто дышит тобой. Тот, кто видит тебя во сне и наяву. Тот, кто уничтожит весь этот жалкий мир, если ты попросишь. А он? Что он может тебе предложить? Свою скучную, обывательскую жизнь? Свою посредственность? — Айзек, отпусти, ты пугаешь меня, – попыталась вырваться Франсуаза, но её сопротивление только подлило масла в огонь. Он не отпустил. Он притянул её ещё ближе, их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Он видел, как расширились её зрачки, чувствовал её прерывистое дыхание на своих губах. — Он любит тебя? – прошептал Айзек, и его губы едва касались её губ. — Он даже не знает, что такое любовь. Любовь — это вот это. И он толкнул её назад. Она потеряла равновесие и мягко упала на его постель, а он оказался над ней, загораживая собой весь мир, опираясь руками по бокам от её головы. Они лежали, грудь к груди, сердцебиение одного сливалось с бешеным ритмом другого. — Любовь это боль, Франсуаза, – его голос срывался, обнажая всю накопленную годами муку. — Это когда я смотрю на тебя и схожу с ума. Это когда я готов сжечь заведение Галпинов дотла только за один его взгляд, брошенный на тебя. Это когда единственное, что имеет для меня значение в этом мире, – это ты. Он прижался лбом к её лбу, закрыв глаза. —Он готов умереть за тебя? Я — да. Он готов убить за тебя? Я — уже готов. Он видит не просто красивую девушку, а саму твою душу, твою магию, твою тьму и свет? Я вижу. Только я. Его рука дрожала, когда он коснулся её щеки, провел пальцем по линии скулы, затем по губам. Франсуаза замерла, но уже не пыталась оттолкнуть его. Её испуганный взгляд сменился чем-то другим, осознанием, изумлением, вспыхнувшим ответным огнём. — Айзек… – она прошептала его имя, и это было уже не просьбой остановиться, а признанием. Этот шёпот свел с ума окончательно. Он накрыл её рот своим в порыве яростной, неконтролируемой страсти. Это был не нежный поцелуй, а заявление прав, захват, поглощение. Поцелуй, который говорил: «ты моя, только моя, навсегда». В нем была вся их общая боль, тоска и та запретная грань, которую они переступали вместе. Её губы ответили ему с той же стремительной силой. Её руки вцепились в его волосы, притягивая его ближе, стирая последние условности. Мир сузился до размеров его кровати, до пространства между их телами. Его пальцы дрожали, расстёгивая пуговицы на её платье, обнажая хрупкие ключицы, бархатистую кожу плеч. Он целовал её шею, грудь, каждое прикосновение было клятвой и заклинанием одновременно. Она аркой выгибалась под ним, её тихие стоны были музыкой, ради которой он был готов совершить любое безумие. Тени в комнате плясали на стенах, сливаясь в единый вихрь, отражая бурю, бушевавшую внутри них. Они были двумя половинками одной души, двумя частями одного проклятия, нашедшими друг в друге не забвение, а вечное, всепоглощающее пламя. В эту ночь академия Невермор, нормы и правила, сам Донован Галпин — всё перестало существовать. Остались только они – Айзек и Франсуаза, брат и сестра, навеки связанные греховной и прекрасной тайной, спрятанной за дверью его комнаты.