Капкан

      В парке было слишком шумно и людно для буднего дня. Где-то вдалеке на игровой площадке кричали дети, по велосипедной дорожке только что проехала организованная группка молодых людей в шлемах и наколенниках. В маленьких киосках торговали сладкой ватой, хотдогами и другой уличной едой.       Идиллия вокруг резала глаза своей фальшивой нормальностью.       Сонхун и Конон часто гуляли здесь после университета. Всё-таки пропускать пары — идея не очень-то и хорошая, особенно, когда ты сама оплачиваешь своё образование, всеми силами стараясь наскрести нужную сумму, чтобы закрыть очередной семестр.       Конон шла неспеша, кутаясь в лёгкую куртку, и пинала маленькие камушки, встречающиеся на пути. Сегодня она казалась молчаливее обычного, и едва ли Сонхун открыл рот, чтобы нарушить неловкую тишину между ними, как она его опередила:       — Спасибо, что вытащил прогуляться.       — Всегда пожалуйста, — Сонхун постарался улыбнуться, но уголки губ нервно дёрнулись.       Они медленным шагом шли по аллее, заваленной пожухлыми бордовыми листьями. Голые деревья вокруг угнетали, но была в этом какая-то своя прелесть. На самом деле, Сонхун любил осень, даже позднюю.       В увядании всегда можно найти нечто прекрасное.       С каждой минутой, проведённой вместе, в их сакральном месте, обнаруженном ещё на первом курсе, Конон расслаблялась. Она первая завязала разговор о чём-то нейтральном: об учёбе, приближающейся сессии, одногруппниках, о каком-то новом фильме, который обсуждали все вокруг, кроме них. Сонхун внимательно слушал, кивая, но его мысли были очень далеко.       Он не мог перестать думать о Рики.       «Я хочу его убрать. Навсегда».       Кулаки непроизвольно сжались в карманах пальто, короткие ногти впились во внутреннюю сторону ладоней, оставляя яркие полумесяцы.       — Всё хорошо? — спросила Конон, заметив его напряжение.       Сонхун мотнул головой, выплывая из мутных чертогов собственного сознания.       — Устал, — соврал он автоматически. — Не выспался сегодня.       К счастью, расспрашивать Конон не стала. Сонхун прекрасно чувствовал, что на откровенные разговоры подруга сегодня точно не настроена, и это было хорошо. Хорошо в самой извращённом смысле этого слова. Украдкой смотря на Конон, он никак не мог заглушить бесконечно льющийся поток мыслей. И ведь даже не поделишься ими с той, кому ты так сильно доверяешь, потому что всё скрытое касается непосредственно её же.       Рики доверил Сонхуну самое страшное решение, которое, наверное, принимал в жизни, и теперь он должен хранить его. Даже если это разрывало изнутри.       Пока он лежал в кровати той ночью, прокручивая всё произошедшее, переваривая то, чем Рики поделился, ворвавшись в его квартиру бешеным ураганом, снёсшим с пути и без того шаткое равновесие, Сонхун выделил для себя всего лишь два возможных варианта.       Первый: позволить Рики совершить задуманное и стать соучастником преступления, а потом всю оставшуюся жизнь жить с этим грузом на плечах, зная, что очень важный для него человек стал убийцей.       Второй: попытаться остановить Рики и вразумить, но это неизбежно обернётся предательством его доверия. И, что ещё хуже, возможно, спровоцирует возвращение их отношений к прежней ярой односторонней ненависти.       Сонхун глянул на Конон, крутящую сломанную высохшую веточку.       — А Рики? Вы общаетесь? Я просто... мы почти не разговариваем. Он меня избегает последние дни.       Он планирует убийство, Конон. Из-за тебя. Из-за нас.       — Н-нет, — голос Сонхуна прозвучал хрипло. Прочистив горло, он добавил. — Нет, просто... он тоже устал, наверное.       Да уж, Сонхун — просто ужаснейший лжец. Конон посмотрела на него с лёгким подозрением, будто хотела спросить что-то ещё, но так ничего и не сказала. В напряжённом молчании они добрались до небольшого искусственно вырытого прудика и устроились на выкрашенный в белый цвет лавочке рядом.       — Знаешь, Сонхун, — подала голос Конон, глядя на спокойную водную гладь. — Иногда мне кажется, что это всё — просто дурной сон, и когда я проснусь, то... всё будет как прежде.       Сонхун прекрасно читал скрытый смысл между строк. Она говорила не о чём-то абстрактном, не просто о своей довольно непростой жизни — Конон говорила о кое-ком конкретном, но не хотела называть его по имени.       — Как раньше уже не будет, — выдохнул Сонхун, чувствуя, как невидимая когтистая лапа сжимает его горло. — Но это не значит, что не будет хорошо.       Только если твой брат не сядет в тюрьму. Если он вообще останется жив.       Слишком ярко Сонхун видел перед глазами образ Рики: перекошенное от гнева лицо, окровавленные руки, сжимающие... нож? Пистолет? Биту? Мозг подкидывал самые жуткие картинки, не позволяя расслабиться.       — Сонхун? — он дёрнулся, когда Конон легонько потрясла его за плечо. — Ты будто не здесь. Что случилось?       Нет. Нет. Нет. Нет.       Не мог он так нагло врать ей в лицо. Никогда не врал, оттого и навыка такого за собой не имел. Ничего лучше, чем отвести взгляд в сторону, рассматривая что-то неопределённое впереди, Сонхун не придумал.       — Я просто... за тебя переживаю. И за Рики. За вас обоих.       Конон положила свою ладонь на его, подхватив холодные Сонхуновы пальцы своими, такими же ледяными. Согреться не получится, но немного утешить и поддержать — вполне.       — Всё ведь будет хорошо, правда? — спросила она, тоже устремляя свой взор куда-то вдаль. — Не может ведь всегда быть... вот так. Справимся. Мы же вместе.       Каждое её слово резало лезвием по страдающему сердцу. Сонхун вообще понятия не имел, что будет дальше. Едва ли это шаткое «вместе» останется таким же реальным после того, что задумал Рики. Их и без того хрупкий мир, стоящий на краю пропасти, может превратиться в прах в одно чёртово мгновение.       Накрыв руку Конон своей, Сонхун сжал её сильнее в попытках найти в этом прикосновении хоть какую-то опору, заземление, ощущение реальности, но та оставалось такой же зыбкой, как болотистая почва.       Неверный шаг влево или вправо — и тебя безжалостно поглощает вязкая трясина.       — Да, — прошептал Сонхун, посмотрев на прудик, в котором отражалось безмятежное чистое небо, ничего не знавшее о надвигающейся трагедии. — Конечно. Вместе.       Сонхун молился про себя, чтобы хотя бы одна из этих фраз оказалась правдой.

***

      Ночь была безлунной и совсем тёмной, словно всё ещё чистое дневное небо накрыли чёрным хлопковым саваном, чтобы скрыть от любопытных людских глаз то, чего им определённо не стоит видеть.       В глухом переулке, пропахшем машинным маслом, стоял Рики, сжимая в руке тяжёлый лом, обмотанный ярко-жёлтой изолентой. Не пистолет, не нож и даже не бейсбольную биту — нечто простое, неидеальное, но надёжное. То, с чем он хорошо умел обращаться с малолетства. Когда-то этим же ломом Рики разбивал боковые стёкла у тачек, выбивал витрины стареньких магазинчиков на углу. Иногда приходилось отбиваться от кого-то, размахивая куском ржавого металла.       Мог бы он подумать, что сегодня придётся использовать лом вот так?       Будучи правой рукой и самым приближенным Ёнджуна, Рики был осведомлён о его графике, передвижениях, основных точках кустарного промысла и частых местах дисклокации, поэтому выследить босса оказалось весьма простой задачей. Он знал, что каждый четверг Ёнджун задерживается в одном из своих заведений, зарегистрированным и платящим налоги как бар, но на самом деле это была лишь внешняя отделка для отвода подозрений: здесь совершались дела куда страшнее. Даже сам Рики до конца не был погружен в тему, но точно знал, что соваться сюда обычному люду не стоит. Особенно красивым молодым девушкам. Не факт, что, зайдя сюда, можно выйти обратно без психологической травмы. Или целой, не растеряв конечности или внутренние органы.       А ещё Рики знал, что Ёнджун обычно ходил здесь один. Эта территория, клуб и окружающий гаражный кооператив, который по большей части и использовался для грязных дел, принадлежали ему. И, конечно же, Чхве Ёнджун, непобедимый Чхве Ёнджун, пойдёт к своей машине один, уверенный в собственной неуязвимости.       Сжимая в ладони рукоятку лома, Рики выглядывал из-за угла, внимательно следя за происходящим. Вокруг было тихо, прям как на кладбище. Казалось, даже птицы затихли, а ветер, который ещё совсем недавно забирался под тонкую ветровку, уступил холодной ночи и гнетущей тишине.       Сердце колотилось, но не от страха. Скорее, от странного, леденящего душу безразличия.       Он уже всё решил. Пути обратно нет. Чего бояться?       Иногда перед глазами появлялись размытые образы плачущей Конон и испуганного Сонхуна. Иногда Рики снова слышал шлепки двух тел через тонкую стену, болезненные стоны сестры. В эти моменты он только сильнее сжимал лом, пытаясь выровнять неспокойное дыхание.       Когда послышались долгожданные шаги, тяжёлые, но лёгкие для человека, который привык владеть всем миром вокруг, Рики сделал медленный шаг вперёд, пряча лом за спиной.       Ёнджун спокойно шёл по потрескавшемуся асфальту, что-то листая в телефоне: его лицо освещалось голубоватым светом от экрана, но движение сбоку он заметил почти сразу же и поднял голову. Сузив глаза, он пытался разглядеть человека в темноте. И узнал. На его губах появилась довольная ухмылка.       — Малыш, — протянул Ёнджун, склонив голову. — Вот так встреча. Что тебя привело сюда, м? Принёс деньги? Или твоя милая сестрёнка соскучилась по мне?       Рики молчал и смотрел на него, впитывая каждое слово, каждую деталь, словно желая отпечатать исходное состояние на подкорке, запомнить, прежде чем неизбежное наконец станет реальностью: дорогая кожаная куртка, массивные ботинки, поза, всегда излучающая непоколебимую уверенность, чёрные всевидящие глаза. Те самые, которые смотрели в самую суть, раскапывая внутренности даже самой сильной души.       — Ты язык проглотил? — вскинув бровь, спросил Ёнджун. Судя по тону, его терпение уже заканчивалось. — Ну же, поговори с хёном. Я не люблю, когда на меня так смотрят.       Но разговаривать Рики не собирался. Он просто бросился вперёд. Молниеносно, без предупреждения, без боевого клича — так, как учила улица. Ёнджун инстинктивно потянулся во внутренний карман куртки, где всегда лежал балисонг, но опоздал. Заготовленный лом со свистом рассёк воздух и обрушился прямо на его руку. Послышался глухой хруст костей, телефон упал на асфальт экраном вниз. Ёнджун ахнул от резкой боли и неожиданности, отшатнувшись. За одно мгновение удивление на его лице сменилось бешеной яростью.       — Ты... сука, — прошипел он, пытаясь другой рукой, не покалеченной, залезть в карман куртки.       Но Рики был быстрее. Не дал опомниться. Второй удар пришёлся прямо по колену. Третий прилетел в солнечное сплетение.       Это не было дракой в привычном её понимании — это была настоящая экзекуция, а каждый удар имел холодный, но важный расчёт: за каждую слезинку, проронённую сестрой, за её сломанную веру в любовь, за все те разы, когда Ёнджун причинял ему боль, а Рики, будучи совсем зелёным, маленьким несмышлёным парнишкой, не замечал ничего, слепо боготворя своего спасителя, короля, сидящего не на позолоченном троне, а на осквернённых человеческих останках.       Ёнджун рухнул на колени, хрипя, пытаясь отползти, найти что-нибудь для защиты. Впервые за всю жизнь в его глазах появился настоящий животных страх. Страх перед неотвратимостью. Страх перед собственным будущим, которое рассыпалось прахом.       — Рики... стой, — прохрипел Ёнджун, сплёвывая сгусток крови. — Деньги? Что ты хочешь? Что? Всё отдам...       Стоящий рядом Рики смотрел на него сверху-вниз. Смотрел на Ёнджуна, на своего старшего, на своего босса, на грозу преступного мира, не веря в то, что видит: тот самый бог, которому он и сам слепо поклонялся столько лет, сейчас ползал у него в ногах, как жалкий таракан, которого так и хотелось раздавить. В сумраке судной ночи Рики видел только белки его широко распахнутых глаз, в которых читалось шокированное непонимание и неверие.       Неужели это происходит с ним, с Чхве Ёнджуном?       Их взгляды встретились и, казалось, в этот момент они оба смотрели друг другу в глаза без фильтров, без лжи и притворства. Все маски, пришитые к коже хлипкими нитками, спали, обнажая два уродливых сердца.       Рики замер. Сейчас он словно видел себя со стороны: не обычного мальчишку, который так и не повзрослел по-настоящему, а жестокого убийцу, монстра. Такого же, как тот, что валялся прямо перед ним.       Рука, сжимающая лом, дрогнула.       Отступать нельзя. Слишком поздно. Уже слишком поздно.       — Деньги? — нервный смешок вылетел из губ Рики. — Мне не нужны деньги, хён. Я пришёл за твоей душой. Если она у тебя вообще есть.       И всё вдруг встало на свои места с кристальной ясностью. Ёнджун, захлёбываясь в собственной крови, осознал одну важную деталь. Это не юношеский мятеж. Не попытка забрать и присвоить его власть себе. Даже не месть за старые ошибки.       Это его личная инквизиция.       — За... что? — всё равно выдохнул он. В его глазах, полных неподдельного ужаса, читалась немая мольба.       — За мою сестру.              С этими словами Рики, не медля, нанёс последний удар прямо в левый висок.       Тело Ёнджуна обмякло и безжизненно упало на асфальт.       Тишина.       Только тяжёлое дыхание и далекий гул вечно дышащего Сеула.       Лом выпал из ослабших пальцев и с лязгом бухнулся рядом.       К сожалению или к счастью, никакого триумфа Рики не чувствовал. Никакого облегчения. Только... пустота. Бездонная и всепоглощающая пустота. И холод, проникающий под кожу, в кости, в самое сердце, задерживаясь там зловещим напоминанием.       Действуя на автомате, Рики мысленно сверялся с тем планом, который прокручивал в голове миллионы раз за последние несколько дней: присел на корточки, быстро обыскал карманы, вытащил бумажник, связку ключей, поднял с земли телефон, экран которого был вдребезги разбит. Пару раз для надёжности раздавил его подошвой кроссовка, а потом швырнул всё в ближайший мусорный бак, спрятав под грудой бесполезного хлама. Завтра же его вывезут на свалку. Не прикопаться.       Тело на земле не подавало признаков жизни. Рики смотрел на сгорбленную фигуру, на лужу крови, растекающуюся по асфальту, на открытые глаза, застывшие в ужасе.       Точка невозврата пройдена. Обратной дороги нет.       Развернувшись, Рики подхватил лом с земли и бросился прочь, не оглядываясь. Сердце отбивало чечётку по рёберной клетке, дыхание сбивалось, ноги путались, но он продолжал идти. Через несколько кварталов Рики забрёл в тёмную подворотню и, облокотившись рукой о грязную стену, не смог сдержать внутренние позывы. Его вырвало. Кажется, он даже не ел ничего существенного сегодня, потому что желудочный сок так сильно обжёг глотку, что на глазах тут же выступили слёзы. Потом его вырвало второй раз. Всё тело тряслось, как в лихорадке, но внутри было всё так же холодно. Ладони были перемазаны кровью, на щеке остался след от блевотины.       Лом отправился в мусорный бак, оказавшись погребённым под стухшими пищевыми отходами.       Когда руки стали дрожать чуть меньше, Рики, скатившись по стене вниз, завалился на землю, вытащил из кармана джинсов телефон, чтобы отправить заранее набранное сообщение:

«Всё чисто. Возвращай нуну домой».

      Плетясь по пустынным улицам, Рики даже не понимал, куда конкретно идёт. Хотелось просто исчезнуть, убежать куда-то далеко-далеко, лишь бы не видеть то проклятое место, не слышать предсмертные хрипы поверженного бога, извивающегося в агонии. Хотелось скорее увидеть сестру. Желательно, мирно спящую в своей комнате. И Сонхуна. Перепуганного, взволнованного, но такого живого, такого нужного.       Вдыхая холодный ночной воздух, Рики брёл навстречу своей новой жизни, которая теперь навсегда изменится. Цена, которую он заплатил сегодня, была слишком высока. И сейчас, чувствуя на своих дрожащих плечах всю тяжесть совершённого, Рики не мог отделаться от мысли, что он не просто убил Ёнджуна.       Он убил что-то в себе.       Может ли очиститься обагрённая чужой кровью душа, если она жаждала не власти и господства над кем-то более сильным, а действовала лишь на горечи искреннего чувства, доведённого до невыносимого отчаяния?

***

«Всё чисто. Возвращай нуну домой».

      Сонхун получил сообщение, когда они ели рамён в круглосуточном магазине неподалёку от университета. Конон негромко рассказывала что-то отвлечённое, абсолютно не связанное с последними событиями, а он слушал её и пытался не смотреть на телефон каждые пять секунд. Когда на экране появилось долгожданное уведомление, Сонхун вздрогнул, украдкой глянув в ту сторону. Текст был коротким, но его тут же бросило в жар. Ромашковый чай, который он потягивал последние двадцать минут, встал комом в горле.       — Сонхун? Что такое? — нахмурилась Конон. — Ты побледнел.       — Нет, всё нормально, — сглотнул Сонхун, заставляя себя улыбнуться. Вышло криво и натянуто. — Просто... вспомнил, что надо дописать конспект по экономике строительства, — одним глотком добив остатки чая, он поднялся с места. — Уже поздно. Пойдём.       Конон кивнула, всё ещё смотря на друга, который и так казался ей слишком странным сегодня, с лёгким подозрением, но расспрашивать не стала. Что-то подсказывало, что не стоит.       До дома Нишимур добирались почти молча. Сонхун правда пытался разговорить себя, отвлечься, чтобы слишком много не думать, но не получалось, а Конон, чувствуя его внутреннее напряжение, не давила. Каждый шаг отдавался в висках Сонхуна ударом кувалды о наковальню, и он словно ожидал чего-то: воя сирен, криков из соседней подворотни. Что-то ведь могло пойти не так, как планировалось, но нет. Это всё ещё был обычный, ничем не примечательный вечер. Такой же, как и сотни вечеров до него.       Сеул не спал, но был безмолвен, как холодная могильная плита.       Когда они наконец дошли до нужного подъезда, Сонхун поднял голову вверх. Свет в квартире не горел. Значит, Рики ещё не вернулся домой. Или вернулся.       — Зайдёшь к нам? — спросила Конон, поправляя лямку рюкзачка на плече.       — Нет! — ответил Сонхун, гораздо резче, чем планировал. Увидев, как вздрогнула подруга, он тут же смягчил тон. — Прости... Я... у меня ещё есть дела. Зайду к вам завтра, ладно?       Судя по глазам, Конон расстроилась, но говорить об этом прямо не стала. Сонхуна её грустный взгляд резанул по живому, заставив почувствовать себя настоящей скотиной.              — Ладно, — она слабо улыбнулась. — Спасибо тебе, Сонхун. За сегодня. Мне было... очень хорошо.       — И мне, — не соврав, кивнул Сонхун. — Доброй ночи.       Когда Конон наконец скрылась в подъезде, осторожно прикрыв за собой входную дверь, Сонхун ещё какое-то время стоял у их дома, пока не увидел зажёгшийся на кухне свет.       Всё в порядке. Она дома. Она в безопасности.       С этими мыслями Сонхун развернулся и быстрым шагом пошёл прочь, чувствуя, как по спине ползёт ледяной пот. Паника начинала зарождаться внутри, разрывая грудину в клочья, но Сонхун не разрешил себе распсиховаться.       Нужно быть сильным. Ради них.

***

      К себе он вернулся только под утро. Шаркая ногами, словно налившимися свинцом, Сонхун поднялся на третий этаж, на котором находилась его небольшая съёмная квартира и увидел его.       Рики.       Он сидел прямо на пыльном полу, прислонившись спиной к стене и запрокинув голову назад. Широкий капюшон полностью скрывал его лицо, однако даже в полумраке лестничной клетки Сонхун увидел сложенные на коленях руки. Свежие ссадины на костяшках и тёмные, почти чернеющие пятна на одежде. Пятна, которые могли быть просто грязью. Или... не только ей.       Услышав шаги поблизости, Рики поднял голову и открыл глаза, в которых не было ни злости, ни страха, даже облегчения — просто... ничего. Бесконечное холодное ничего.       — Рики, — на выдохе прошептал Сонхун.       Тот ничего не сказал, лишь похлопал по полу, приглашая сесть рядом. Противиться Сонхун не стал и плюхнулся рядом, не заботясь о том, что наверняка испачкает хорошие чёрные брюки, в которых ходил в университет. Сейчас это заботило его меньше всего.       — Всё кончено, — еле слышно произнёс Рики, глядя в стену напротив.       Ледяная аура, исходившая от него, заставила Сонхуна сжаться. В одно мгновение ему стало так холодно, как не было на улице, а на дворе ведь уже стоял ноябрь. Как такое вообще возможно? Сонхун попытался открыть рот, чтобы сказать хоть что-нибудь, но слова встали поперёк горла мерзким липким комком.       — Всё кончено, — повторил Рики, наконец повернувшись к нему. Он не выглядел ни раскаявшимся, ни испуганным. Он был таким опустошённым, что становилось жутко. — Его больше нет. Веришь?       Сонхун верил. Верил и чувствовал всё так сильно, словно сам был там.       Рики медленно выдохнул и потянулся, укладывая голову на плечо Сонхуна. Тот вздрогнул, не ожидая, но протестовать не стал. От Рики пахло потом, ноябрьским ветром и чем-то металлическим, сладковатым. Видимо, накурился, чтобы успокоить нервы.       — Можно я просто... — прошептал он, щекой потеревшись о подставленное плечо, а потом чуть подвинулся. Горячее дыхание обожгло Сонхунову шею. По телу прошлась волна мурашек. — Посплю у тебя? Боюсь, что не смогу уснуть там. Стены слишком давят. Могу лечь прям на коврике.       Сонхун кивнул, опуская руку ниже, чтобы немного приобнять его. И это простое, казалось бы, заботливое движение что-то в Рики переломило. Длинные руки обвились вокруг талии Сонхуна, словно ища опору, поддержку.       Рики даже не помнит, как они оказались в квартире Сонхуна, но невесомые, почти фантомные прикосновения к своей воспалённой коже, к сбитым костяшкам, к перемазанным в грязи и крови лицу запомнит навсегда. И в тот момент, когда тёплое тело Сонхуна прижалось к его собственному в попытках согреть и успокоить бьющуюся в страшной агонии душу, Рики не мог до конца расслабиться и забыться.       Использовать в этих целях Сонхуна он ни за что себе не позволит. Не так. Не в таком виде, даже если так — привычно и знакомо. Да и о чём тут говорить, разве у него вообще встанет после того, что произошло?       На сетчатке едким ядом отпечаталась самая жуткая картина в его жизни. Ни сексом не вытрахаешь, ни хлоркой не выжжешь — она останется самым уродливым шрамом в памяти, тем, который никак не уничтожить.       Из глаз так и не хлынули слёзы, но каждый чувствовал, что где-то внутри зарождается огромный солёный океан.

***

      Сонхуну не хотелось знать никаких подробностей. Коротких обрывков фраз, которые он ловил из новостей уже на следующий день, было более чем достаточно.

      «Тело молодого мужчины обнаружено в...»

      «Насильственная смерть...»

      «Расследование затрудняется из-за некоторых факторов...»

«Мы сделаем всё, что в наших силах...»

      Придумывая самые нелепые отговорки, он пытался избегать Конон, снижая количество проведённого вместе времени. Через два дня даже не пошёл в университет, впервые в жизни пропустив занятия, официально не идя на больничный. Точнее, нет. Он ведь уже сделал это после того, как его избили. Только тогда без отдыха было никак — всё-таки повреждения оказались серьёзными.       Теперь Сонхун боялся, что выдаст одним лишь взглядом все свои тайны.

      ***

      Спустя четыре дня молчания Сонхун пришёл к ней в гости. Чувство вины за жёсткий игнор давило с такой силой, что становилось трудно дышать. Он же не какой-то урод, чтобы вот так бросать подругу одну, правда?       Когда Сонхун наконец увидел её, стоя у входной двери в квартиру, то понял: что-то изменилось. Конон куталась в свитер брата, тот самый, любимый, всё ещё выглядя печальной и уставшей, но на дне её глаз больше не бушевало цунами, а плескалось тихое спокойное море.       — Так странно, — негромко говорила Конон, стуча ложкой по стенкам керамической кружки, пока размешивала кристаллики сахара. — Он просто... пропал. Перестал звонить. Писать. Будто... сквозь землю провалился.       В её голосе не слышалось сожаления или страха, а только удивление и облегчение, которое она словно не могла до конца прочувствовать.       Зверь больше не трогал её, не появлялся в поле зрения, но значит ли это, что он действительно исчез? Перед нападением хищник тоже замирает, прячась от своей потенциальной жертвы, но он всё ещё там, просто затаился где-то в высокой траве.       Сонхун молча кивнул, сжимая руки в кулаки, чтобы не дрожали.       — Может, у него какие-то дела?       — Может быть... — глядя в окно, согласилась Конон.       Больше к этой теме не возвращались.

***

      — Сегодня ночью она звала его во сне.       Рики глубоко затянулся, глядя куда-то вдаль. Туда, где всё ещё шумела жизнь. Туда, где люди продолжали заниматься своими делами, работали, отдыхали, тусовались, влюблялись.       Туда, куда ему уже путь был заказан.       Сонхун прижимался к его боку, словно всё время делал так. Хотя, по сути, на этом самом балконе между ними произошло столько всего, что эти неслучайные касания казались ему сущим пустяком. Стены и пол хранили память о самых грязных и постыдных моментах их отношений, которые даже окрестить одним словом всё никак не получалось.       — Это пройдёт, — прошептал Сонхун, забирая сигарету из длинных узловатых пальцев.       К сожалению, ни одна затяжка не помогала восстановить полную разруху внутри. Его тошнило, кусок в горло не лез, но когда они стояли вот так, вместе, на этом потрёпанном балконе, повидавшем очень многое, было всё же немного легче.       Дышать одним дымом и одной болью иногда помогает. Даже если всё ещё хочется кричать во всё горло о несправедливости этого мира.       Когда где-то неподалёку послышались звуки полицейской сирены, Рики вздрогнул, крепко вцепившись в плечо Сонхуна, и дёрнулся назад, пытаясь спрятаться за его спиной. Сам Сонхун замер, от неожиданности выронив всё ещё тлеющую сигарету. Огонёк блеснул в вечернем сумраке, потерявшись среди редких кучек серого снега на размякшей от недавнего дождя земле.       Опасность миновала.       Оценив ситуацию, Рики тактично прокашлялся, отведя взгляд в сторону, и нелепо улыбнулся, нервно засмеявшись. Сонхун, подхватив настроение, тоже хохотнул.       Но смеяться не хотелось никому.

***

      Прошла неделя.       Тишина вокруг исчезновения Чхве Ёнджуна становилась всё громче, всё зловещее. В новостях мелькали скупые, ничего не значащие сведения, но Конон никогда не была поклонницей политических сводок, особенно тех, что связаны с криминалом.       Первые дни она ловила себя на том, что инстинктивно вздрагивает от шума двигателя по вечерам и постоянно проверяет телефон, испытывая какую-то странную тревогу, смешанную с недоумением, но потихоньку они сменялись настороженным, почти странным спокойствием.       Всё закончилось? Неужели это правда всё? Я больше не нужна ему?       Он... он больше не хочет, чтобы я была с ним?       А если я теперь сломанная и не интересую его так, как раньше?       А если.... А если...

***

      Но потом Конон стала замечать мелочи. То, как Рики вздрагивал от громких звуков. Как он мог подолгу зависать в ванной, как долго мыл руки на кухне, словно пытаясь стереть кожу до мяса. То, как он смотрел в одну точку, зависая. И то, что Сонхун почти не смотрел ей в глаза, ведя себя слишком молчаливо, слишком себе несвойственно.       Все эти маленькие детали складывались в один пазл, в картину, которая получалась настолько чудовищной, что её сознание, и без того не единожды травмированное, отказывалось в это верить.       Ну нет. Нет. Не может этого быть.       Он ведь не имел в виду именно это, да? Рики бы не смог.       И Сонхун не смог, точно не Сонхун.       Они никогда не пойдут на такой жестокий шаг ради меня.       Нет. Нет. Нет. Нет. Нет.       

***

      На седьмой день Конон перебирала вещи в шкафу, потому что нужно было срочно чем-то занять руки, чтобы переключить тревожные мысли. Именно в этот самый момент, пока она сортировала немногочисленную одежду, перекладывая её с места на место, вдруг наткнулась на куртку Рики. Ту самую джинсовую ветровку с нашивками, в которой брат чаще всего уходил по своим рабочим делам. Сидя на полу в прихожей, Конон стала воспроизводить в памяти последние дни. Кажется, Рики даже не надевал её, по крайней мере, она не видела.       Конон взяла ветровку, расправляя её, проверяя карманы на наличие завалявшейся мелочи или сюрпризов в виде забытых zip-пакетиков, пока не почувствовала странный запах на джинсовой ткани. Нахмурившись, она внимательно осмотрела куртку, щупая её во всех местах, пока не наткнулась на маленькое тёмно-коричневое пятнышко на рукаве. И ещё на одно. И ещё. И ещё.       Всё сразу встало на свои места. Каждая мысль, врезавшаяся в её голову за недавнее время, каждая навязчивая идея сложилась в одну цельную картину. Отстранённость Рики, ссадины на его руках, которые она просто старалась списать на работу, как и всегда, его глаза, такие пустые и безжизненные. Нервозность Сонхуна, постоянные попытки отвлечь её, поговорить о чём-то другом, неважном, его дрожащие руки.       «Он больше тебя не тронет, хорошо? Я тебе обещаю».       Слова, брошенные Рики в сердцах во время её истерики после Ёнджуновой пытки, явно запланированной заранее, вдруг обрели жуткий смысл.       Конон, не думая, пошла прямо в его комнату. Ноги сами несли её по скрипящим половицам, разрывая тишину их квартиры.       Ей нужны ответы. Согласие. Отказ. Всё, что угодно.       Она просто хотела знать.       Дверь в комнату поддалась легко, не была закрыта изнутри. Рики сидел на футоне, уставившись в стену. Не спал. На самом деле, он почти не спал с той самой ночи. Лишь бы не видеть во сне чудовищные образы, которые не давали спокойно дышать.       Рики не обернулся, услышав лёгкие шаги. Словно знал, что она придёт. Конон застыла в дверном проёме, дрожа всем телом, с курткой, перепачканной в крови, и смотрела на брата, не веря.       — Это ты, — прошептала она. — Ты.       Рики медленно повернул голову в её сторону, потом посмотрел на свои руки. На свои чистые руки, стёртые до мозолей от постоянных попыток отмыть фантомную кровь.       — Ёнджун, — его имя прозвучало, словно выстрел. — Это... это был ты?       Повисшая тишина легла на плечи обоих свинцовой тяжестью. Рики смотрел на Конон, и каждая секунда его молчания казалась страшнее любого признания.       Пока он наконец не кивнул.       Конон почувствовала, как пол уходит из-под ног, поэтому схватилась за дверной косяк, чтобы не упасть. Голова закружилась, перед глазами замелькали цветные блики. Она зажмурилась, с силой сжимая ладони в кулаки и пытаясь подавить рвущийся наружу крик.       Внутри не осталось ничего, кроме всепоглощающей боли.       Издав сдавленный звук, Конон сделала несколько шагов вперёд и рухнула перед Рики на колени, схватив его за ноги, чтобы прижаться лицом к его коленям. Её тело, нежное, крошечное, затряслось от беззвучных рыданий. Истерика накрывала огромной волной, медленной, но верной.       — Зачем?! — вырвалось из дрожащих искусанных губ. — Зачем ты это сделал? За что, Рики?! Зачем ты убил его?! Рики, нет... Нет...       Рики опустился на пол перед сестрой, крепко обнял её и прижал к своей груди. В руках совсем не осталось силы, но он пытался. Он правда пытался.       — Я должен был, я должен был, нуна, — путаясь ладонью в её растрёпанных волосах, немытых уже несколько дней, Рики прижался щекой к макушке Конон. — Ради тебя, нуна. Ради Сонхуна. Ради нас всех, понимаешь? Я ведь пообещал тебе.       «Он больше тебя не тронет, хорошо? Я тебе обещаю».       «Он больше тебя не тронет, хорошо?».       «Я тебе обещаю».       — Но они... тебя же найдут. Что мы будем делать?       Конон плакала и задыхалась, вцепившись в его футболку, чувствуя, как её мир, едва начавший восстанавливаться, снова крошится, превращаясь в труху.       — Ничего не случится, — Рики сказал это с такой непоколебимой уверенностью, что у неё побежали мурашки по коже. — Я всё предусмотрел.       — А... а Сонхун? Он знал?       Рики закрыл глаза на мгновение, шумно выдохнув.       — Он был с тобой весь день. Чтобы ты была как можно дальше.       Страшное откровение окончательно добило её.       Не только Рики. И Сонхун. Они оба.       Они сделали это ради неё.       — Но я не просила тебя об этом! — оттолкнув Рики от себя, закричала Конон, отползая назад. Голые коленки, не скрытые тканью штанов, прочертили по полу. — Я не просила убивать ради меня! Ты... ты убил его. И Сонхун... Господи...       Конон смотрела на Рики, на его лицо, искажённое болью, и не видела своего родного младшего брата. Прямо перед ней словно сидел незнакомец. Не тот мальчишка, которого она поклялась защищать всю оставшуюся жизнь. Не тот малыш, которого она обнимала по ночам, спасая от отцовского гнева и кошмарных снов.       Рики сидел на полу перед ней, не двигаясь, и просто принимал каждое хлёсткое слово, не пытаясь оправдаться. В этом не было никакого смысла.       — Он был нашей опухолью, нуна, — постучав по груди слева, там, где еле-еле билось сердце, начал Рики. — Рак не лечат разговорами. Его вырезают. Чтобы спасти жизнь.       — Нет! — закричала Конон, давясь потоком слёз. — Нет! Ты убил его. Ты убил его! Убил! И ты... ты сделал это из-за меня. Просто потому что он сделал мне больно, да? Но я же в порядке! Я здесь, со мной всё хорошо и...       Договорить Конон не смогла. Она разрыдалась ещё сильнее и закрыла лицо руками, качаясь из стороны в сторону. Из её губ вылетали то прерывистые стоны, то сдавленные всхлипы, то редкие, почти безумные смешки. Вся тяжесть осознания произошедшего обрушилась на неё, раздавливая своим неподъёмным весом.       Рики подполз ближе и, игнорируя всё вокруг, просто обнял её снова, накрепко прижимая к собственной груди, пока Конон билась в истерике, выкрикивая несвязные, сложно разбираемые обвинения и проклятия. Она уткнулась в его плечо, глотая солёные слёзы, стуча ослабшими кулаками по его спине и лопаткам, пока Рики держал её в своих руках, укачивая, словно маленькую, и шептал что-то глупое, прямо как детстве, когда они вместе прятались в одной кровати от ссор родителей.       На холодном полу тёмной комнаты рыдали два одиноких, брошенных ребёнка. Оставшись без поддержки взрослых, одни в этом безжалостном мире, они были обречены нести тяжкий груз собственных ошибок и расплачиваться за их последствия.       — Тихо-тихо, всё кончено, — шептал Рики, целуя её в щёку, в макушку, в плечо, скрытое под мягкой тканью свитера, его свитера. — Ты в безопасности. Это всё, что важно.       Конон всё ещё плакала, обмякнув безвольной тряпичной куклой в его руках. Она понимала, что Рики правда нисколько не сожалеет о содеянном и наверняка бы сделал это снова, чтобы уберечь её.       «Всё, что важно».       За окном выл резкий ветер. Голая ветка стучала по стеклу, словно отбивая похоронный марш. Конон слушала этот повторяющийся звук, улавливая и ритм биения сердца брата под собственным ухом. Рики сжимал её крепко, почти до боли, словно пытаясь защитить не только от всего мира за пределами квартиры, но и от самого себя. От того, кем он стал ради неё.       И ветер, этот скорбный вой за окном, не обещал ничего, кроме завтра, которое принесёт с собой только боль, не зашлифованную фальшивым «всё будет хорошо».

***

      Поначалу казалось, что всё начинает налаживаться.       Дни сменяли друг друга. Шум вокруг смерти Ёнджуна поутих, сменившись другими, более свежими новостями.       Близился декабрь.       Конон потихоньку пыталась возвращаться к жизни, Сонхун учился снова без страха смотреть ей в глаза, а Рики старался не вздрагивать от любого громкого звука. Но трещина внутри него расползалась с ужасающей скоростью, проявлялась даже в самых, казалось бы, мелочах.       Рики замирал, когда слышал на улице знакомый низкий гул двигателя, хотя подобных внедорожников в городе были тысячи. Он избегал тёмных переулков, делая длинные крюки только по более-менее освещённым проспектам. Иногда смотрел на свои руки, всё ещё видя на них едкие пятна крови, и долго-долго тёр их с мылом в ванной под горячей водой, пока кожа не краснела настолько, что появлялись ожоги. А ещё он перестал нормально спать: часами Рики лежал с закрытыми глазами, но каждый раз, проваливаясь в беспокойный сон, он всё равно просыпался в холодном поту, с надрывным криком и тут же бежал в комнату сестры, чтобы убедиться, что она там.       Забота стала превращаться в паранойю. Рики мог названивать Конон десять раз за день, требуя сказать где она, с кем и когда вернётся, а если та долго не брала трубку или не отвечала, то у него начиналась паника, граничащая с истерикой.       Теперь Рики видел угрозу везде, в любом незнакомом человеке, который находится рядом с сестрой. Даже если это один из её одногруппников, даже в какой-то знакомой с потока. Каждый брошенный в сторону Конон взгляд был равен преступлению.       Конон терпела. Пыталась терпеть. Поначалу. Она прекрасно понимала, через что пришлось пройти Рики, чтобы освободить её, но с каждым днём ситуация становилась только хуже.

***

      — Я просто пытаюсь защитить тебя!       — От кого? Он мёртв, Рики! Мёртв! Его больше нет!       Они ругались ещё чаще; каждая ссора была наполнена взаимными упрёками и волнами боли, которая выливалась через край, затапливая всё вокруг солёной водой.       Конон кричала эти слова Рики в лицо, и он отшатывался от них, словно от удара. В этот момент в его глазах вспыхивал свирепый ураган, из-за чего она тут же приходила себя, потому что становилось стыдно.       Сонхун наблюдал за всем этим со стороны, чувствуя, как беспомощность наступает на горло, перекрывая кислород. Он всегда был связующим звеном между Рики и Конон, неким наблюдателем и хранителем чужих тайн, которые стали и его собственными, но теперь всё изменилось настолько, что он не знал, как поступить правильно.       Нет ничего мучительнее, чем видеть, как твой близкий человек разрушается изнутри, и не понимать, как помочь ему. Всё, что Сонхун мог сделать для Рики, — стараться оставаться с ним каждую ночь, обнимая дрожащее тело, прижимать его к своей груди и шептать что-то несвязное, пока тот не успокоится, но этого было мало. Так ничтожно мало.       Спокойствие, похороненное под грузом произошедшего, ушло в небытие, растворившись в ночном небе. И даже тихие холодные звёзды, сияющие где-то далеко-далеко, были молчаливее, чем обычно.

***

      Однажды Рики позвонили с номера, который не был записан в телефонной книге, однако цифры показались ему знакомыми. И не зря.       — Рики, — голос по ту сторону принадлежал одному из старых приятелей. Не по жизни, а по работе. Одному из давних «коллег» Ёнджуна, с которым тот, вроде бы, связи когда-то оборвал. — Дела плохи. Район хорошо прикормленный, а хозяина больше нет. Без присмотра оставлять нельзя. Понимаешь, да?       Сжав телефон в руке, Рики уставился в окно, смотря на обнажённое старое дерево, чья ветка постоянно стучала по стеклу, и чувствовал, как реальность начинает плыть цветастыми бликами.       Это был не просто вопрос. Нечто большее.       Конечно же, Рики был наслышан обо всём. Когда смерть Ёнджуна наконец вскрылась, первые несколько дней царил настоящий хаос: новость разлетелась мгновенно по всей округе, потому что непобедимый Чхве Ёнджун, с которым многие боялись соперничать, всё-таки оказался не таким уж и непобедимым. Мимо чужих голодных глаз это не могло пройти.       Как выразился Субин, тот самый «бывший коллега», район, в котором царствовал Ёнджун, — хорошо прикормленный. Сама территория была удобной для размещения любого рода заведений, особенно тех, что не ведут прямой налоговой учёт и проходят регистрацию как бары или ночные клубы, в которых и творился весь беспредел. Не мудрено, что на неё стали претендовать те, у кого раньше не хватало смелости, но сейчас было слишком много наглости. Мелкие группировки, которые Ёнджун всегда держал в своих крепких руках, не позволяя разбойничать, устраивали стычки между собой, воюя за точки сбыта, за клиентуру, за подконтрольные улицы, желая урвать свой лакомый кусок.       Выстроенная за долгие годы система продолжала жить, но теперь она требовала нового человека у руля.       Рики ничего не ответил, хмыкнул тихое «понял» и просто сбросил. Из своей спальни он вышел в гостиную белее бумаги. Сидящие на диване Сонхун и Конон, до этого тихонько переговаривающиеся, замокли при его появлении.       — Кто тебе звонил? — тихо спросила Конон, уловив состояние брата.       — Никто, — фыркнул Рики, накидывая старую дублёнку. Ту джинсовую ветровку он сжёг пару дней назад. — Буду поздно.       Когда он ушёл, хлопнув дверью, Конон и Сонхун какое-то время смотрели в тёмную прихожую, словно ожидая, что тот передумает и вернётся обратно как можно скорее.       Вернулся Рики только под утро.

      ***

      Расплата приходила не в виде наручников, натирающих запястья, не в виде тюремной решётки, угнетающей только одним своим видом. Она отражалась в каждой бессонной ночи, в бешено бьющемся сердце, в панике, сковывающей всё тело, в отношениях с Конон, которые ухудшались очень стремительно, в молчаливой пропасти между ним и Сонхуном.       Рики угробил всё своими же руками. Всё, к чему прикасался.       Даже Ёнджуна. Он убил его, но тот оказался сильнее, даже подохнув самой нелепой и скотской смертью, корчась в мучительной агонии в его ногах, как побитая псина. Даже так чёртов Ёнджун отнял его покой. Тот самый мнимый, которым Рики пытался склеить свою и без того разваливающуюся жизнь. И после смерти, которую Ёнджун заслужил, годами управляя Рики, перестраивая его под себя, переламывая его характер, чтобы слепить из потерянного мальчика идеальное орудие, всё ещё продолжал отравлять его изнутри прямиком из ада.       В ту судную ночь, стоя над содрогающимся в предсмертных судорогах босса, Рики понимал, что цена за спасение и свободу сестры будет слишком высокой, но сложно оценивать что-то рационально, когда на кону стоит безопасность самых близких людей, когда ты видишь потухшие глаза родных, осознавая, что всё это случилось из-за тебя. Даже если так выпали карты, даже если судьба-злодейка распорядилась именно таким образом. Спорить с ней бесполезно.       Это была всего лишь первая ласточка. Предупреждение. Осторожное, настойчивое, но почти ласковое, дающее иллюзию выбора. Выбора настолько трудного, что становилось тошно.

      ***

      Пытаться отгородиться от всего происходящего вокруг было невозможно. Система, в которой Рики существовал столько лет, став её неотъемлемой частью, не прощала ни молчания, ни тотального игнорирования.       Особенно, когда в войну вдруг вступает крупный игрок. Такой, с которым можно побороться за главное место под солнцем чуть раньше. Сейчас шансы на победу были даже не равны нулю — они болтались где-то на уровне городской канализации, перегнивая там вместе с людскими экскрементами.       Рики всегда знал, что японцы — народ весьма прагматичный и жестокий, потому что и сам, как минимум, был японцем, поэтому слушок о том, что якудза, до этого относительно мирно налаживающие бизнес на своей отдалённой территории, нацелились на бывшие земли Ёнджуна, словно всю жизнь только этого и ждали, подкосил его. И пока местные гопники грызлись друг с другом за любой приглянувшийся закоулок, японцы действовали методично: устроив несколько показательных порок, они убрали самых шумных авторитетов, охладив пыл остальных бунтующих. После этого переманивать на свою сторону некогда защищающих интересы бывшего хозяина стало куда проще. Кого-то вербовали деньгами, кого-то затаскивали под своё железное крыло запугиваниями.       Получить связи, явки и пароли особого труда не составило.       — Ты же понимаешь, что они будут искать тебя? — размыто говорил Бомгю по телефону. Ему повезло выйти почти сухим из воды, потому что район его работы охватывал лишь ближайшие университеты. По сути, он был обычной мелкой сошкой, хоть и знал слишком много людей. Принести много пользы точно бы не смог, тем более в постоянно почти маниакальном желании чем-то ширнуться.       С приходом японцев атмосфера изменилась. Если Чхве Ёнджун был хищником-одиночкой, выстраивая свою империю самостоятельно, пользуясь людским ресурсом в свою пользу, то они были настоящей стаей. Безжалостной, расчётливой, непредсказуемой и более опасной.       — Ты им нужен.       Рики прекрасно понимал, но никогда и подумать не мог, что, будучи правой рукой Ёнджуна, когда-то станет главным интересом якудза. Он знал всю нужную информацию: поставщиков, адреса, важных клиентов и действующие схемы откатов, поэтому был незаменим.       Принять эту мысль было нереально сложно, и Рики пытался сопротивляться, но давление нарастало. Если поначалу это были просто звонки, редкие сообщения с угрозами, которые легко улавливались между строк, то вскоре ставки возросли: Конон рассказала, как какой-то мужчина в брючном костюме неотрывно смотрит на неё в кафе. В другой раз под дверь их квартиры подкинули дохлую крысу, а потом Сонхун позвонил среди бела дня, тревожно сообщив, что за ним шли какие-то парни прям от самого университета до дома.       Складывая все детальки в единый пазл, Рики начинал сдаваться.       Ему не предлагали выбор. У него изначально его не было.

***

      Бессонница стала его лучшей подругой. Пока Сонхун тихо сопел, приобнимая подушку, которую Рики любезно предоставил тому вместо себя, сам он сидел на бортике ванны, крутя в руках инсулиновый шприц. Когда-то их использовала мать, болевшая диабетом. Почему-то ни он, ни Конон не решились выбросить.       Кто бы знал, что когда-то они пригодятся для подобных целей? Мог ли сам Рики подумать, что однажды решит попробовать то, чем раньше только барыжил? Настал тот момент, когда постоянная внутренняя паника не заглушалась ни алкоголем, ни травкой. А спать ночью и хоть как-то функционировать днём всё-таки хотелось.       Рики достал из кармана домашних штанов маленький zip-пакетик с серовато-коричневым порошком. Высыпав немного в заранее подготовленную чайную ложку, он набрал в неё пару капель мутной воды из подтекающего крана. Пофиг. Главное, чтобы растворилось.       Острым кончиком иглы Рики осторожно размешал получившуюся грязную кашицу. Частицы порошка неохотно растворялись, оставляя осадок на дне ложки. Бомгю сказал, что вещь годная. Судорожно сглотнув комок в горле, Рики попытался ухватиться за последнюю надежду, но та улетучилась куда-то далеко, сгорая в пламени зажигалки, к которой он поднёс ложку, наблюдая за тем, как едва заметно шипит вода, как лопаются пузырьки, пока сероватая жидкость не стала чуть более прозрачной.       «Возьми с собой ватные диски или просто кусок ваты, чтоб более, э-э-э, стерильно, короче. Без пыли и того, что не растворится...»       Именно так передал Бомгю, в этих делах давно бывалый. Рики положил ватку в ложку, прижав к нему кончик иглы, и медленно оттянул поршень, втягивая получившуюся жидкость в шприц с хирургической точностью. Постучав по пластиковому корпусу, он выпустил лишний воздух.       — Вот и всё, — прошептал Рики в пустоту.       Закатав рукав потёртого худи, Рики осмотрел свою руку. Вены на локтевом сгибе были тонкими и не такими заметными, но он знал, как надо. Многие бывалые, употреблявшие героин или мет, советовали похлопать по коже, чтобы вены проступили чётче, но так делали те, у кого под рукой не нашлось жгута. Более сообразительные поступали оригинально. Даже Рики. Обвязав предплечье шнурком от кроссовка, он затянул его чуть выше локтя, отмечая, как вены стали более заметными.       Сердце билось быстро, но смерти Рики не боялся, потому что Костлявая и так постоянно бродила где-то рядом, оставляя своё мёртвое дыхание на затылке.       Это был страх первого шага, после которого пути назад уже точно не будет.       Рики поднёс иглу к коже. Ту самую, которую когда-то давно мать использовала для того, чтобы спасать свою жизнь. Теперь он собирался использовать его для целей абсолютно обратных.       Колебался Рики лишь несколько секунд, смиряясь и принимая. Потом, собрав всю свою решимость, вонзил иглу в кожу — лёгкий укол почти не ощущался, померкнув на фоне того душевного раздрая, который всё глубже утягивал его в пучины страдания. Рики осторожно потянул поршень на себя, и в шприце блеснула капля крови, смешиваясь с грязной мутью. Ослабив шнурок, он медленно надавил на поршень, прикрывая глаза.       Сначала не было никакой реакции, но уже спустя пару жалких мгновений появилось странное покалывание, поползшее вверх по руке холодной волной, а потом... тепло. Приятное, не резкое, а плавное, как мелководная река. И вся боль, которая душила долгое время, тут же отступила, будто её никогда и не было. Тяжесть окутала конечности, разливаясь по всему телу. Напряжённые мышцы расслабились, но веки стали такими неподъёмными, что хотелось закрыть глаза. Желательно, навсегда.       Выдернув иглу, Рики, не сильно надавливая, зажал место укола большим пальцем. Использованный шприц упал на кафельный пол, покатившись в сторону унитаза. Вставать сил и желания не было, но его тело, словно бумажная кукла, сползло с ванны и упёрлось в стену. Голова грузно опустилась на грудь, подбородок уткнулся к острую ключицу.       В один миг всё вокруг потускнело, стало таким неважным, будто Рики опустился на дно океана, а весь пугающий до чёртиков реальный мир остался где-то высоко, над водной гладью. Ход мыслей замедлился, оставляя после себя только долгожданную пустоту. И совсем никакой радости, о которой говорил Бомгю. Просто отсутствие явного мучения. Дышать стало легче, но не от того, что в лёгких прибавилось воздуха, а потому что просто стало всё равно.       Рики уже не хотел спать, не хотел бодрствовать — ему хотелось просто быть.       Погружаясь в вязкое небытие, проникая в до этого неизвестные плоскости реальности, Рики чувствовал, как его заливает сладкое оцепенение. Держать глаза открытыми было слишком сложно, поэтому он позволил им закрыться, блаженно выдыхая.       Наконец-то.       Тишина.       

***

      — Я не хочу есть, — прохрипел Рики, почти с ненавистью глядя в тарелку с подогретым рисом. Тот весь слипся, образуя непонятное нечто, и не вызывал ни грамма аппетита.       — Но ты ничего не ел сегодня, — Конон подвинула тарелку обратно, глядя своими большими уставшими глазами. Она пыталась держаться, очень сильно пыталась, но вид брата, осунувшегося и абсолютно потерянного, сводил её с ума. — Пожалуйста, поешь.       Сжимая деревянные палочки, Рики отвёл взгляд в сторону и посмотрел в окно. Руки страшно дрожали, успокоиться никак не получалось. При виде ужина, приготовленного сестрой, его желудок болезненно скручивался, а от одной мысли о еде, любой еде, к горлу подкатывала тошнота.       Рики чувствовал, как тело начинает требовать ещё.       — Мне нужно...       Хотелось сбежать от этого странного состояния, от беспокойного взгляда Конон, от самого себя, поэтому он вскочил, с противным скрипом отодвинув стул назад.       — Куда ты? — обеспокоенно спросила Конон, вздрогнув.       — Мне надо... надо в туалет, — пробормотал Рики, двигаясь к выходу из кухни. Ноги стали ватными, не слушались, в висках колотило.       Добравшись до ванной, Рики закрылся изнутри, щёлкнув ржавым шпингалетом, и съехал по стене вниз, шлёпаясь на кафель. Овеянные тремором ладони потянулись к шее, сдавливая её, чтобы почувствовать власть над собственным телом, но оно продолжало казаться чужеродным: каждая кость, каждая мышцы ныла, превращаясь в бесформенное желе. Лоб покрылся липкими каплями пота, а кожа зудела так, словно под ней ползали муравьи.       Бомгю предупреждал, но Рики и сам знал: надвигался жуткий отходняк.       Его знобило, но одновременно бросало в жар. Мир вокруг казался слишком ярким, слишком громким, слишком настоящим. Обнимая колени, Рики пытался сжаться в комок, чтобы спрятаться от всего, что его окружало.       Жаль, что от себя так не спрячешься.       «Я не хочу. Не хочу быть таким. Я не хочу этого. Это же конец, да? Всё начинается и заканчивается вот так...»       Место от двух уколов на предплечье чесалось, но это был маленький, совсем незначительный дискомфорт на фоне общего состояния.       Худшее будет впереди.       Но внезапно сквозь ядовитую пелену мучений в мыслях Рики всплыл образ Сонхуна. Улыбчивого, нежного и сонного по утрам, в помятой хлопковой футболке и широких спортивках, мирно спящего на его футоне вчера утром. Той ночью уснуть Рики так и не смог, поэтому просто лежал рядом, слушая размеренное дыхание Сонхуна, почти невесомо гладя его мягкие волосы.       Сегодня Сонхуна не было. Он уехал к родителям, потому что давно к ним не ездил, потому что он хороший и послушный сын, потому что у него вообще были родители, и мама, и папа, которые всегда ждали его дома.       — Сонхун... — еле слышно прошептал Рики, прижимаясь мокрым лбом к коленям. Ухватившись за знакомый образ, он пытался представить его здесь, рядом. Его тёплую ладонь, ласково поглаживающую покатые плечи, тихий голос, приятный запах...       Если бы Сонхун был здесь, то всё было бы иначе. Наверное. Может быть, Рики не сидел бы на холодном кафеле, переживая отвратительную ломку. Он попробовал держаться хотя бы ради него. Но чем больше Рики старался, тем сильнее светлый образ растворялся, искажаясь и покрываясь чёрными пятнами.       Чёрт. Чёрт. Чёрт. Чёрт. Чёрт.       Он не заслуживал его. Не заслуживал Пак Сонхуна, его внимания и бесконечной доброты, потому что сам был мерзким и отвратительным человеком со сломанной психикой. Всё глубже погружаясь в эту вязкую пучину, Рики понимал, что Сонхун никогда не должен об этом узнать.       Рики гнил изнутри. Он и так чувствовал себя живым трупом, который всё ещё почему-то дышит, хотя уже начал разлагаться.       Мир вокруг продолжал вращаться, словно бешеная карусель, хотя он сидел неподвижно, прижимаясь спиной к стене. Перед глазами плясали мушки, голова болела, тело одеревенело. И Рики сам сделал это, сам пересёк ту черту, которую столько лет грамотно обходил стороной, выступая в качестве молчаливого наблюдателя чужого падения. Теперь он сам сорвался в бездну, не успев ухватиться за выступ, чтобы удержать себя на ногах.       Как бы Сонхун смотрел на него? С ненавистью? С разочарованием? Со злостью? С отвращением?       Только одна мысль об этом пронзала его раненное сердце.       Рики прижал ладони к ушам, пытаясь заглушить противный звон, и с силой прикусил губы, сдерживая рвущийся наружу крик.       Нет. Нет. Нет.       Нужно скрыть это. Во что бы то ни стало.       Пусть Сонхун никогда не узнает, какой ужасный монстр прячется за пластиковой маской, дешёвым клеем прилепленной на лицо Рики. Пусть он спокойно спит в своей детской комнате в родительском доме, в тепле и безопасности. Может, было бы куда лучше, если бы Сонхун больше никогда не переступал порог этой проклятой квартиры, чтобы вообще забыл о нём, живя своей жизнью? Эта мысль, маячащая где-то на краю воспалённого сознания, вместо утешения приносила только горькое отчаяние.       Как можно отпустить кого-то настолько важного, нужного, того, кто является единственным проблеском хрупкой надежды среди нескончаемой обжигающей боли? И как можно снова коснуться его руки, не боясь осквернить?

***

      Петля затягивалась всё туже.       Конон медленно угасала, но всё равно ухаживала за Рики, чуть ни с ложечки кормила, а Сонхун буквально таял на глазах, пытаясь оказывать любую помощь, даря поддержку, которой, боже, блять, было слишком мало.       Одной ночью, в редкий момент шаткой трезвости, Рики вдруг осенило.       Выбора у него нет. Точнее, его никогда и не было. Он всегда оставался разменной монетой что в руках Ёнджуна, что в руках якудза — нелицеприятная, но самая настоящая правда. Его жизнь никогда ничего не стоила, но жизнь сестры... жизнь Сонхуна.       За это всё ещё можно было бороться.

***

      — Блять... Давай. Ну же.       Хриплый шёпот отталкивался от стен ванной. Рики сидел на коленях, крепко сжимая ободок унитаза одной рукой, а пальцы второй засовывал себе в рот, нажимая на корень языка, чтобы вызвать рвоту. Он снова ничего не ел сегодня. Не хотелось, кусок в горло не лез, поэтому горькая желчь и кислая слюна вырвались наружу, обжигая страдающий пищевод. Задыхаясь, Рики кашлял, но не останавливался, пока не убедился, что желудок абсолютно пуст.       Нужно было очиститься, хотя бы немного. Хотя бы физически. Выблевать страх, сплёвывая направленную на себя ненависть в канализационный сток.       Прохладная вода немного привела в чувства, но отражение в запотевшем, потрескавшемся по бокам зеркале всё ещё оставалось жутким: осунувшееся серое лицо, залёгшие под глазами тёмные круги, красные белки — пустая оболочка, некогда похожая на человека.       Ладони, всё ещё немного дрожащие, схватились за отросшие сальные волосы, чтобы потянуть, чтобы вырвать себя обратно в суровую реальность, пока остатки подчинённой героину воли не затерялись среди наркотического тумана.       Последний шаг всегда страшен. Особенно, если шагаешь наугад в тёмную пропасть, заранее зная, что разобьёшься.

***

             Говорят перед смертью не надышишься, но прямо сейчас Рики не чувствовал никакого отчаянного желания выйти на балкон или схватиться за ингалятор. Во-первых, тогда придётся накидывать что-то на плечи и куда-то идти, противно скрипя половицами. Во-вторых, ингалятора у него при себе всё равно не было.       В руках — только телефон и заветный номер. И никаких сомнений.       — Надо же, сам позвонил. Умно с твоей стороны, Нишимура.       — Я готов работать с вами, Юдай-сан, — на удивление, даже голос не дрожал. — Но у меня есть условие.       На том конце повисла заинтересованная пауза, прежде чем мужчина ответил:       — Я слушаю.       Рики до боли прикусил нижнюю губу, наконец взяв себя в руки.       — Вы забываете про мою сестру. И про её друга, — твёрдо сказал он, глядя в иссиня-чёрное небо, на котором не мерцало ни единой звёздочки. — Их это не касается. Никто из ваших к ним не подходит. Они не существуют.       — Серьёзное условие, Нишимура, — не без иронии протянул Юдай. — Учитывая твоё довольно шаткое положение... и тот небольшой беспорядок, который ты навёл недавно.       В словах якудза сквозил колючий лёд. Рики уловил тонкий намёк. Конечно же, Юдай не мог не знать об убийстве Ёнджуна. И если для приближённых покойного босса понять, кто это сделал, было, может, не так просто, то для человека со стороны, который долгое время, словно стервятник, вился над ними, это оказалось проще простого.       Как забавно. Из ценного кадра, важного актива самого Чхве Ёнджуна, Рики превратился в потенциального врага, на которого открыли охоту, запугивая самых близких людей, нисколько не причастных к этому страшному преступному миру, а теперь он ведёт переговоры с якудза? Для них Рики теперь был не просто рядовой правой рукой, а той самой, что отрубила драконью голову. И якудза, конечно, собирались эту золотую руку себе прибрать.       Собеседование прямиком в сам ад. Добро пожаловать.       Самым интересным было то, что Юдай даже не скрывал, что Рики сам вырыл себе эту яму и провалился в неё, встречаясь лицом к лицу с последствиями своего выбора. Можно ли сказать, что тот был верным? Стоила ли эта смерть того, что он имеет сейчас? Свободна ли Конон, его старшая сестра, по-настоящему, или это всё лишь мнимая уверенность в и без того хрупком завтра?       Однако сейчас не время для рефлексии.       — Я понимаю своё положение, — ответил Рики, сжав ладонь в кулак. Обломанные ногти впились во внутреннюю сторону ладони. — Именно потому что моё положение шатко, а этот беспорядок навёл я сам, вы и заинтересованы, — дальше слова лились из его рта, словно цунами. Всё равно терять... по сути, нечего. — Вы получаете меня и всё, что я могу вам дать. Но забываете про них.       Юдай хмыкнул. Этот звук заставил Рики напрячься сильнее, в ожидании грубого отказа. Он знал, что его требование было слишком наглым, учитывая, что он уже и так висел у якудза на крючке, но Конон и Сонхун были теми, кто всё ещё имел значение. Только на них и держались последние крохи его человечности.       — А у тебя есть что предложить, Нишимура? Ну, кроме того, что ты подарил нам свободное место, — Юдай сделал акцент на слове «подарил» и усмехнулся.       Рики чувствовал, как дрожат ноги. Его явно испытывали, проверяя на прочность, словно им было недостаточно того, что он и так сделал.       — Я могу вам подарить не только место, Юдай-сан, — от этой предельной вежливости у него свело челюсть. — Я могу подарить вам всю империю Чхве Ёнджуна. Всё, что ещё осталось. Те детали, которые он никогда не доверил бы никому, кроме меня.       Наступила более долгая пауза. Сердце в груди Рики колотилось бешено, отбивая такт похоронного марша, но страх больше не сковывал тело. Сейчас он был настроен серьёзно, как никогда раньше.       — Интересно. Очень интересно, Нишимура. Но почему ты так уверен, что сможешь работать на нас, когда сейчас ты, м-м-м... — Юдай замолчал, подбирая подходящее слово. — Не в самом лучшем состоянии. До меня дошли вести от одного прелестного человека.       Чёртов Бомгю. Крыса.       Рики невесело усмехнулся, вытирая пот с лица дрожащей ладонью. Тремор. Снова.       — Я не собираюсь давать вам повод для сомнений, — твёрдо сказал он. — Я ведь, ну, знаете... убил его. У вас нет причин не доверять мне в этом вопросе. А моё состояние... — запнувшись, Рики облизал пересохшие губы. Нещадно хотелось пить. — Это моя проблема. Вашей она не станет. Я справлюсь.       На той стороне провода послышалась японская речь, которую Рики не слышал слишком давно.       — Думаю, мы можем это обсудить. Завтра. И ещё, Нишимура... — Юдай заговорил чуть тише. В его и без того низком голосе ощущалось зловещее предупреждение, от которого по спине вниз побежал холодок, заставший Рики дёрнуться. — Надеюсь, ты понимаешь, какой груз взял на себя, верно? Безопасность твоей сестрёнки и того мальчишки зависит от твоего повиновения. Оступишься — будешь нести ответственность за то, что с ними может случится. Понял?       — Понял.       После этого слова звонок тут же оборвался, оставив после себя долгие гудки. Рики опустил телефон, и тот выпал из его ослабевших пальцев, глухо стукнувшись об пол. Сам он завалился на футон и с силой закрыл глаза до бликов под потяжелевшими веками. Всё тело вмиг пробрало ледяной дрожью.       Он сделал это. Правда сделал.       Сделка с дьяволом заключена. Рики продал ему свою душу.       — Вы будете жить, — в пустоту комнаты прошептал он, глядя в потолок. — Вы будете жить. Жить.       Эта мысль была единственным тусклым светом, маленьким светлячком в наступающей во всех сторон непроглядной тьме, но он был таким далёким, таким холодным, что даже почти не согревал насмерть промёрзшее сердце. Лишь отголосок прошлой, утраченной жизни, самым важным обещанием, за которое пришлось заплатить огромную цену.       И этот ведь даже ещё не конец. Только первый взнос.       Рики шумно выдохнул, тихо рассмеявшись. Нервы шалили, всё его естество бунтовало против сказанного несколькими минутами ранее, противясь, но точка невозврата уже пройдена.       — Но вы будете жить. Пожалуйста, живите.

***

      Ночь была неестественно тихой. Казалось, будто вся окраина Сеула, вечно шумная, затаилась в ожидании чего-то плохого.       Всё циклично: Рики снова стоял на балконе и курил, рассматривая далёкие огни города. Сегодня он был трезв. Впервые за несколько долгих тягучих дней. Абсолютно, кристально трезв, но эта ясность в голове была куда больнее, потому что обнажала все кровоточащие раны, не скрывая ни одного мерзкого шрама и расковырянной ссадины.       Рики знал, что это последний день здесь. Завтра его здесь уже не будет, завтра он уже не вернётся домой. Хотелось запомнить всё в деталях, в самых мельчайших.       Дверь тихонько скрипнула, и на балкон вышел Сонхун. На нём был растянутый домашний серый свитер и широкие чёрные спортивки. Рики одолжил ему свои шмотки ещё тогда, когда Сонхун отлёживался в его комнате после драки с теми ублюдками, а после так уж и повелось, что, приходя к Нишимурам, он тут же снимал свою одежду и переодевался в ту, что носил тут во время проживания.       Вроде и мелочь, а душу всё равно грело.       Рики даже не повернулся. Он и так знал, что это Сонхун. Кто ещё мог выйти на холодину среди ночи?       — Не спится? — спросил Сонхун, прислонившись к перилам рядом.       — Не спится, — хрипло ответил Рики, выпуская струйку дыма в холодный воздух.       Так они молча стояли рядом, плечом к плечу, просто смотря куда-то перед собой. Напряжение чувствовали оба, но никто так и не решался начать разговор.       А есть ли смысл оттягивать неизбежное?       — Завтра я ухожу.       Сонхун замер. Рики почти физически ощутил, как напряглось его тело.       — К-куда? Почему?       Рики медленно обернулся. Его лицо, освещенное тусклым светом старой лампочки, было совсем серым, а глаза полны безграничной печали. Он видел взгляд Сонхуна, видел, как страх плещется ядовитой волной внутри него, обжигая.       Нет. Нельзя врать.       Рики не мог больше врать. Особенно сейчас, когда Сонхун смотрел на него вот так.       — Я должен, — твёрдо ответил он, пытаясь звучать более уверенно. — Я должен уйти. Это единственный способ. Чтобы вас оставили в покое, чтобы...       Договорить Рики не успел, потому что Сонхун бросился к нему, крепко обнимая за плечи. Рики сжал ладони в кулаки, делая шаг назад. К горлу снова подкатил липкий ком, вставая поперёк глотки.       — Подожди, — прошептал он почти беззвучно, глядя в перепуганное лицо напротив. От вида Сонхуна сердце обливалось кровью. — Я не могу позволить им дотронуться до тебя. Ни до тебя. Ни до нуны.       Сделав шаг вперёд, Сонхун снова попытался коснуться его, и на этот раз Рики не отошёл. Он остался на месте, позволяя взять свои дрожащие руки.       — Не уходи, — умоляюще произнёс Сонхун, сжимая ладони Рики в своих. — Мы справимся. Вместе. Что бы это ни было, мы справимся.       Но Рики покачал головой, грустно улыбаясь.       — Нет, на этот раз нет. На этот раз я должен справиться один. Чтобы вы были в безопасности. Чтобы ты мог жить спокойной жизнью.       Сонхун, не веря в то, что слышит, ещё крепче сжал его руки.       — Рики, что ты несёшь? К-куда ты уходишь? — его голос дрожал так сильно, а глаза вмиг увлажнились, засияв в блёклом свете уличного освещения. — Что происходит? Расскажи мне. Пожалуйста, расскажи.       Его слова были пропитаны настолько горьким отчаянием, что Рики уже даже начал жалеть, что не закинулся новой дозой. Самостоятельно справляться с раздирающими душу эмоциями он никогда не умел, никто не научил, поэтому прямо сейчас ему казалось, что ещё немного, и его захлестнёт мощной паникой.       Ради Сонхуна нужно было держаться. Осталось совсем немного.       Но Рики чувствовал, как с каждой секундой дышать становится всё сложнее.       — Сонхун, пожалуйста... ты не понимаешь, — прошептал он, смаргивая непрошенные слёзы. — Я иду туда, где больше не смогу причинить вам вред. И я никогда не вернусь.       — Н-но, н-нет, Рики, стой, — теряясь, Сонхун смотрел то по сторонам, будто пытался найти ответ где-то вокруг них, то снова на Рики, глотая наэлектризованный холодный воздух. — Ты не можешь просто взять и уйти. А... а как же Конон? Как же я? Как же... мы? Рики, ты не можешь бросить нас. Я могу... я же могу помочь? Скажи, чем я могу помочь.       Рики чувствовал, как всё внутри рвётся на части. Видеть Сонхуна таким, потерянным, расстроенным, убитым горем, было просто невыносимо.       — Ты уже помог. Больше, чем кто-либо. Ты был.. ты есть... — подойдя ещё ближе, Рики запнулся, подбирая те слова, которые никогда и никому не говорил раньше, а потом потянулся вперёд. Его пальцы, мозолистые, но всё ещё тёплые, осторожно прикоснулись к щеке Сонхуна. — Я знаю, что всё это неправильно, и так не должно быть, — продолжил он, большим пальцем поглаживая бледную кожу. — Но я не жалею. Ни о чём. Потому что... ты был единственным, кто остался со мной. И всё, что с тобой, было настоящим.       Сонхун смотрел прямо в глаза Рики, даже не замечая, как начал плакать. Его грудь содрогалась от беззвучных рыданий. Прикосновения Рики были неуверенными, немного боязливыми, но полными такого неподдельного благоговения, что перехватывало дыхание.       — Рики...       — Я не могу быть твоим будущим, Сонхун, — прервал он. — Я — твоё прошлое, которое должно исчезнуть. Я выбрал этот путь, и я не хочу, чтобы ты шёл рядом.       Сонхун понимал, что никакие слова уже не помогут. Всё было видно во взгляде Рики, на дне его тёмной радужки, в дрожащих пальцах, в усталом лице, но как же сильно Сонхуну хотелось закричать что-то в противовес, как хотелось запротестовать, упасть на пол и разрыдаться, словно маленький ребёнок.       Но он не мог.       — Нет, Рики... — руки Сонхуна ухватились за покатые плечи, словно он вот-вот не выдержит и свалится наземь. — Ты не уйдёшь. Я не позволю. Ты не можешь...       Вместо ответа Рики просто притянул его к себе и обнял так крепко, как никогда никого не обнимал. Сонхун обмяк в его руках, не в силах пошевелиться.       — Сонхун, знаешь... — снова замявшись, Рики тихо усмехнулся. — В ту ночь, когда ты пришёл ко мне и когда мы... это было не потому что я совсем двинулся. Это было потому что я... — в этот момент его голос сорвался на жалкий шёпот. — Потому что я люблю тебя. По-идиотски, невозможно, просто пиздец как сильно люблю.       Наконец-то сказал это.       Рики почувствовал, как дёрнулись плечи Сонхуна, и закрыл глаза.       Это последний раз. Последний раз, когда он может коснуться его вот так.       Не в силах больше вынести разрушительную бурю эмоций, не в силах удержать самого себя, Рики притянул Сонхуна к себе, обхватил его лицо обеими ладонями и впился в его губы своими.       В этом поцелуе почти не было нежности: он был рванным, полный отчаяния и горького вкуса неизбежности, словно последняя попытка зацепиться за что-то настоящее перед тем, как обоих снесёт опасным течением. Сонхун приоткрыл губы, позволяя, разрешая, и Рики тут же углубил поцелуй, исследуя, впитывая каждую секунду, пытаясь запомнить как можно больше.       Это было нечто большее — столкновение двух разбитых сердец в попытке удержать то, что неизбежно ускользает сквозь пальцы. Это был тот самый ответ, который оба так ждали. Взаимность чувств, запутанных, сложных, невозможных, тех, которые они так боялись признать. Они стояли так, прижавшись друг к другу, цепляясь за последнюю возможность, говоря через касания, поцелуи и горячее дыхание губы в губы то, что никак не могли выразить словами.       Когда Рики медленно отстранился, Сонхун сморгнул влагу с длинных ресниц, смотря на него, словно пытаясь запомнить каждую деталь, каждый миллиметр, каждую морщинку, каждый маленький шрамик.       Оба чувствовали, как их мир раскалывается на миллионы осколков.       Принимать неизбежность слишком больно.       — Рики... — прошептав, Сонхун аккуратно коснулся щеки Рики, смахивая с неё мокрую дорожку. — Я... я... — он смотрел в его глаза, умоляя понять и принять. — Я люблю тебя. Люблю тебя. Очень люблю.       Признание обрушилось на Рики с такой мощью, что годами возводимая броня вокруг сердца разлетелась вдребезги. Тихий стон вырвался из груди прежде, чем он снова притянул Сонхуна к себе, обнимая так, словно пытался слиться с ним воедино. Уткнувшись лицом в его плечо, Рики шумно выдохнул через нос.       Уставший Сонхун совсем обмяк в его руках. Рики чувствовал, как слёзы Сонхуна стекают вниз по его шее. В ответ он лишь крепче сжал его в объятиях.

***

      Они устроились на узком футоне, тесно прижавшись друг к другу. Сонхун лежал на боку, лицом к Рики, уткнувшись лицом в местечко между шеей и плечом. Очки валялись на полу. Прямо как в ту самую ночь.       Вдруг руку свело судорогой — Рики так сильно впился пальцами в спину Сонхуна, будто боялся, что тот исчезнет, если он хотя бы немного ослабит хватку.       Сегодня он точно не уснёт. Эту ночь Рики вымолил у судьбы в качестве последнего подарка, поэтому не мог позволить себе потерять ни секунды. Он ловил каждый вздох, каждый взмах пушистых ресниц Сонхуна, каждый удар его сердца.       Рики думал, что знал, что такое боль, но этот вечер перевернул всё с ног на голову, разрушил все старые шаблоны, все мысли и принципы.       Прощаться всегда тяжело. А прощаться с тем, что стало самым дорогим в твоей никчёмной собачьей жизни — всё равно, что стрелять в упор.       — Ты меня раздавишь, — тихо, но без упрёка прошептал Сонхун.       Вздрогнув, Рики вернулся обратно в реальность и заставил пальцы разжаться, но не убрал руки, позволив своим ладоням лежать на том же месте. Сонхун подвинулся, и их лбы соприкоснулись. Дыхание смешалось, став общим.       — О чём думаешь? — спросил Сонхун, отчаянно борясь с желанием зевнуть.       Рики снова крепко сжал его в своих руках, не в силах вымолвить ни слова. Его тело мелко подрагивало, но не только от тяги к запретной дозе.       От пугающего осознания чудовищной несправедливости чёртового мира.       Думаю о том, что завтра меня здесь уже не будет. О том, что ты проснёшься один. О том, что я должен запомнить тепло твоего дыхания, чтобы его хватило на все те ночи, что ждут меня впереди.       — Ни о чём, — соврал Рики, прикрыв глаза. По щеке скатилась одинокая слеза. — Ты хочешь спать?       Сонхун чуть потянулся, прижимаясь к нему ещё ближе.       — Только не уходи, — прошептал он ещё тише. Тяжёлое дыхание потихоньку выравнивалось, а напряжение последних часов наконец отпускало, утягивая в целительные объятия глубокого сна. — Хотя бы пока я сплю... не уходи.       Рики кивнул, хотя в темноте спальни этого не было видно. Обняв Сонхуна покрепче, он начал поглаживать ладонью его спину, успокаивая и баюкая. Так он делал только для Конон в далёком детстве.       — Спи, — уткнувшись во влажный висок, шепнул Рики. — Я здесь.       Он лежал неподвижно, боясь даже пошевелиться, лишь бы не нарушить хрупкий покой, опустившийся на уставшие плечи Сонхуна.       — Рики...       — Я здесь. Всегда.       Это была ложь, самая страшная ложь в его жизни, но он прекрасно знал, как порой не хватает именно этих слов.       Постепенно Сонхун обмяк полностью, проваливаясь в зыбкое небытие, и спустя небольшое количество времени наконец-то уснул, оставив Рики на страже их последней ночи. Сонхун ткнулся мокрой от слёз щекой в плечо Рики, словно котёнок, а для Рики, изголодавшегося по обычным проявлениям нежности, такой жест означал полное безоговорочное доверие.       И он сдался.       Беззвучные рыдания вырвались из его груди. Зажмурившись, Рики старался не пролить ни одной слезинки на лицо спящего Сонхуна, но всё было тщетно: он тыкался носом в его волосы, впитывая ставший родным запах, дышал им, как тонущий в океане хватает последний глоток воздуха перед тем, как пойти на дно.       Рики прижимал Сонхуна к себе так, словно хотел спрятать себе под рёбра, срастить со своими костями, сделать частью себя, забрать с собой. Дрожащие сухие губы прижимались к виску Сонхуна, к подбородку, к губам, отпечатываясь на его солёной коже почти невесомыми поцелуями, жалящими сильнее, чем раскалённое железо.       Запомни. Запомни вес его головы на своей руке. Запомни тепло и вкус его кожи. Запомни звук дыхания. Запомни, что ты был любим.       А разбитое вдребезги сердце продолжало молиться:       Останься. Останься во мне. Моим вечным напоминанием.       Устрашающая реальность навалилась на него каменной могильной плитой. Этот миг настолько краток, и это всё, что у него осталось. Дальше — только грязь: под обкусанными ногтями, въевшаяся в поры, в кровь, в его существо. Нишимура Рики был сломанным механизмом, испорченным, ядовитым. Чудовищем, причинившим боль самым близким. Отчаявшимся, вогнавшим иглу себе в вену. Хладнокровным убийцей, видящим изувеченный труп Ёнджуна по ночам. Он был ходячим мертвецом, зомби, которому почему-то позволили прикоснуться к кристально-чистому Сонхуну.       Сонхуну, который любил его. Самый невероятный человек в этом дерьмовом мире и правда любил его. Отвратительного, переломанного. Любил его не за что-то, а искренне, по-настоящему.       Рики осторожно провёл подушечками пальцев по его щеке, вытирая невысохшие слёзы. Сонхун продолжал спать, и его безмятежное лицо было так прекрасно, что Рики невольно улыбнулся.       Как же нелепо. Как жестоко.       И как ему, недостойному ублюдку, небеса могли послать этого ангела? И почему судьба настолько зла, что забирает его обратно?       Чуть склонившись, Рики снова поцеловал Сонхуна в висок, замирая так, чтобы запечатлеть этот миг, этот последний самый хороший момент в своей жизни.       Он лежал так до самого рассвета, не в силах сомкнуть глаз. Когда серый свет начал размывать очертания комнаты, пробиваясь через щели в занавесках, Рики осторожно, с бесконечной нежностью, медленно разжал объятия, аккуратно поднялся, проведя рукой по спутанным волосам и тихо выдохнул. Сонхун не просыпался, наоборот, зарылся носом в подушку. Черты его лица в предрассветных сумерках казались ещё более юными.       Но время вышло.       Не спеша, с усилием, словно конечности за ночь налились свинцом, Рики поднялся. Пол под ногами показался зыбкой песчаной пустыней. Нужно было уходить, но в эту секунду Сонхун вдруг зашевелился.       Нет. Нет. Нет. Нет. Нет.              Не открывай глаза. Не открывай.       Но Сонхун всего лишь немного потянулся, нахмурив брови, и вытянул руку вперёд, опуская ладонь на то место, которое всё ещё хранило призрачное тепло чужого тела.       Сердце Рики плюхнулось куда-то вниз.       Ему нужно идти. Прямо сейчас. Но ноги не слушались.       Оглядываться нельзя, нет. Он не мог позволить себе оглянуться.       Рики не стал одеваться, потому что и так провёл ночь в одежде. Даже умываться не стал, потому что оставить на своей коже запах Сонхуна. Хотя бы ненадолго.       Уже на пороге в прихожей его рука вдруг замерла в воздухе. Сделав глубокий вдох, Рики выдохнул, собираясь с силами, и наконец толкнул дверь. Щелчок замка прозвучал слишком громко в утренней тишине.       Луч холодного солнца прыгнул на его щёку, едва он вышел на улицу. Задрав голову вверх, Рики посмотрел на небо, затянутое безликими грозовыми тучами.       Сегодня будет дождь. Остаётся надеяться, что его капли смоют всё то, что нуждается в очищении.

***

      Безразличное утро. Такое же, как и все до него.       Лучи далёкого солнца робко пробивались в комнату, освещая пыль на мебели и на полу. Сонхун проснулся от тяжёлого, гнетущего ощущения где-то в груди. По инерции, совсем не думая, он потянулся рукой на соседнюю сторону футона, обнаружив там... холодное ничего. Будто бы Рики не было здесь уже очень давно. Сердце Сонхуна на мгновение замерло, а потом забилось с такой бешеной силой, отбивая жуткий ритм прямо по хрупким рёбрам, которые теперь надо было беречь ещё тщательнее.       Вдруг он нащупал что-то. Осторожно сев, Сонхун увидел несколько желтоватых, не идеально белых листов, сложенных пополам. И в этот момент время словно замедлилось. Он даже не помнил, как нащупал на полу очки, как листы оказались в его руках, как дрожащие пальцы расправили бумагу.       Почерк. Неровный, рваный, местами превращающийся в неразборчивую кашу, словно писавший едва мог держать ручку.       Письмо. Рики оставил ему письмо.

***

Сонхун.

      Если ты читаешь это, значит, у меня всё получилось, и я не сдался. Хотя, не знаю, зачем вообще пишу. Руки дрожат. Просто пиздец как дрожат. Прости за почерк. Он у меня и так из жопы.       Никогда бы не подумал, что скажу это, но у меня так много причин сказать тебе «‎прости». За всю свою жизнь я так редко произносил это слово, что даже забыл о его существовании. Такой вот я бездушный и абсолютно лишённый эмпатии мудак. Ну я так думал. Только думал. Кто бы знал, что только один взгляд твоих красивых глаз скажет мне обратное?       Я ни разу не писал письма. Разве что маленькие записки на стикерах для нуны, которые клеил на холодильник или кидал на стол в гостиной. Да я даже сочинения в школе как-то, знаешь... не моё это. А тут пишу вот это всё ночью, украдкой, словно личный дневник. Как в кино. Драматично, пиздец. Каждое слово даётся мне так трудно. Не люблю копаться в своей душе. Не уверен есть ли она у меня вообще. Как думаешь?       Хотя... это не важно. Наверное. Будет ли это иметь значение для тебя, когда я уже уйду? А я ведь всё равно уйду. Не только потому что у меня нет другого выбора, а потому что иначе нельзя. Для меня это не в новинку. Я всегда убегал. От своего прошлого, от мамы и её очередного ёбыря, которому она отдавалась за бутылку, от нуны и её нравоучений, от всех девчонок, с которыми когда-либо спал. От себя убегал. И от тебя тоже. Особенно от тебя.       Блять так смешно что аж тошно...       Я пишу это снова. Опять пишу. Не знаю зачем. Просто я сейчас трезвый. Понимаешь? Я трезвый сейчас. Такая редкость. И это так хуёво потому что в эти минуты я чувствую. Чувствую всё. Чувствовать — это больно. Мне так больно, Сонхун. Мне очень больно. Но я не могу никому об этом сказать. Даже себе признаться в этом не получается. Не когда я пускаю эту дрянь по вене ночью чтобы ни ты ни она не видели этого. Лишь бы ты не увидел.       Мне нужно было что-то сделать, чтобы заглушить это. Этот вой внутри который остался после него. После того, что я сделал. Сначала я просто попробовал. Так делают все. Потому что мне стало не хватать алкашки и травы. И я попался в капкан который сам же поставил для себя. А потом уже не смог остановиться. Когда принимаешь то тебя словно обнимает нечто холодное. Оно холодное и пустое.       Но всё иначе когда ты рядом.       Я не удержался. Так легче принимать неизбежность. Только рука дрожит снова. Ручка всегда была такой тяжёлой? Мне кажется что она сломает мне пальцы.       Прости что бумага мокрая. Хотел бы сказать что-то тупое и пошутить но я просто плачу и не могу остановиться. Надеюсь нуна не слышит. Она стала спать спокойнее и я так рад. Так приятно знать что она видит сны а не его лицо. и не... Нет я не могу говорить об этом.       Ты знаешь, что я убил его.       Но ты не знаешь, что я до сих пор чувствую запах его крови, что вижу её на своих руках и хочу отмыть их. Я забил его ломом. Он даже не успел выстрелить. Так смешно да? Его личный меч, который он тренировал столько времени, и убил его. Какая жалкая ирония. Он надругался над нуной. Не только физически. Он знал всё, знал о нашей семье, об отце. Не знаю, говорила ли нуна тебе о нём, но он был ублюдком. Поэтому она ему поверила. Ведь так легко приручить побитого щенка, зная, что он не укусит, потому что у тебя в руке косточка. Когда он сделал это, я просто... всё, что он дал мне, новую жизнь, работу, кров и еду. Всё это обратилось в пепел. И когда я занёс над ним этот чёртов лом, я думал не только о сестре. Я думал о том, что предал её, позволив ему подобраться так близко.       Когда он умер, что-то умерло внутри меня тоже. Никакой победы и облегчения. Будто я убил не его а себя вместе с ним. Но по сути так и есть. Я не жалею об этом. Ни на секунду.       Я проверил. Она правда спит, обнимает мишку. Он больше не мучает её. Но я... я не могу забыть. Её глаза, плач за стенкой. Его довольное лицо, когда он вышел из её комнаты и посмотрел на меня как на дерьмо. Каждый раз, когда я закрываю глаза, то вижу это. Поэтому мне не хочется спать. Я убил его, но его тень останется со мной навсегда. Он словно блять живёт во мне, шепчет на ухо, душит. Иногда мне кажется, что я становлюсь им. Это ведь не так? Тебе наверное виднее. Со стороны.       Я не знаю какая это ночь и какой раз я снова берусь за этот чёртов листок. Будто прошло уже так много времени... когда я не чист то вообще не понимаю течение времени. И это так странно и одновременно хорошо потому что только так я могу быть более искренним.       Мне бы хотелось быть искренним хотя бы с тобой. Потому что ты меня понимаешь и может быть даже не осуждаешь. Хотя бы пытаешься. И это так ценно. Сонхун, мой мир давно треснул. Не когда появился Ёнджун, гораздо раньше. Ещё в детстве когда я увидел отца насилующего мать. Мне было шесть. Сейчас мне девятнадцать и мой названный отец, мой босс насилует мою сестру. Мир стал небезопасным. Он стал местом, где сильный может делать со слабым всё что угодно. После этого во мне что-то сломалось снова. Я весь переломанный. Возможно это просто часть моей расплаты. За то что я родился. Я не знаю был ли желанным ребёнком. Пьяная мама иногда смотрела на меня с такой усталостью, будто я был её вечным наказанием. Я ничего не знаю и не уверен, что хочу.       Единственное, что я знаю наверняка — как держать лом и как держать шприц. А всё остальное... А потом я думаю о тебе и всё переворачивается с ног на голову. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Я помню, Сонхун. Даже в те моменты когда зараза заполняет моё тело полностью и стирает мою личность. Я всё ещё помню тебя. Твои губы, твои красивые глаза, мягкие волосы, бледную кожу и тот засос на внутренней стороне бедра. Прости. Я немного увлёкся. Если бы это был не ты, то я был куда грубее. Такой вот я и есть, но с тобой мне хочется быть... другим. Это не маска и не притворство. Наверное это тот самый маленький мальчик которому не хватало любви всю жизнь. Не той семейной, не сестринской, даже не отцовской, а такой, чтобы сердце билось. Мне кажется что моё больше не бьётся. Только когда ты рядом.       А с тобой всё всегда иначе. Не так как я привык. Сонхун. Пак Сонхун. Сонхуни. Так нежно что меня передёргивает. Понимаешь, это не моё. Я так... не могу. Но с тобой хотел. И сейчас хочу. Но не могу. Ты это знаешь сам, ты ведь умный. Если бы у меня была другая жизнь... но у меня её нет. На самом деле я умер очень давно, просто научился делать вид что живу. Хотя бы ради нуны. Ради тебя. Чёрт не верю что пишу об этом но...       Я люблю тебя. Я люблю тебя. Люблю. Люблю.       Люблю тебя. Я тебя люблю. Сонхун. Я...       Блять. Я всё ещё не верю. Так сложно писать об этом. Говорить тем более. Но я должен, потому что это всё что у меня осталось.       Сегодня я уйду. Я сделал выбор, хотя.. у меня его не было. Не все истории заканчиваются так, как в сказках. Жизнь — суровая хуйня. Но вы с нуной больше не будете страдать из-за меня. Хотя кого я пытаюсь обмануть... блять. Сонхун. Если бы ты уходил от меня, я бы никогда не смог забыть. И я знаю, что ты тоже не забудешь, но пожалуйста. Не держись за прошлое. Оставь его позади. Не цепляйся за темноту, потому что она поглотит. Лети на свет и будь осторожен. Стань великим архитектором и строй новое, долговечное и такое же прекрасное как ты сам. И живи, Сонхун. Живи. Живи своей жизнью. Так как жил бы без меня.       Когда голова ясная, когда я стараюсь держаться и не позволяю ломке управлять мной, то мне кажется что я — та мамина ваза, которую я разбил в детстве. И тот осколок который когда-то был сердцем, принадлежит тебе. Но я не могу его тебе отдать. Он слишком острый. А я не хочу чтобы ты порезался. Поэтому я заберу его с собой. Всю эту груду осколков. Прости.       Но потом я думаю о том, как больно тебе сделаю.       Когда-то ты сказал, что смотришь на меня как на равного, что это не жалость, что ты хотел бы быть моим другом. Я всё помню. А потом ты пытался понять меня и бухал в том клубе. Как ты там вообще оказался? Мы так это и не обсудили. Хах. Я так и не спросил у тебя, потому что идиот. А ещё я идиот потому что... я чувствую, что мои чувства взаимны. Представляешь? Я... я никогда не признавался никому в чём-то подобном. Это так стрёмно. Но я хочу. Впервые хочу, по-настоящему. Но чёрт. Я уже разучился быть настоящим.       Не знаю смогу ли сказать об этом вслух, но я должен признаться тебе. Потому что... это я хочу оставить что-то тебе, кроме бесконечной боли. Сонхун. Пак Сонхун. Мой Сонхун. Я люблю тебя. Просто пиздец как сильно люблю. Так как никогда не думал что умею. Так невозможно, по-дурацки, как маленький ребёнок, как верующий любит своего бога. Наконец-то я сказал об этом. Но легче мне не стало. Теперь уходить от тебя мне в миллион раз мучительнее, но и в миллион раз необходимее. И я добровольно отказываюсь от всего, потому что если останусь то уничтожу тебя. Уже начал если честно. Ты стал слишком важным для меня, а в моем мире всё что имеет смысл, рано или поздно ломают. Я не позволю сломать тебя, даже если для этого мне придется сломать нас обоих прямо сейчас.       Сонхун, прости меня за всё. Что не смог быть тем человеком, которого ты заслуживаешь. Что отрываю у тебя кусок души прямо сейчас. И за то что люблю тебя так, как никогда не должен был любить.       Я бы отдал всё, чтобы остаться на нашем балконе, пить палёную водку прямо с горла, курить сигарету с твоих пальцев и целоваться так чтобы болели губы. Чтобы у нас была целая вечность, всё время в мире. Но наше время кончилось. Прости. Не храни верность моему призраку. Умоляю тебя. Живи, Сонхун. Влюбляйся. Пей дорогое вино вместо той дряни, что мы пили вместе. Пусть кто-то другой целует твои руки, но не пока ты куришь (бросай курить), а чертишь очередной шедевр.       Возможно когда-нибудь ты сможешь вспоминать о нас без этой ёбаной боли в груди, а я останусь лишь тёмным блёклым пятном в твоём прошлом. Если будет так, значит я сделал всё правильно. Хотя бы один раз в жизни.       Р.

***

      Первая строка вырвала сдавленный стон из губ Сонхуна. Он словно услышал голос Рики: хриплый, сорванный, что шептал ему слова любви этой ночью. С каждым абзацем ком в горле становился всё больше, затягивая петлю на шее всё туже и туже, перекрывая возможность дышать.       Это было невозможно. Не только ментально, но и физически.       Горячие слёзы выступили на глазах, застилая текст мутной белой пеленой. Тряхнув головой, Сонхун яростно стёр их тыльной стороной ладони, но они продолжали литься водопадом, капали на бумагу, смешиваясь с чернилами и теми всё ещё немного влажными следами, оставленными тем, кто написал письмо.       «Сонхун. Пак Сонхун. Мой Сонхун. Я люблю тебя. Просто пиздец как сильно люблю. Так как никогда не думал что умею...»       На этом месте была жирная клякса. Большая, неаккуратная, словно рука не выдержала и дрогнула, размазав чернила. Сонхун видел эту картину слишком чётко, проклиная свою безграничную фантазию и хорошо развитое пространственное мышление: как Рики, борясь с ломкой, с болью, разрывающей всё естество, сгорбился над этим листком в попытке выцарапать все свои мысли, переживания, всё то, что так долго хоронил в бурлящем котле собственного сознания.       Сонхун сжал бумагу так, что она смялась по краям. Болезненный стон вырвался изо рта, пока он снова и снова перечитывал эти строки, имеющие слишком важное значение.       Признание, безоговорочная капитуляция в виде прощальной записки, написанной кровью и солью в минуты полного отчаяния.       Сонхун медленно сполз прямо на пол, бросая очки куда-то в сторону, не переживая о то, что может сломать их, и прижал к груди смятый листок. Подтянув колени к подбородку, он уткнулся в них, чувствуя, как всё тело затряслось от беззвучной истерики. Сидя на пыльном полу, в пустоте холодной комнаты, которая всё ещё помнила слишком многое, Сонхун, обнимая себя, тихо плакал.       Всё, что у него осталось — скомканное письмо, которое можно использовать в качестве траурной таблички или эпитафии к тому, чему не суждено сбыться.       Мир вокруг не раскололся на осколки. Он попросту обратился пеплом.

***

      Сонхун не знал, сколько времени просидел на полу, сжимая письмо. На щеках высохли слёзы, оставив после себя только липкую солёную плёнку, тело затекло, мышцы будто налились свинцом.       Нужно встать и сделать хоть что-нибудь, чтобы прекратить думать.       Поднявшись на ватных ногах, Сонхун вышел из комнаты, почти не видя ничего перед собой. Тишину к квартире нарушал лишь едва уловимый шум, доносящийся из кухни.       Конон сидела за столом, устало положив голову на скрещенные руки. В пепельнице дымилась сигарета, в воздухе витал табачный запах. Сонхун никогда не видел, чтобы она курила. Вероятно, Конон услышала его шаги, поэтому медленно подняла голову. Её большие глаза были такими же красными и опухшими. В них не было ни вопроса, ни негодования — только пустота. Безнадёжная пустота.       — Он заходил ко мне ночью, — прошептала она. — Поцеловал в лоб.       Сонхун молча подошёл и сел напротив, не зная, что ответить. Горло сдавило.       — Я думала, мне это приснилось. Он ведь... не так часто делал это. Иногда мне кажется, что мы ни разу не обнимались. Только в детстве, когда... — Конон потупила взгляд в стол, а потом потянулась в карман пижамных штанов и вытащила оттуда плотный кусочек бумаги, подтолкнув его по столу. — Утром нашла на своей подушке.       Это была фотография, немного помятая, с затёртыми углами. Запечатлённое событие было узнаваемо: одна из множества вечеринок, тусовок, на которых они бывали вместе, и вот он сам, обнимает Конон. Кто их фотографировал, Сонхун не помнит, как и точную дату, но... они выглядели здесь такими счастливыми.       — Переверни.       Сонхун послушался и развернул снимок. На обороте торопливым почерком было нацарапано всего несколько слов:       «Вся моя вселенная уместилась здесь».       Ладони снова задрожали, и Сонхун положил фотографию обратно раньше, чем она бы выпала сама. Вместо того, чтобы ответить хоть что-то, он потянулся к тлеющей сигарете и глубоко затянулся. Дым обжёг глотку, вызывая противный рвотный позыв, но это было последнее, о чём сейчас хотелось думать.       — Он что-то... — замялась Конон, кусая сухие губы. — Он что-то тебе оставил?       Сонхун посмотрел на неё, видя в глазах напротив замершие мокрые капли, и покачал головой.       — Нет. Ничего.       Он не мог рассказать о письме. Это всё, что осталось у него от Рики, а делиться последним, самым сокровенным, личным и важным... нельзя. Поэтому Сонхун смиренно покачал головой.       Сигаретный дым клубился над потолком, впитываясь в стены. Они курили молча, одну сигарету на двоих, затягиваясь по очереди. Конон продолжала касаться кончиками пальцев надписи на обороте фотографии, словно пытаясь представить ту руку, что выводила её, пока Сонхун не потянулся вперёд и не взял её ладонь в свою.       Капли ударили по стеклу. И пока дождь смывал пыль с городских дорог, Сонхун не переставал думать о том, что не всё так просто можно стереть.       Что-то въедается в душу навсегда, и даже ливень тут бессилен.

***

      Течение времени оставалось неумолимым.       Прошло два года.       Сонхун закончил университет. Его дипломный проект, современный двухэтажный дом с панорамными окнами, комиссия оценила как один из лучших. Преподаватели, в целом, всегда говорили о его чувстве перспективы и внимании к мелочам, но никто из них точно не подозревал, что Сонхун занимался этой работой в самом ужасном состоянии.       Вычерчивать идеально ровные линии и склеивать детальки в одну целую конструкцию было его попыткой хоть как-то упорядочить хаос, царящий внутри.       Благодаря отличным рекомендациям и помощи одного из преподавателей, Сонхун смог попасть на стажировку в одну довольно известную архитектурную компанию. Там всё было ровно так, как он представлял, смотря дорамы: стильный офис, работники в строгих костюмах, мощные компьютеры и запах дорогого кофе.       Конечно, Сонхун был очень благодарен за предоставленную возможность, которой могут удостоиться отнюдь не все студенты, даже те, кто всегда преуспевали в учёбе, поэтому он старался изо всех сил, но несмотря на это, он всё равно оставался молчаливым и немного отстранённым. Коллеги считали его замкнутым, но всё равно пару раз приглашали его после работы пропустить пару стаканчиков в ближайшем баре, однако Сонхун всегда отказывался под всевозможными благовидными предлогами: то родителям помочь надо, то кошка, которой у него никогда не было, вдруг рожает, то ещё что-то.       Никто не знал, что его квартира-студия пропахла ледяным одиночеством и пустотой, которая никак не хотела заполняться. Здесь, среди разбросанных чертежей и макетов зданий, Сонхун позволял себе не стараться быть примерным гражданином и ответственным трудягой.       Здесь он мог быть собой. Хотя бы где-то.       Утро было таким же, как и все до него. На автомате: прохладный душ, чашка крепкого кофе с одной ложечкой сахара, выглаженный костюм, укладка и блестящие лоферы — как всегда, с иголочки.       Подхватив сумку, Сонхун вышел на лестничную клетку, собираясь прогуляться до работы пешком, но резко вспомнил, что вчера не забрал почтовую корреспонденцию, поэтому решил вернуться. В ящичке лежали счета, цветастые рекламные листовки, журнал по архитектуре, на который он оформил подписку ещё на первом курсе и всё никак не мог отписаться, но среди них вдруг оказалось кое-что ещё. Пальцы, которые привыкли к шершавой бумаге для чертежей, простым карандашам и туши, нащупали потрёпанный конверт.       Никакой марки, ни обратного адреса, ни подписи. Только короткое «Пак Сонхуну», явно нацарапанное впопыхах. Знакомый почерк, до боли знакомый почерк. Тот самый, с прощального письма, которое хранилось на самом дне ящика с документами и прочим барахлом.       Время словно остановилось, а гул шумной улицы за приоткрытым в подъезде окном вовсе стих. Сонхун стоял посреди лестничной клетки, не дыша, сжимая в руках этот чёртов конверт. В висках заколотило.       Он даже не помнил, как вновь оказался в квартире, как прижался спиной к входной двери, скидывая с плеч пальто, которое вдруг стало невыносимо тяжёлым. Дрожащие пальцы еле-еле смогли вскрыть конверт; внутри лежал один листочек, помятый, желтоватый, затёртый по краям так, словно перед отправкой его очень долго мяли или пытались скомкать, передумать и выбросить. Так, словно другого варианта у написавшего не было — только эта бумажка, похожая на фольгу из пачки сигарет. А на ней — всего три строчки:

«Береги её. Береги себя. Прости.»

      Как удар под дых.       Сонхун медленно сполз по двери на пол, прижимая листок к бешено стучащему сердцу, прямо как тем утром два года назад, и вдруг рассмеялся. Смех, вылетевший из горла, отдался жутки эхом в пустой квартире. Сидя на паркете, Сонхун смеялся, но горькие слёзы текли по его лицу.       Он жив. Чёрт возьми, он жив.       Эта мысль пронзила его сознание. Рики был жив, где-то там, в этом же большом городе. Дышал тем же пропитанным смогом воздухом, смотрел на тот же кроваво-красный закат.       Неужели за эти два года молчания он смог найти способ связаться?       Однако письмо всё равно не принесло никакого облегчения. Скорее, просто разорвало едва затянувшиеся шрамы. Сонхун скучал.       Боже, блять, как же сильно он скучал по Рики.       По его хриплому голосу, по неловким прикосновением, по той морщинке, которая появлялась на его лбу, когда тот хмурился, по его тёплым ладоням, по тому, как его взгляд мгновенно смягчался, когда Сонхун что-то говорил. И эта тоска жила где-то внутри как хроническое заболевание, не собираясь куда-то исчезать.       Два года. Два ёбаных года.       Сонхун хоронил его, оставляя местечко в своей душе и сердце. Но в этот же момент дикая, опьяняющая надежда накрыла его оглушающей волной. Если Рики нашёл способ написать ему, значит... не всё потеряно? Значит, он не только жив, но и помнит. Помнит Сонхуна, которого однажды назвал своим.       Сонхун закрыл глаза, позволяя горячим слезам катиться вниз по лицу, и пытался подавить в себе эту вспышку безумного, ни на чём не основанного оптимизма. Несмотря ни на что, он всё-таки был архитектором, и вся его нынешняя жизнь вращалась вокруг прямых линий, углов в 90 градусов и постоянных точных расчётов. В его мире не было места всяким неровностям, а эта бумажка, это письмо, этот крик из пустоты, разрушал всё то, к чему Сонхун успел привыкнуть.       Из висящего на стене у шкафа в прихожей зеркала на него смотрел уставший молодой мужчина с мокрыми глазами и покрасневшими щеками. Пальцы всё ещё дрожали, а тело, уже отвыкшее от подобных потрясений, словно вышло из-под контроля: ноги стали ватными, а сердце, загнанное под истлевшую рёберную клетку, заколотилось как живое. Проведя ладонью по лицу, Сонхун только размазал по нему слёзы, шумно выдыхая. Письмо упало на пол.       Всего три слова, написанные корявым почерком, и от его мира, выстроенного на пепелище прошлого, остались одни руины.       И ведь нельзя быть уверенным ни в чём. Что эта записка вообще могла значить? Может быть, это прощание, окончательное, бесповоротное перед самым настоящим адом? Может, это последнее, что Рики смог сделать... Но другая часть Сонхуна, та, что все два эти года тихо надеялась вопреки всему, ликовала.       Он дышит. Он помнит. Он думает обо мне.       Внутренний разлад сводил с ума. Логика, его верный союзник, кричала об опасности, о том, что нельзя позволять призраку снова разрушать его жизнь. А сердце... сердце просто верило, что где-то там, далеко-далеко, живёт тот, кто когда-то заставлял его чувствовать себя по-настоящему живым.       — Я помню тебя, — шёпотом признался Сонхун, смотря в потолок. Идеальный, побелённый. Без единой трещинки. — И я до сих пор люблю тебя. Это самая жестокая шутка, которую со мной могла сыграть судьба. Знаешь почему? Потому что смерть даёт хоть какое-то, даже самое ничтожное право на покой и память. Смерть — это конец. А ты... ты всё ещё где-то там. Возможно, прямо в нескольких кварталах от меня. Ты где-то существуешь, и я не знаю ничего: кушаешь ли ты, спишь ли ты под крышей или на холодном асфальте, обижает ли тебя кто-нибудь, или ты сам стал тем, кто обижает. Ты — мой вечный вопрос без ответа. И это съедает меня заживо.       Сонхун зажмурился, шумно выдыхая. Образ Рики, — не того, каким он был, а того, каким он мог быть сейчас, — не пропадал, словно отпечатавшись на сетчатке глаз, не пропадая, не стираясь. Он ничего не говорил, просто был. На губах Сонхуна появилась слабая, вымученная улыбка. В груди, прямо под сердцем, ныла старая рана, которая никогда не затянется.

***

      Ещё ранним утром Сонхун отправил своему начальнику сообщение о «неотложных семейных обстоятельствах», не вдаваясь в подробности. К счастью, начальник, господин Пак, по забавному стечению обстоятельств оказавшийся его однофамильцем, был довольно приятным мужчиной и отличным руководителем, который с особой чуткостью обращался со всеми подчинёнными. Сонхуну этот факт сегодня точно был на руку.       Семейные обстоятельства.       Семья... этим словом он окрестил себя и Нишимуру Конон.       Маленькая квартира опустела. Картонные коробки, надёжно склеенные скотчем, в ряд выстроились у стены. В воздухе пахло пылью и клеем. Конон как раз заканчивала с последней сумкой, застёгивая никак не поддающуюся молнию. Сонхун стоял в дверном проёме между кухней и гостиной, молча наблюдая за ней. Рассматривал знакомые стены, пропитавшиеся дымом, потрескавшийся потолок, ободранную краску на подоконнике, блёклый въевшийся кофейный след на кухонном столе.       Все эти детали складывались в одну до боли знакомую картину — так выглядело прошлое. Та жизнь, которая словно остановилась ещё два года назад.       — Готово, — наконец Конон выпрямилась, проводя рукой по лбу.       — Всё? — тихо спросил Сонхун.       — Кажется, да, — Конон обернулась. Тень усталой улыбки мелькнула на её лице. — Так странно. Думала, что так много вещей, но... всё уместилось буквально в десять коробок.       Сонхун просто кивнул, подходя к окну, из которого открывался вид на грязный двор. Казалось, что за два года тут так ни разу не проводили ни субботников, ни самого мало-мальского ремонта — район продолжал тонуть в разрухе.       Конон встала рядом, опираясь бедром о бедро Сонхуна.       — Тут всё как прежде, — словно прочитав его мысли, сказала она, смотря куда-то вдаль. — Ничего не изменилось. Словно он всё ещё здесь. Стены помнят, — прикрыв глаза, Конон шумно выдохнула. — Я не могу больше здесь просыпаться. Кажется, скоро я начну слышать его голос.       Сонхун молчал. Он понимал. Да, он всё ещё жил в той самой квартире, которую теперь стал снимать на собственные деньги, но и его стены помнили слишком многое: тихое отчаяние, бессонные ночи, каждый всхлип, каждый плач в подушку, каждое «хотя бы приснись мне», каждый взгляд в окно, полный тщетной надежды увидеть на улице знакомый силуэт.       — Знаешь.. — тихо начала Конон, но в тот же момент её голос дрогнул. Заправив прядь волос за ухо, она снова выдохнула, взяв себя в руки. — Неважно. Нам пора.       С этими словам она взяла последнее, что оставалось неупакованным. Фоторамка, в которой находилась та самая фотография с надписью на обороте. Не смотря, Конон просто аккуратно положила её в сумку, висевшую через плечо.       — Ты собрал свои вещи?       Сонхун кивнул в сторону коридора, где среди прочих коробок стояла небольшая коробка с пометкой «Р». В ней лежали те вещи, которые никто не решился ни выбросить, ни отдать кому-нибудь: старая пачка сигарет, которая стационарно покоилась на холодильнике, пустая металлическая зажигалка с резными узорами, тот самый свитер, который Конон очень давно не надевала, и всякие другие мелочи.       Капсула времени, наполненная болью.       Помогать с переездом было похоже на предательство. Как будто они сейчас сообща стирали последние материальные следы Рики. Но и оставаться здесь, в каком-то пыльном саркофаге памяти, было ещё большим предательством по отношению к себе самим и к той жизни, к которой они хотели стремиться.       Сонхун подхватил с пола сразу две коробки, не таких тяжёлых, чтобы нести их вместе, и направился в коридор. Конон в последний раз обвела взглядом опустевшую гостиную, после чего взяла ближайшую коробку и последовала за ним.

***

      Когда все коробки были погружены в арендованную машину, они наконец отъехали от подъезда. Никто не оглядывался. Сонхун смотрел только вперёд, методично следя за дорогой и чуть сжимая обеими ладонями кожаный руль. Конон сидела на пассажирском сидении рядом, уперев взгляд в окно. Тёплые лучи сентябрьского солнца касались её щеки.       Навигатор прокладывал им путь в новую жизнь.

***

             Новая квартира Конон располагалась на шестом этаже многоэтажного дома в районе более приличном, примерно в пятнадцати минутах ходьбы от того дома, где Сонхун снимал квартиру. Здесь было куда спокойнее: во дворе была небольшая детская площадка, а продуктовые магазины и аптеки находились в пешей доступности, поэтому плестись через парочку тёмных переулков больше не было нужды. В подъезде пахло хлоркой, а не мочой и чем-то сгнившим из мусорного пакета, который кому-то было очень лень нормально выбросить в мусоропровод.       Через большое окно лился вечерний свет, окрашивая пустую комнату в золотистые оттенки. Конон прошла в гостиную, которая являлась и кухней, и столовой, поставила на подоконник сумку и, не поворачиваясь, спросила:       — Останешься?       Сонхун кивнул, потому что и так отпросился на весь день. Чем он бы мог заняться дома? В сотый раз переделывать один и тот же чертёж? Бесцельно переключать каналы, пытаясь найти что-то, что может заглушить навязчивые мысли? В одиночку пить соджу и размышлять о никчёмности бытия?       Когда рядом была Конон, мир не казался таким безнадёжным.       Отыскав в коробках старенький электрический чайник, Сонхун быстро вскипятил воду, Конон нашарила пару пакетиков мятного чая. Они сели прямо на пол, прислонившись к стене, и пили чай, обсуждая что-то отвлечённое, неважное. Потом Конон вытащила из сумочки пачку сигарет, достала одну. Сонхун наблюдал за тем, как она подносит зажигалку к кончику, прикуривая, и в его памяти вдруг всплыл образ той самой потерянной старшей сестры, которая давилась кашлем, обдавая сизым дымом потрёпанную кухоньку.       Теперь это вошло в привычку. У обоих. Сонхун так и не бросил курить.       — Иногда мне кажется, что мои руки пахнут им, — начала Конон. — Парфюма не помню, он же крутой парень, знаешь, — она снова затянулась и медленно выдохнула, следя за тем, как сигаретным дым тает в тусклых солнечных лучах. — Помню, что от него пахло приятно. Только если не с перепоя.       Сонхун протянул руку, и Конон передала ему сигарету. Он затянулся, чувствуя, как в щекочет в горле.       Он помнил. Помнил запах его кожи, смешанный с табаком и чем-то металлическим, запах его волос. Помнил его грубые руки, смелые касания, жаркие поцелуи, вес его головы на своём плече в те ночи, когда они засыпали в обнимку.       Сонхун помнил всё.       — Я помню, — прошептал он, выпуская клубок дыма.       — Тебе... тоже больно. Я знаю, ты любил его. По-другому.       Сонхун посмотрел на Конон и увидел в её глазах что-то похожее на жалость, но он в ней никогда не нуждался. Только не в ней.

***

      После чаепития общими усилиями они разобрали несколько коробок. Сонхун расставлял книги на полке, висящей на стене, пока не наткнулся на старый квадратный фотоальбом. Пролистать его рука не поднялась, поэтому он положил его рядом, тут же переключаясь на коробку с посудой, пока Конон сортировала постельное бельё.       Разобраться со всеми вещами за один день было нереально, поэтому решили закругляться. Домой уезжать не хотелось, поэтому заказали доставку.       Когда ешь горячую пиццу из коробки и пьёшь фруктовое пиво прямо с горла, жизнь кажется довольно хорошей штукой, а за разговорами о работе, проектах и всяких глупостях время пролетает незаметно. Особенно, если не затрагивать потенциально триггерные темы.       И даже в момент громкого смеха над какой-то самой тупейшей шуткой, можно всё равно поймать себя на мысли о том, что боль, режущая и острая боль, всё равно рано или поздно притупляется. Она не уйдёт. Просто затихнет, станет вашей частью, одной общей историей, одним уродливым шрамом, на котором когда-то прорастут прекрасные цветы.

***

      Сонхун остался у неё на ночь. Конон легла в небольшой спальне, ему постелила на диване. На комфорт никто не жаловался. Всё-таки пиво сделало своё дело, отведя кошмары куда подальше.       Город медленно просыпался. Осенний воздух был прохладным и немного влажным от недавнего дождя. Сонхун стоял на балконе, опершись локтями о холодные перила, и курил. За стеклянной дверью, в глубине новой квартиры, всё ещё мирно спала Конон. Последнее время она стала спать лучше, перестала жаловаться на бессонницу.       Сонхун поднял сигарету, собираясь затянуться, и вдруг почувствовал во рту неприятный горький привкус.       «Надо бы бросать курить», — подумал он, пожалуй, в сотый раз за месяц. И ведь это была разумная мысль успешного человека, который заботится о своём здоровье.       Разумная мысль, но совершенно оторванная от его сегодняшней реальности. Потому что его реальность была в призрачном ощущении той дешёвой сигареты, которую он попробовал впервые.       Смотря на тлеющий огонёк, краснеющий в предрассветной мгле, Сонхун думал о том, что именно в такие моменты тишины его накрывало волной невыносимого одиночества.       Сейчас у него в жизни всё было хорошо: по выходным — визиты к родителям в провинцию, на работе в течение недели могло произойти столько разнообразных событий, что можно было запросто в них потеряться. Сигарета догорала, обжигая пальцы. Сонхун потушил её, пнул бычок вниз с балкона, чего обычно не делал, и закурил следующую.       Слушать тишину — слишком вредно. В тишине ему всегда чудится отдалённый звук шагов и хриплый смех, который отдаётся лишь приглушённым эхом в черепной коробке.       Зажав сигарету между губ, Сонхун сунул руку в карман джинсов, нащупав уголок конверта. Того самого, в котором лежало заветное письмо с тремя короткими предложениями.

      «Береги её. Береги себя. Прости.»

      Да, Сонхун знал, что постоянно носить его с собой было глупо, но всё равно носил. Конон об этом он не рассказал. Эта весточка с обратного края жизни была той самой тонкой красной ниточкой, которая всё ещё связывала его с Рики. Он знал, что, может быть, поступает эгоистично, оставляя это только для себя. Кто знает, вдруг Рики связался не только с ним, а Конон тоже выбрала тактику сокрытия правды?       Хранить память для Сонхуна было миссией трудной и временами невыносимой, но всё ещё невероятно важной. Это хрупкое послание оставалось напоминанием о том, что где-то там, в кромешной темноте, всё ещё есть маленький проблеск слепой надежды и любви.       Не докурив, Сонхун бросил второй бычок вниз с балкона и чуть сжал конверт в кармане, обращая свой взгляд в утреннее небо.       Возможно, этой памяти и молчаливого долга перед тем, кто, может, сейчас тоже смотрит на чудесный холодный рассвет, было мало, но всё-таки достаточно. Достаточно, чтобы выдохнуть, застегнуть пальто, выйти на улицу и сделать ещё один шаг. В новый день.       В жизнь, которая, вопреки всему, должна продолжаться.