Conexión pecaminosa

Её губы отвечали ему с той же дикой, отчаянной страстью, её пальцы впивались в его спину, притягивая ближе, словно она боялась, что он исчезнет. В эти мгновения Айзек мог забыть всё. Забыть, что за стенами этой комнаты их ждёт враждебный мир. Забыть старинные портреты в длинной галерее, где на него смотрели одни и те же холодные глаза, повторённые в чертах и его отца, и её матери. Забыть общую кровь, что текла в их жилах – густая, древняя и проклятая. Мир сузился до жаркого пространства между их телами, до шепота кожи и прерывистого дыхания. Айзек был готов потеряться в ней навсегда, сжечь себя дотла в этом пламени, чтобы больше не чувствовать леденящий холод истины, которую они оба старались игнорировать. Его губы сползли с её рта на шею, к ключице, ниже, оставляя на влажной коже отметины его одержимости. Его рука скользнула под её спину, прижимая её ещё ближе, стирая последние крохи разума и расстояния. Он чувствовал каждое её движение, каждый сдавленный вздох, каждый трепет – и всё это было его, принадлежало только ему. Франсуаза не сопротивлялась. Её пальцы впились в его волосы, потом в материал его рубашки на спине, сминая ткань, притягивая его ближе, словно она боялась, что он исчезнет, что этот миг безумия рассыплется, вернув их в суровую реальность. Она отвечала ему с равной силой, с такой же яростью отчаяния, будто тоже пыталась убежать от чего-то – от будущего, от долга, от взглядов посторонних. Но вдруг её ладони уперлись в его грудь. Сначала слабо, почти нерешительно, потом сильнее. Она отвернула лицо, разрывая поцелуй. — Айзек… стой, – её голос был хриплым, прерывистым от дыхания. — Подожди. Он замер, не в силах оторваться от её взгляда, полного смятения. Его кровь всё ещё пела в жилах, требуя продолжения, умоляя заглушить голос разума, который нашептывал ему одно и то же годами: «Она твоя сестра. Это грех. Это против природы». Но для него она была не сестрой. Она была Франсуазой. Единственной. —Что? Что такое? – он прошептал, касаясь губами её влажного виска, пытаясь вернуть её в тот сладкий безумный миг, где не было правил и запретов. — Он тебе не нужен. Только я. Только мы. — Нет… не в этом дело, – она закрыла глаза, и на её ресницах выступили слёзы. Её руки всё ещё лежали на его груди, создавая крошечную, но непреодолимую дистанцию. — Ребёнок, Айзек. Он оторвался, не понимая. —Какой ребёнок? О чём ты? — Если… если так продолжится, – она сделала глубокий вдох, заставляя себя говорить, смотреть на него. — Может случиться ребёнок. Наш ребёнок. Айзек молчал, и в его глазах читалось лишь одно – что в этом плохого? Разве их дитя, рождённое от такой силы и такого накала чувств, не было бы самым прекрасным, самым могущественным существом на свете? Плодом их абсолютной, пусть и запретной, любви? Он на мгновение позволил себе эту опасную мечту, увидел мальчика с её глазами и его силой. Франсуаза, казалось, прочитала его мысли. Она покачала головой, и в её взгляде появилась неподдельная, леденящая душу жалость, смешанная с ужасом. —Ты не думаешь об этом, я знаю. Ты видишь только силу. Но я должна думать о другом. Я должна. Наш ребёнок… Айзек, он будет… – она замялась, подбирая слова, которые резали её саму. — Он может быть нездоров. Со… синдромами. Уродствами. Наша кровь… она слишком густа, слишком близка. Мы не можем так рисковать. Мы не должны. Он отпрянул от неё, словно её слова были физическим ударом. Ярость, только что сменившаяся страстью, снова затопила его. Это был гнев не только на неё, но и на себя, на всю ситуацию, на проклятую судьбу, которая свела их так близко и сделала невозможным. —Что? Ты говоришь, что наш ребёнок будет уродом? – его голос гремел, и лампа на столе задрожала, реагируя на его эмоции. Книги на полках зашелестели страницами, а тяжёлый занавес у окна колыхнулся без всякого ветра. — Наш ребёнок будет богом! Он унаследует нашу силу, нашу мощь! Всё, что делает нас особенными! — Он унаследует наши проклятия! – парировала она, садясь и прикрывая разорванное платье. Её глаза тоже вспыхнули. — Я не хочу этого, Айзек! Я не хочу рожать больного младенца, обречённого на страдания с первого вздоха! Я не хочу всю жизнь смотреть на его муки и винить себя! Я хочу здорового ребёнка! Сильного! Красивого! Последние слова повисли в воздухе, тяжелые и безжалостные, как приговор. Они прозвучали как окончательный отказ не только от этого возможного ребёнка, но и от него самого, от их общей сущности. Айзек застыл на краю кровати, глядя на неё. Вдруг он всё понял. Это не было лишь внезапной мыслью, осенившей её в пылу страсти. Она уже думала об этом. Долго и серьёзно думала о детях. И в её будущем, в её самых сокровенных мечтах, он, Айзек, был не отцом её детей, а лишь братом, чья кровь была слишком ядовита, слишком опасна для продолжения рода. Любовь – да, возможно. Но не будущее. Не семья. — Здорового ребёнка, – повторил он глухо, и каждый звук давался ему с болью, будто стекло в горле. — От кого? От него? От Галпина? Его норми-кровь достаточно чиста для тебя? Его потомство будет достаточно здоровым и нормальным? Он вскочил, сметая со стола книги. Его боль, его унижение превращались в нечто уродливое и ядовитое, и ему нужно было выплеснуть это наружу. —Так вот о чём ты думала, когда этот никчёмный смертный признавался тебе в любви на балконе? О том, какой у него здоровый, безупречный генофонд?! О том, что он может дать тебе то, чего я никогда не смогу — нормальность?! — Перестань! – крикнула она, и в её голосе послышались слёзы, но это были слёзы гнева и отчаяния. — Это не про него! Это про нас! Про реальность, в которой мы живём! Я люблю тебя, Айзек, больше жизни! Но я не могу… я не могу осознанно пойти на это! Я не могу подписать нашему ребёнку смертный приговор ещё до его зачатия! Он отвернулся, глядя в тёмное окно, в своё отражение – искажённое яростью и болью лицо монстра, которого она так боялась породить. Он всегда чувствовал это чудовище внутри себя, эту тёмную, инцестуозную тягу, которую их семья культивировала веками. Но он верил, что их любовь оправдает всё, сделает это прекрасным. А она… она думала о рецессивных генах и наследственных болезнях. Любовь, которая ещё минуту назад казалась всемогущей, способной смести любые преграды, внезапно натолкнулась на жестокую и непреодолимую стену биологии и здравого смысла. И Айзек понял, что никакая его магия, никакая ярость не способны её разрушить. Он готов был уничтожить для неё весь мир, но не мог изменить простой, безжалостный биологический факт. Они – одна плоть, одна кровь. И это делает их союз невозможным. Это ранило больнее любого клинка, предательски и безвозвратно. Он проиграл. Даже не нормику Галпину, а холодному, бездушному закону природы, который оказался сильнее всей его магии и всей его любви.