Капкан

      Конон валялась на футоне в своей комнате, пытаясь читать учебник по ландшафтному дизайну, но строчки плыли перед глазами.       Сосредоточиться на учёбе никак не получалось. Мысли всё равно возвращались обратно к нему, к Ёнджуну. К его рукам, горячим губам, властному шёпоту. Внизу живота сладко тянуло от постыдных образов, возникающих в голове.       Звук ключа в замочной скважине заставил вздрогнуть от неожиданности. С Рики они всё ещё так нормально и не поговорили. Сам он, на удивление, ушёл куда-то с утра, так и не подавая никаких признаков жизни. Такое иногда случалось. Сейчас стало случаться чаще. Конон почти перестала беспокоиться и лишний раз накручивать себя, потому что Рики всегда был таким — нагуляется и вернётся обратно.       Наверное.       Но это был точно не Рики. Он открывал дверь быстро, шумно, его ни с кем не спутаешь. Сонхун бы позвонил или написал перед тем, как прийти. Сердце застучало быстрее, предчувствуя что-то нехорошее.       Конон поднялась, отложив учебник на низенький столик, и вышла в прихожую ровно в тот момент, когда открылась входная дверь. Звякнув связкой ключей, висевшей на указательном пальце, внутрь квартиры вошёл Ёнджун. Его взгляд скользнул по прихожей, по обшарпанным стенам, по полке для обуви, рядом с которой валялись кроссовки Рики и её разрисованные чёрным маркером кеды, а потом остановился на её больших глазах.       — Привет, малышка.       — П-почему ты здесь? — спросила Конон, медленно отступая назад. — Рики...       — У него дела, — Ёнджун сделал шаг вперед, улыбнувшись. — Это надолго.       От его слов Конон почувствовала странный жар в груди. Ёнджун всё продумал наперёд. Всё просчитал. И откуда-то взял ключи. У них было всего три: один для неё, второй принадлежал Рики, третий сделали для Сонхуна, пока он сожительствовал с ними какое-то время.       Эта мысль поразила её так сильно, что даже задрожали ноги. Конон смотрела на Ёнджуна, чувствуя, как внутри всё сжимается от страха и... возбуждения. От Ёнджуна пахло машинным маслом, сигаретами и тем же привычным одеколоном, аромат которого въелся ей на подкорку. Иногда Конон казалось, что она сама пропиталась Ёнджуном настолько, что забыла свой собственный запах.       — Ты не звонила несколько дней, — мягко упрекнул он, проводя большим пальцем по её щеке. — Меня это огорчило.       — Я... просто была занята, — выдохнула Конон, и, сделав ещё шаг назад, прижалась спиной к стене.       Бежать некуда.       Ёнджун подошёл ближе, отрезая все пути к отступлению, и опустил руку на стену рядом с её головой.       — Занята? — вскинув бровь, спросил он, опасно склонившись к Конон. Его большая ладонь легла на её щёку, поглаживая. — И ты не нашла и получаса для меня? А я вот освободил немного времени для тебя, малышка.       Вторая рука оказалась на её талии, притянув к себе ближе. Конон не сопротивлялась. Тело вспомнило его прикосновения, тут же потянувшись навстречу прежде, чем она смогла что-то сказать. Быть с Ёнджуном у себя дома казалось чем-то странным, даже немного противоестественным. Словно так быть не должно. Точно не здесь. Не при таких обстоятельствах. Не в эту минуту.       И в тот момент, когда Ёнджун потянул её в сторону дивана, Конон будто очнулась от тумана, заполонившего её рассудок мутной пеленой.       — Здесь... здесь нельзя, — она попыталась протестовать, но это прозвучало слишком слабо и неубедительно.       — Можно, — ладони Ёнджуна уже опустились на её ягодицы, крепко сжимая их через лёгкую ткань домашних шортов. — Всё, что я хочу, можно.       Конон шумно выдохнула, когда он схватил её так, и, сглотнув, посмотрела прямо в его потемневшие глаза. Ёнджун был возбуждён. Очень возбуждён. Вряд ли бы получилось как-то свести этот момент на нет, предложив просто попить чаю и побеседовать о погоде на старых кухонных стульях.       У неё был лишь один выход и несколько возможных вариантов.       — Но не здесь. В моей комнате.       Глаза Ёнджуна тут же вспыхнули интересом, и ему захотелось скорее оказаться в её личном, сокровенном месте. Конон, пользуясь заминкой, осторожно отвела его руки от себя, перехватив его ладонь, и повела в сторону своей спальни.       Её комнатка была маленькой. Свет из небольшого окна заливал всё вокруг: на полуторном футоне лежали несколько подушек, плюшевый мишка (подарок от Сонхуна), на комоде хаотично разбросана косметика и канцелярские принадлежности, на узком подоконнике стояла небольшая стопка книжек и горшочек с цветущим кактусом, на стуле покоился рюкзак с кучей значков и брелоков, на стене висело несколько плакатов с героинями аниме и популярными корейскими группами, а в углу стояла корзина для белья.       На гвоздике — вешалка с тем самым пиджаком, который Ёнджун одолжил ей в их последнюю встречу. Зацепившись за эту деталь, он удовлетворённо кивнул.       — Миленько.       А потом Ёнджун повернулся к Конон и снова притянул к себе, не церемонясь. Его поцелуй был требовательным, голодным, жадным, и она не поспевала за ним, отвечая слепо, всё ещё не так умело, словно несмышлёный котёнок.       Сегодня в Ёнджуне было что-то другое. Он действовал грубо, не так, как делал это в собственной квартире несколько дней назад. Не так, как вёл себя, пока они катались по ночному городу, не так, когда они гуляли по набережной после той самой вечеринки и того танца, который изменил всё.       Теперь он наказывал её. За молчание. За слабую попытку сопротивляться.       И она не могла ничего сделать.       Всё происходило стремительно: Конон оказалась на футоне, на своей кровати, а он навис сверху, словно коршун. Она была в своей собственной спальне, в месте хорошо ей знакомом и всегда безопасном, но сегодня всё перевернулось с ног на голову.       Казалось, Ёнджуна крыло с того, что они делали это именно здесь, в её комнате, в их с братом квартире, в его логове, и это знание пробуждало в нём что-то первородное, почти животное. Ёнджун кусал её губы, сжимал бёдра так крепко, что точно останутся синяки, шептал на ухо похабности, заставляя её щёки краснеть, переливаясь, словно два персика, сгорать от стыда и неизбежно накатывающего возбуждения.       — Ты моя, — прошептал Ёнджун, одним движением заполняя её до упора. — Моя. Моя малышка.       Конон не отвечала. Сейчас она могла только стонать, пытаясь заглушить все эти непристойные звуки, и хвататься за его плечи, послушно принимая яростные ласки.       — Умница, моя умница, — шептал он, прикусывая её нижнюю губу и ускоряя движения своих бёдер. — Так хорошо стонешь для меня. Так хорошо принимаешь мой член. Хорошая девочка. Моя девочка.       Всё это было дико. Аморально. Неприлично.       Конон захлёстывало волной страха и запретного желания, которое растекалось по её телу сладким ядом, отравляя и оживляя одновременно. Ёнджун трахал жёстко, грубо, нисколько не жалея, с наслаждением отмечая каждый стон и всхлип.       Когда Конон попыталась закрыть лицо ладонями, он тут же схватил её запястья и прижал по обе стороны от головы.       — Нет, смотри. Смотри на меня. Смотри на того, кто тебя трахает, малышка.       Конон прикусила губу, пытаясь быть тише, но это всё равно было бесполезно. Ёнджун выжимал из неё все соки, вбивая дрожащее тело в футон. И у неё не осталось ничего другого, кроме как смотреть и чувствовать: голодный взгляд почти чёрных бездонных глаз, крепкую хватку на своих хрупких руках, твёрдый и горячий член внутри себя. Старые половицы скрипели под весом двух тел на футоне, а звук шлепков звучал слишком пошло, слишком развратно в тишине вечера, который обещался быть обычным, таким же, как и все остальные вечера до него.       Оргазм достиг Ёнджуна довольно быстро. Он кончил прямо в Конон с надрывном стоном, утыкаясь в изгиб её шеи и впиваясь пальцами в бледные бёдра, на которых уже расцветали красные следы от его сильных рук. Рухнув прямо сверху, Ёнджун шумно выдохнул, но его сердце, которое Конон чувствовала прямо как своё, билось так же ровно, совсем немного превышая норму.       В таком положении они пробыли несколько минут, приходя в себя. В воздухе витал запах секса, его одеколона и общего удовольствия. Потом Ёнджун потянулся. Развернуться на узком футоне, предназначенном для одного человека, было сложновато, поэтому он поднялся на ноги и начал одеваться. Молча, спокойно, будто ничего и не было. Конон так и лежала на спине, наблюдая за тем, как Ёнджун застёгивает ширинку и поправляет ремень. Закончив, он присел на корточки рядом и оставил лёгкий, дразнящий поцелуй на её искусанных губах.       — У меня ещё работа. Увидимся позже. Позвоню тебе.       Подмигнув, Ёнджун вышел из её комнаты. Конон слышала, как закрылась входная дверь, как щёлкнул замок, слышала его тяжёлые шаги в подъезде и, кажется, даже шум двигателя машины. Она так и лежала на смятых простынях, не в силах унять дрожь по всём теле, чувствуя, как по внутренней стороне бёдер стекает его сперма. Перевернувшись на бок, Конон уткнулась носом в подушку и закрыла глаза.       Внутри всё горело. От неожиданности, от лёгкой боли между ног, от смятения. Ей было слишком странно и непонятно. И запах Ёнджуна, оставшийся на её постельном белье и на её теле, только сильнее доказывал то, что она принадлежит ему.       Это чувство было настолько всепоглощающим, что закружилась голова. И Конон, вопреки здравому смыслу, именно этого и хотелось.

***

      Две недели пролетели в смазанном тумане. Жизнь продолжалась, идя своим привычным чередом. Работа, университет, жалкие попытки поговорить и тяжёлое молчание, повисшее между самыми близкими людьми.       Нишимура Конон разрывалась между двумя мирами сразу. Днём она пыталась учиться, была обычной студенткой, общалась с одногруппниками, занималась делами по дому, но с наступлением ночи всё менялось: короткие сообщения от Ёнджуна, его внезапные визиты, которые стали более частым явлением после того раза, когда он так неожиданно оказался на пороге их квартиры. Иногда Конон казалось, что она слышит его голос всюду, чувствует его касания на себе даже в тот момент, когда сидит на паре рядом с Сонхуном, прилежно ведущим запись лекции.       И Сонхун это видел. На самом деле, он подмечал каждую деталь, даже, казалось бы, самую незначительную: кроткая улыбка, появляющаяся на губах Конон, когда она смотрела в телефон, новая одежда, более открытая и обтягивающая худощавое тело, отрешённый и задумчивый взгляд, который сопровождал её везде и всюду.       Перемены в Конон были слишком полярными.       Как человек может стать более живым и ещё более мёртвым одновременно?       — Ты в порядке?       Это был не совсем тот вопрос, который Сонхуну хотелось задать. Они прогуливались по университетскому парку, как часто делали после занятий, если позволяло время. Конон, хихикая, рассказывала про какую-то девушку с потока, с которой они вместе ходят на факультатив, но после вопроса она сразу замолчала, удивлённо моргнув.       — Да, конечно. А что?       — Просто спросил.       Конон заправила прядь волос за ухо, отведя взгляд в сторону. Проницательность Сонхуна всегда восхищала её, но сейчас застала врасплох.       — Это из-за него, да? Из-за Ёнджуна.       Имя прогремело, словно выстрел. Конон приобняла себя, поправляя рюкзак, висящий на плече.       — Пожалуйста, Сонхун. Не говори ничего.       И Сонхуну бы хотелось ничего не говорить, но ситуация не располагала к тотальному игнорированию, а после её слов, её тихой мольбы, уже требовала вмешательства. Осторожного, но вмешательства.       — Он тебя не достоин, — шагнув вперёд, Сонхун взял Конон за руку. Её маленькая ладошка была холодной. — Ты меняешься. Это не ты.       — Ты тоже ничего не понимаешь! — вдруг вспылила она, вырывая свою руку. — Я знаю, кто он, ясно? Я знаю, и я согласна быть рядом с ним. Сонхун, он... — в её больших глазах заблестели слёзы. Конон даже не понимала, почему ей так хочется расплакаться прямо сейчас. Потому что её не поддерживают? Потому что слушают, но не слышат? Потому что даже Сонхун встал против неё? — Он знает, чего хочет. И он хочет меня!       Последние слова повисли между ними грозовой тучей. Конон не знала, насколько сильно верила в то, что говорит. Или, может быть, знала, но признаться в этом другим и, конечно, себе самой, не могла.       В глазах Сонхуна было столько боли, нескрываемой и такой явной, почти осязаемой, что Конон захотелось крепко обнять его и извиниться. Но она так и стояла чуть поодаль, держа свои дрожащие плечи.       — Он разобьёт тебе сердце. И мне кажется, ты это прекрасно понимаешь.       Конон ничего не ответила; она просто стояла, опустив голову вниз, и смотрела на свои испачканные в пыли кеды. В горле встал ком, но отвечать ничего не пришлось — в кармане куртки завибрировал телефон. Она уже знала, кто это. На мгновение, одно маленькое чёртово мгновение, Конон захотелось бросить всё и убежать домой, чтобы больше никто не пытался забраться в её сердце и душу.       — Мне нужно идти, — вопреки всему прошептала она.       Развернувшись, даже не оглядываясь, но спиной всё равно чувствуя тяжёлый взгляд, полный тоски и боли, Конон пошла навстречу очередному разрушению. И пока ноги на автомате плелись в нужную сторону, мысли возвращались к уже знакомому теплу.       Тому, которое она предпочитала жестоко игнорировать последнее время.

***

      «Приходи прямо сейчас. Жду».

      Ёнджун открыл почти сразу, словно всё это время стоял за дверью, поджидая. На нём было только серое махровое полотенце, обтягивающее крепкие бёдра. В руке — стакан с виски.       — Слишком долго, — кратко сказал он, скользя изучающим взглядом по крошечной девичьей фигуре. Отступив назад, Ёнджун позволил ей пройти. — Непорядок, малышка.       Конон молча прошла внутрь, положила рюкзак на пол, разулась. Потом последовала за ним. В логове Ёнджуна, как и всегда, пахло сигаретным дымом и дорогим одеколоном, но сегодня было что-то ещё. В спальне играла музыка: совсем тихая, её едва было слышно, но каждая нота казалась Конон слишком странной, гипнотической, вводящей в транс.       В её глазах всё ещё стояли невысохшие слёзы, но Ёнджун их словно и не заметил. Либо не хотел замечать. Либо ему просто было всё равно. Ни один из вариантов Конон не нравился, и она даже не знала, какой из них был хуже.       Уже в спальне, Ёнджун уселся на край кровати, отхлебнул ещё немного из стакана, прежде чем поставить его на ближайший столик, и наконец повернулся в её сторону.       — Раздевайся.       Это не было приглашением и не было предложением. Безапелляционный приказ, которому ни за что нельзя противиться.       Конон смотрела на Ёнджуна, не замечая, как по мягким щекам побежали две солёные дорожки. Она вообще переставала плакать после того разговора с Сонхуном? Или плакала всё это время?       Несмотря ни на что, Конон не стала смахивать слёзы. Медленно, осторожно, она стала снимать с себя одежду, стараясь избегать этот оценивающий взгляд. Страшный, словно у дикого изголодавшегося зверя, наконец добравшегося до беспомощной и пугливой лани. Перешагнув через нижнее бельё, она осталась обнажённая. Конон стояла перед ним голая, дрожащая, совсем маленькая, а Ёнджун смотрел так, будто оценивал товар перед покупкой.       — Подойди ко мне.       Конон подошла ближе. Ёнджун не коснулся сразу. Он просто продолжал разглядывать нагое тело, старые желтеющие синяки и недавние, ещё фиолетово-красные следы, расцветшие бутоны на её бледной коже. Его взгляд заставлял Конон чувствовать себя ещё более уязвимой, более раздетой. Потом Ёнджун резко притянул её за руки, усаживая на свои колени.       Конон понимала, что сегодня всё будет иначе. Не так, как она привыкла.       Сегодня будет не просто грубо — сегодня будет очень грубо.

      ***

      Ёнджун никогда не тратил время на ласки. Не в его характере. Любое проявление эмоций — слабость, которую могут себе позволить только глупые люди. Он всегда верил именно в это, считая подобную мысль неоспоримой константой и кредо собственной жизни.       Ровно до того момента, пока в ней не появилась она.       Нишимура Конон.       Та девчонка, о существовании которой он прекрасно знал. Старшая сестра его малого, на которую он иногда любил пожаловаться. Сценарий — до боли избитый: в раннем возрасте оставшиеся без кормильца семьи дети, брошенные на произвол судьбы собственной матерью, нашедшей утешение не в воспитании отпрысков, а в бутылке палёной рисовой водки и мужиках, которые посещали их обшарпанную квартирку, словно бесплатный бордель.       Та девчонка, до которой ему не было никакого дела, пока она не позвонила ему в тот злополучный вечер с мольбой о помощи. Даже захлёбываясь в слезах и пачкая своё милое личико чужой кровью, она смогла перебороть внутренний ужас, обратившись за помощью не к привычному другим людям добру — не к полиции, а к самому эпицентру зла, который всегда обитал где-то поблизости, едва касаясь её своими когтистыми лапами. Теперь Конон почти добровольно позволила этой лапе схватить её за шею, вонзить острые когти в нежную плоть и затянуть глубже в кромешную тьму.       Для психики юной девушки, выросшей в постоянном хаосе и страхе, любое проявление даже самой маломальской заботы — на вес золота. Даже в такой извращённой форме. Конон добровольно зашла в его капкан. Это не было сложно. Возможно, именно по этой причине Ёнджуну и было так интересно.

      ***

      — Молчи, — прошипел он, обжигая своим горячим дыханием её ухо. — Ты здесь для моего удовольствия.       Ёнджун был слишком грубым, слишком нетерпеливым, слишком злым. Скорее всего, сегодня у него был плохой день, какие-то проблемы, что-то случилось... а она стала просто громоотводом для его гнева. Идеальной мишенью, в которую можно выпустить весь кочан стрел, выстрелить все пули, нанести тысячу ножевых и, шумно выдохнув, наконец успокоиться.       Он не тратил время на прелюдии: просто брал то, что хотел.       Крепко держа её за бёдра, Ёнджун резко вошёл в неё. Конон вскрикнула от боли, впиваясь пальцами в простыни. Двигаясь с яростным ритмом, Ёнджун в который раз утверждал свою власть, напоминая, кто здесь хозяин. И каждое его движение, каждый толчок разрушал и без того хрупкие иллюзии, обрушая их осколки на плюшевое сердце.       Конон лежала под ним, горячие слёзы текли вниз по её вискам, впитываясь в скомканное постельное бельё. Она плакала не от физической боли — она плакала от осознания всей глубины своего падения, от того, что вообще позволила этому случиться, от того, что повелась и вручила свою ладошку в руку дьяволу, провалившись вместе с ним в бездонную пропасть, из которой теперь, кажется, никак не выбраться.       И от того, что ей это нравилось.        Ёнджун всегда знал, как добраться до неё, до самой сути, до самых потаённых и тёмных уголков души.       — Почему ты плачешь? — вдруг спросил он хриплым голосом. Казалось, до этого заплаканное лицо Конон его нисколько не волновало. — Тебе так хорошо? Или больно? Тебе больно?       Ёнджун толкнулся глубже, резче, заставив её снова вскрикнуть. Конон покачала головой, захлёбываясь слезами.       — Не больно? — большая ладонь опустилась на худое бедро с громким шлепком, оставляя после себя яркий красный след. — Врёшь.       А потом Ёнджун опустился ниже, склонившись прямо над её лицом, чтобы слизать солёную капли с щеки, и прошептал почти ласково:       — Не плачь, малышка. Просто чувствуй.       Больше он ничего не говорил, сосредоточившись только на своём важном деле. Его пальцы впились в тонкую талию, оставляя за собой синяки. Дыхание стало прерывистым, почти рычащим. Ёнджун заставлял её измученное грубостью тело реагировать на него вопреки боли и унижению.       А Конон не сопротивлялась. Просто лежала под ним, а тихие слёзы от бессилья продолжали течь из её больших стеклянных глаз. Даже в этом процессе, в этом жестоком издевательстве, Конон находила какое-то извращённое и жуткое наслаждение.       И это его заводило. Ёнджун смотрел на заплаканное лицо как обычно смотрят на произведение искусства. Только вот думал он точно не об этом.       И даже когда Ёнджун кончил со сдавленным стоном, больше похожим на утробное рычание, и рухнул на неё сверху, прижимая дрожащее тело к матрасу, он думал только о том, что сделал то, что хотел. Взял то, что принадлежало ему по праву. Заклеймил в очередной раз, пометив территорию первобытным методом.       Но задерживаться он не стал. Выскользнув из истерзанного тела, Ёнджун сел на край кровати, плеснул в стакан ещё немного, а потом встал, размялся и вышел из комнаты в компании прохладного виски, даже не глядя на неё.       А Конон неподвижно лежала на спине, с широко разведёнными в стороны ногами, не в силах свести их вместе, и смотрела в потолок. Слёзы медленно высыхали на её коже, оставляя после себя липкую плёнку.       Тело болело. Но что-то внутри болело куда сильнее.

      ***

      Небо за окном слишком быстро почернело. Сеул погрузился в беспросветную мрачную ночь. Конон даже не спала, провалившись в удушающую чёрную яму. Образы властного Ёнджуна, беспокойного Сонхуна и убитого горем Рики смешались в один адский вихрь. Она слышала их голоса: мягкий, принадлежащий Сонхуну, грубый Ёнджунов и хриплый — младшего брата.       Но вынырнуть из ужасной пучины собственного сознания ей помогли не тёплые нежные руки, которые часто помогали очнуться от кошмаров, которые часто преследовали её после смерти матери, а горячее дыхание, опалившее лицо. Вздрогнув, Конон распахнула глаза, пытаясь успокоить колотящееся в груди сердце. В кромешной темноте уже знакомой комнаты она смогла разглядеть лишь его силуэт.       Ёнджун сидел на краю кровати. Обнажённый.       — Всё в порядке? — тихо спросила она, пошевелившись. Натянула на себя одеяло, прикрывая нагое тело.       Он не ответил не сразу. Медленно повернув голову в сторону её голоса, Ёнджун посмотрел на неё, словно пытаясь выцепить очертания девичьей хрупкой фигуры. Конон почувствовала крепкий запах виски. Он стал ещё ярче, смешавшись с дорогим табаком.       — Не спится, — наконец ответил Ёнджун. — Мысли всякие лезут.       После этих слов он тут же навалился сверху, придавив своим горячим телом, и уткнулся носом в её шею, тяжело дыша. Конон замерла, не смея пошевелиться. Сейчас она чувствовала себя парализованной страхом и чем-то ещё очень похожим на... сочувствие.       Это не было тем чувством, которое обычно испытывают к кому-то вроде Чхве Ёнджуна. От таких всегда кровь стынет в жилах, мороз по коже дерёт, но разве им кто-то сострадает?       Разве кто-нибудь имеет право на нежность по отношению к чудовищам?        Но в этот момент Ёнджун выглядел... сломленным. У него не болело что-то снаружи. Конон, кажется, смогла почувствовать, как у него болит где-то внутри: глубоко-глубоко, где обычно никто и никогда не видит.       — Скажи что-нибудь, — прошептал Ёнджун, обдавая тонкую лебединую шею своим жарким дыханием.       — Ч-что сказать? — выдохнула Конон, осторожно кладя ладошки на его крепкую спину.       — Что угодно. Просто чтобы я слышал твой голос.       Рука Ёнджуна крепко сжала её грудь, призывая послушаться. И Конон послушалась. Начала говорить о чём-то бессмысленном: о скучных и интересных занятиях в университете, о погоде на этой неделе, о книге, которую прочитала не так давно, избегая потенциально проблемных тем. Всё это время Ёнджун молчал. Просто лежал на ней сверху, не двигаясь, и слушал поверхностную болтовню.       Однако длилось это мнимое спокойствие недолго. Вдруг его ладонь скользнула между её ног, заставив дёрнуться, но не только от неожиданности, но и от того, что её тело тут же отозвалось.       — Замолчи.       Ёнджун приподнялся над ней. В комнате, овеянной мраком, Конон отчётливо увидела его глаза. Казалось, что они загорелись в один миг, наполнившись чем-то опасным.       Конон знала, что это такое. Она уже видела это в его взгляде.       — Мне нужно тебя почувствовать. Сейчас.       Раздвинув дрожащие ноги, Ёнджун вошёл в неё одним толчком. Никаких ласк, никаких прелюдий. Конон вскрикнула, прикусив нижнюю губу. Она не была готова, она не хотела.       Ёнджун двигался в ней с какой-то отчаянной силой, и каждый его толчок наполнен чем-то злым, тяжёлым, пугающим, а её тело, ещё не отошедшее от недавнего, слишком быстро откликнулось. Стоны, которые Конон пыталась подавить, всё равно вырывались наружу. И Ёнджуну это явно нравилось: он начал двигать бёдрами быстрее, вбиваясь в дрожащее под собой тело, ловя каждый хрип, каждый стон, каждый хнык.       Конон никак не могла ему сопротивляться. Стиснув зубы, она пыталась отключиться, пыталась уйти в себя, забыться, представляя что-то другое, что-то светлое, что-то родное, знакомое, но Ёнджуновы чувства, его гнев и боль, были такими яркими, такими отравляющими, что она ощущала всё это каждой клеточкой своего тела.       — Не плачь, малышка.       Конон даже не заметила, как начала. Эта фраза прозвучала так странно, что она подумала, будто ей послышалось. Ёнджун провёл большим пальцем по мокрой щеке, стирая солёные капли, и поднёс его к своим губам, слизывая, а потом снова начал двигаться, но уже иначе. Медленно, плавно, даже почти нежно. Будто слёзы что-то в нём переключили.       Сцеловывая каждую слезинку, которую она проронила, Ёнджун шептал что-то нелепое и ласковое — слишком отличное от того, о чём обычно говорит и молчит. Эта разница оказалась такой оглушающей, такой непривычной, что Конон перестала понимать, где грань настоящего и выдуманного.       И даже когда Ёнджун кончил, доведя себя до второго оргазма за этот вечер, Конон всё ещё не могла осознать произошедшее за последние десять минут. Чувствуя на своём затылке его горячее дыхание, словно оставляющее тлеющие пятна на её коже, его семя, стекающее вниз по дрожащим бёдрам, его руку, обвивающую её тонкую талию в мёртвой хватке, его грудь, прижимающуюся к её спине, она пыталась вытолкнуть себя обратно в реальность, ставшую настолько тонкой и далёкой, но у неё не получалось.       Слёзы снова подступили к глазам. Конон так много и часто плакала последнее время, что становилось стыдно, но прямо сейчас, лёжа в кровати Ёнджуна, в его властных объятиях, она чувствовала себя желанной и важной.       Даже если всё происходило именно так.

***

      Ночи больше не казались ему холодными. Теперь они стали морозными.       В висках колотило. Вернувшись с очередного задания, Рики наскрёб по дому мелочь, на этот раз купив, а не украв, бутылку дешёвой водки и вернулся домой, планируя заглушить тревогу внутри убийственным коктейлем из алкоголя и травы, но свалился прямо в коридоре, прижавшись спиной к стене.       Перед глазами нарисовалась старшая сестра. Рики видел взгляд Конон — пустой, отрешённый, иногда немного поблескивающий в свете полудохлой лампочки покоцанной люстры в гостиной, видел, как она вздрагивает от звонков и уведомлений, как улыбается в свой телефон, как нервно кусает губы...       Рики не следил за временем. Всё его существование и так спуталось в один жуткий кокон, клубок, который очень сложно распутать. Сейчас он был так пьян и накурен, что весь мир вокруг плыл, сливаясь в одно сплошное грязное месиво.       Единственным маяком, удерживающем в реальности, был телефон, который Рики крепко сжимал в руке. Отхлебнув из бутылки, игнорируя жжение в горле, он снова и снова тыкал пальцем по экрану. Никак не получалось. Экран смазывался, все слова, буквы и цифры перемешивались.       Пока вдруг из динамика не донёсся чей-то голос:       — Рики? Что случилось?       Сонхун.       Он позвонил Сонхуну.       Как же вовремя. Как же это было, чёрт возьми, вовремя.       — Сонхун... — прошептал он. — Сонхун. Как же я рад тебя слышать.       Рики слышал шорохи на том конце провода. Конечно, уже поздно, и Сонхун, как хороший мальчик, уже давно лежит в кровати.       — Рики, ты где? Ты пьян?       — Она снова... она не дома, — голос Рики сорвался. — Она у него. У Ёнджуна. Конон... нуна... она совсем сошла с ума. Она у него, ты знаешь? — захлёбываясь в собственных слюнях, Рики продолжал тараторить, не обращая внимания на то, что бутылка выпала из рук, а остатки водки разлились прямо на полу, впитываясь в старый коврик. — Я не могу... я не могу на это смотреть! Она же моя нуна! Она моя! А я... а я просто бухаю, как последняя тварь, и ничего не могу сделать. Ничего!       — Рики! Рики, успокойся! — крикнул Сонхун, прерывая пьяный монолог. — Где ты? Ты дома? Один?       — Один? Я теперь всегда один! Она ушла, понимаешь? Она ушла, Сонхун.       В этот момент из его глаз хлынули слёзы. Рики чувствовал себя бесконечно пьяным, злым и беспомощным. Прижавшись спиной к стене, он с силой пнул бутылку в сторону, размазывая липкую лужу по полу, и разрыдался. Сдавленные всхлипы вылетали из его сжатых в тонкую линию губ, нарушая звенящую тишину пустой квартиры.       — Я приеду, — сквозь пелену слёз услышал Рики, даже до конца не осознавая смысл сказанных слов. — Сиди там, никуда не уходи. Хорошо?       Рики не ответил. Не нашёл в себе сил.

***

      Рики сидел на полу и беззвучно плакал, уткнувшись лицом в колени. Он не знал, сколько прошло времени, прежде чем послышался скрип ключей в скважине. Через пару секунд на пороге появился Сонхун. Бледный, в накинутой прямо на пижаму куртке, с растрёпанными волосами.       Он не стал ничего говорить. Просто рухнул на колени перед Рики и крепко обнял. Тот замер на мгновение, но его тело сразу же затряслось с новой силой. Вцепившись в куртку Сонхуна, словно утопающий в тонкую соломинку, Рики прижался к нему ближе и разрыдался ещё сильнее, уже в голос. Он рыдал так, как не рыдал с того момента, когда отец отвесил ему жёсткую оплеуху за непослушание. Но та боль даже рядом не стоит с той, что разрывает его душу на части прямо сейчас.       — Я не могу, Сонхун, я не могу, — хрипел Рики в Сонхуново плечо. — Ёнджун-хён убьёт её. Она не выдержит. Она не сможет. Я его знаю, знаю! Я видел, что происходит с женщинами, которых он... Я знаю, я всё вижу, Сонхун, но я не могу...       — Тише-тише, — шептал Сонхун, осторожно гладя Рики по спине. Его собственные глаза тоже увлажнились, но он пытался сдерживаться.       Пытался быть сильнее ради него.       — Я ненавижу себя. Это я втянул её в это. Это я виноват!       — Это не твоя вина, — пытался вразумить Сонхун, хватаясь за мокрые щёки в попытке поймать его взгляд.       — А чья тогда? — лихорадочно шептал Рики.       Явив своё заплаканное, опухшее лицо, он шумно выдохнул, глядя на Сонхуна.       Они так и сидели на полу в прихожей: два слишком непохожих человека из разных миров, но по жуткой случайности объединённых одной общей болью за ту, которую любили одинаково сильно. Эта мысль так поразила Рики, пронзая страдающее сердце острым лезвием, тут же наскоро зашивая его красными нитками. Из самой глубины души, из самого тёмного уголка, вырвалось всё то, что он так безнадёжно пытался похоронить: вкус чужих губ, та запретная тяга, которой было так сложно сопротивляться...       — Только ты меня понимаешь, — разбито прошептал Рики. Его дыхание обожгло лицо замершего Сонхуна. — Только ты. Потому что ты тоже её любишь.       Сонхун не отводил взгляд, всматриваясь в два тёмных омута напротив, видя в них кое-что ещё, кроме невыносимой боли. Что-то очень важное. То, что он больше не мог замалчивать и игнорировать, задвигая далеко-далеко, чтобы никто не увидел.       — Помоги мне, — продолжал шептать Рики, хватаясь за его плечи. — Помоги... просто помоги мне забыть. Хоть на минуту. Прошу тебя.       А потом взял и поцеловал его.       Их солёные от слёз губы встретились в медленном и горьком поцелуе со вкусом палёной водки и дыма. Это не было нежно, не было романтично. Это была попытка найти хоть какое-то утешение, забывшись в одном единственном человеке, который знал, видел и понимал его боль, как никто другой.       Сонхун сначала замер, но потом его руки сами по себе обвили шею Рики. Отвечая на поцелуй с тем же отчаянием, он закрыл глаза, выдыхая через нос.       Наверное, это всё было неправильно. Аморально. Не так, как бы хотелось на самом деле. Не так, как он представлял себе.       Но сейчас этот поцелуй казался единственным верным решением, способным заглушить адскую боль в груди.

***

      В комнате Рики всё было так по-родному близко и так по-чужому далеко.       Они лежали на том самом футоне, забываясь в друг друге. Пытаясь найти забвение в прикосновениях, в тепле вспотевшей кожи, в тяжёлом дыхании и стонах, слетающих с искусанных губ, оба не могли остановиться.       Через боль физическую глушить боль душевную было проще всего, но сейчас Рики, наверное, впервые за долгое время чувствовал что-то, кроме леденящей пустоты внутри.       И этого было более чем достаточно.

***

      — Мне не жаль.       Через тишину холодной комнаты, которая нарушалась только сбившимся дыханием, прорезались три важных слова.       Рики приподнялся на локте, привставая с нагретого местечка, и устроился на боку. Сонхун лежал на спине по середине, если у жалкой полуторки она вообще есть, футона, вероятно, даже не планируя двигаться. Прийти в себя было задачей со звёздочкой: Рики, накуренный и пьяный, в целом, не собирался возвращаться в суровую реальность, а Сонхун был слишком удивлён быстротой развития событий этим вечером.       Смотря на Сонхуна, на его спутанные волосы, на зацелованные красные губы, на маленький, уже пожелтевший след от синяка на щеке, Рики никак не мог оторваться. Неожиданным образом всё вдруг стало... лучше. Не хорошо, но безысходность перестала казаться такой беспросветной.       Неужели для этого не хватало... Пак Сонхуна?       Не веря ни в свои мысли, ни в свои действия, Рики протянул руку, осторожно касаясь щеки Сонхуна. Снял с него очки, отложив их куда-то на пол. Его мозолистые пальцы прорисовали линию точёной скулы, смахивая непослушную прядку волос с вспотевшего лба. В этом жесте было столько нежности и робости, совсем ему несвойственной.       — Мне не жаль, — повторил Рики, но уже шёпотом, так, словно вверял Сонхуну какую-то тайну. — Что это случилось. Но жаль, что... вот так.       Сонхун ничего не ответил. Просто прикрыл глаза, позволяя Рики касаться себя, и поднял руку, накрывая его горячую ладонь своей холодной, чтобы прижать её к своей щеке.       Они снова поцеловались. Не так, как в прихожей: на этот раз поцелуй был медленным, плавным, аккуратным. Сонхун пересел на колени Рики, снова заваливая того на спину, и склонился над ним, чувствуя, как крепкие жилистые руки обвивают его талию. Рики держал так, как держат хрупкие вещи. Его губы изучали Сонхуново тело, целовали шею, ключицы, оставляя на фарфоровой коже бледные следы; не было ни одной родинки, что рассыпались на лице и спине Сонхуна, словно маленькие звёздочки, которую Рики бы оставил без должного внимания.       Сонхун, которому всегда была присуща уверенная сдержанность, позволял себе реагировать на смелые ласки: тихонько стонал, выгибался, впиваясь пальцами в острые плечи Рики, притягивая его ближе к себе, словно желая слиться в одно целое.       В размытом свете далёкого уличного фонаря, пробивавшегося через пыльное окно, они изучали тела друг друга.       — Я не знаю, как правильно... — неуверенно прошептал Сонхун.       — Тш-ш-ш... Давай просто так, как чувствуем.       Рики тоже не знал, как правильно. Сейчас всё то, что было до Сонхуна, казалось ему неправильным, грязным, отвратительным. И ему так не хотелось пачкать этой мерзкой скверной священное тело Сонхуна — нетронутое, чистое, почти девственное. Воспоминания о той ночи на балконе возвращались к нему, оседая неподъёмным грузом вины на плечах, но каждый вздох, слетевший с Сонхуновых губ, говорил ему о том, что он движется в верном направлении.       Быть внутри Сонхуна оказалось слишком хорошо. Настолько, что Рики снова захотелось расплакаться. Это было не так, как с девушками, — это было куда жарче, и дело даже не в приятной узости вокруг пульсирующего органа, а в ощущениях, разгорающихся в груди. В глазах Сонхуна, в которых Рики не увидел ни страха, ни отвращения, а только полное, абсолютное доверие.       Он двигался осторожно, заполняя Сонхуна плавными и глубокими толчками, держа его за руки, позволяя их дрожащим пальцам переплестись в крепкие замочки. Уткнувшись лбом в лоб Сонхуна, Рики продолжал целовать его губы, собирая сладкие стоны и смешивая их жаркое дыхание.       И в тот момент, когда их обоих накрыло волной оргазма, они сплелись всеми конечностями, словно боясь даже на секунду оторваться от друг друга.       Рики почти рухнул сверху на него, но вовремя переместил свой вес на руки, чтобы не придавить Сонхуна, и зарылся лицом во влажной от пота шее, вдыхая запах его кожи, их общего наслаждения, перемешанного с одной и той же болью, которая притупилась настолько, что стала казаться совсем эфемерной.       Рики бы хотелось не чувствовать её вовсе.       Вот бы чувствовать только жар от тела Сонхуна, дрожащего под ним сейчас, слышать, как быстро бьётся его сердце, выравниваясь в один ритм с его собственным. Вот бы...       Перевалившись на бок, Рики притянул Сонхуна ближе к себе, чтобы тот устроился спиной к его груди, и обнял сзади, прижавшись лбом к мокрому затылку.       — Вот так хочу.       Сонхун кивнул, обхватывая руку Рики на своей талии.       — Давай так.       В ту ночь Рики впервые за несколько недель уснул, не провалившись в очередной кошмарный сон. Он спал спокойно, не видя ни одного размытого образа, не слыша ни одного браного слова, которые так сильно хотелось заглушить.       Впервые за долгое время в этой промозглой квартире стало тепло.

***

      Едва первые лучи солнца коснулись холодной осенней земли, Конон вошла домой, тихонько закрывая за собой дверь. Проходя внутрь квартиры на носочках, она замирала от каждого слишком громкого скрипа старых половиц. Тело всё ещё горело огнём, напоминая о событиях прошедшей ночи, и при каждом шаге боль отдавала буквально везде, не позволяя забыть.       Конон чувствовала себя уставшей, использованной, но... живой. Слишком живой.       Стоило было сразу пойти в ванную, чтобы смыть с себя всё то, от чего так хотелось избавиться, и закрыться в своей комнате, но ноги сами по себе понесли её в комнату младшего брата.       Приоткрыв дверь, Конон заглянула в спальню Рики. И застыла как вкопанная.       Рики и Сонхун.       Они спали, и не просто в одной комнате, нет. Они спали вместе.       Рики лежал на спине, закинув одну руку за голову, а Сонхун устроился у него под боком, устроив голову на его груди. Их ноги были переплетены под простыней, а лица казались расслабленными, даже почти безмятежными.       Эта картина заставила Конон отшатнуться назад. Прижав ладонь ко рту, чтобы не издать ни звука, она сделала шаг назад. Перед глазами всё поплыло.       Что? Как? Почему?       Хаотичные мысли взмыли пугающим вихрем, сталкиваясь с друг другом. Конон увидела смятую одежду, разбросанную вокруг, пару пустых бутылок, наполненную окурками пепельницу, очки Сонхуна, валяющиеся на полу.       Могло показаться, что всё это — лишь случайность, пьяная ошибка, но вид мирно спящих в обнимку Рики и Сонхуна, её младшего брата и лучшего друга, кричал об обратном. Это не было ошибкой, а вполне понятной закономерностью, начало которой было положено уже очень давно. И она знала об этом, прекрасно видела, замечала больше, чем говорила, но в тот момент, когда это осознание окатило её, словно ведро ледяной воды, к горлу подкатила тошнота.       Конон смотрела на них: на руку Рики, так естественно лежащую на талии Сонхуна, и вдруг её осенило. Пока она пропадала с Ёнджуном, забыв про весь остальной мир и своих самых близких людей, потерявшись в неведомом ранее запретном чувстве, Рики и Сонхун нашли друг друга.       Эта мысль разбила её на кусочки. Это ощущалось куда больнее, чем отцовская пощёчина, чем пьяные крики матери, чем крепкие руки Ёнджуна, сжимающие её бёдра до фиолетовых гематом.       Это было сродни предательству. Тихому, осторожному — в ответ на такое же болезненное игнорирование с её стороны.       Медленно отступая назад, Конон зашла в свою комнату, закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной, пытаясь унять дрожь в ногах. В ушах звенело, а перед глазами всё ещё маячили спящие Рики и Сонхун.       За всё то время, проведённое в квартире Ёнджуна, Конон ни разу не видела его спящим. Казалось, что он всегда оставался начеку, контролируя ситуацию, как хищник на ночной охоте. А Рики и Сонхун просто спали, доверяя друг другу самое беззащитное состояние.       По щекам Конон вновь покатились слёзы. Крепко зажмурившись, она скатилась по двери на пол, поджимая колени к груди. Внутри всё так сжалось, что стало трудно дышать. Глотая солёную влагу, потоком хлынувшую из глаз, она старалась не шуметь, лишь бы не никого не разбудить.       Теперь её голову никак не покидала чудовищная мысль о том, что она осталась одна, запутавшись в коконе собственных чувств, настолько противоречивых и разношёрстных.       Впервые после той самой тёмной ночи, когда она держала в своих руках искалеченного Сонхуна, Конон стало по-настоящему страшно.

***

      В штаб-квартиру Рики вошёл, пытаясь сохранять здравый рассудок и непроницаемое лицо, но внутри всё замирало от злости и первобытного страха. Ёнджун сидел на своём рабочем месте, внимательно рассматривая что-то в мониторе ноутбука.       — Всё в порядке, малой? — спросил он, не отрываясь.       — Ага, — буркнул Рики, бросая на стол толстую пачку купюр. — Я не по работе.       Наконец взгляд Ёнджуна медленно скользнул по Рики в немом вопросе.       — Нуна. Хён, оставь её в покое.       На лице Ёнджуна не дрогнул ни один мускул при упоминании Конон. Откинувшись на спинку своего кресла, он сложил руки на груди, чуть склонив голову на бок.       — Оставил в покое? Интересно. Она же сама ко мне приходит. Добровольно. Мне нужно выгонять её? Это как-то... невежливо.       — Она просто... не в своем уме, — хмыкнул Рики, пытаясь держать себя в руках.       Тема разговора была очень деликатной. Рычать явно не стоило.       Какое-то время Ёнджун молчал, изучая позу, выражение лица и другие невербальные сигналы, которые у Рики никак не получалось замаскировать под напускной уверенностью, словно нейрохирург, проводящий сложнейшую операцию, а потом на его губах появилась улыбка. Теплом от неё не веяло — это был самый настоящий оскал дикого зверя.       — Я даю ей то, чего она хочет, — протянул Ёнджун, скользнув кончиком языка по нижней губе. — То, в чём ты всегда ей отказывал. Свободу. Жизнь. Она ведь женщина, малыш, и у неё есть потребности.       Не удержавшись, Рики грузно опустился на стул. Он чувствовал, как потихоньку земля уходит из-под ног.       Нет-нет-нет.       Он был готов к агрессии, к угрозам, к порицанию, но не к такому. Опровергнуть любые суждения Чхве Ёнджуна, смотрящего с высоты своего возраста и опыта, было бесполезно.       — Но это моя нуна, — выдохнул Рики.       Из горла отчаянно рвалось желание умолять, но чём именно?       О помощи? О спасении? О пощаде?       — Слушай, малыш, — начал Ёнджун, поднимаясь и проходя к своему мини-бару. Плеснув в два стакана дорогого импортного коньяка, один он протянул Рики. Тот покорно принял. — Я знаю, ты за неё боишься. Это здорово. Но ты не доверяешь мне? — усевшись обратно, Ёнджун сделал небольшой глоток, смотря прямо в глаза напротив. — Я же к ней хорошо отношусь. Очень хорошо.       Рики насторожился, не решаясь прерывать речь старшего.       — Может, проблема не во мне, а в том, что ты слишком сильно её опекаешь? — сделав паузу, Ёнджун выпил ещё. — Она говорила мне, что чувствует себя с тобой, знаешь... как в клетке. И что ты душишь её своей заботой.       Удар пришёлся точно в цель, в самое больное и уязвимое место. В неуверенность, в страх стать таким же, как был их отец.       — Она... она так и сказала?       — Не слово в слово, но я умею читать между строк, — допив остатки коньяка, Ёнджун поставил стакан на стол, поднялся и прошёл вперёд, вставая прямо за спиной Рики. Тот почувствовал ледяную дрожь, волной прошедшую вниз по позвоночнику. — Конон хочет свободы, малыш. А я... даю эту свободу.       Тяжёлая рука легла на плечо Рики — этот жест можно было бы назвать братской поддержкой, но в нём чувствовалось скрытое превосходство.       — Если ты действительно любишь её, то отпустишь. Позволишь ей быть счастливой. Даже это счастье тебе не нравится, а то... — его голос стал тише, впиваясь в кожу, словно острая игла. — А то она возненавидит тебя.       Рики замер, словно парализованный. Ладонь, крепко держащая стакан, так и не поднялась выше.       — Так мне... — прошептал Рики, смотря перед собой. — Мне просто надо...       — Быть мудрее, — оборвал Ёнджун. — Быть её братом, доверять ей. Доверять мне. Я же не какой-то уёбок, малыш. Я твой партнёр. И я забочусь о тебе. И о ней тоже.       Ёнджун стелил так гладко, так убедительно, что не поверить было бы кощунством.       — И подумай, раз уж ты так беспокоишься о безопасности сестры... кто сможет защитить её лучше, чем я? — опустившись ниже, Ёнджун приобнял Рики со спины, мягко похлопав по щеке. — Никто, правда? Правильно.       Рука со стаканом дрогнула, но он успел вовремя поставить его на край стола, чудом предотвратив падение на пол. Только вот собственную гордость Рики удержать никак не смог: она рассыпалась мельчайшими осколками, осыпаясь пеплом под ногами.       Ёнджун вернулся за своё рабочее место, потянулся, забрал стакан, в котором всё ещё плескался коньяк, к которому даже не притронулись, и допил его.       — Если ты сделаешь ей больно.. — прошептал Рики, всё ещё не глядя на Ёнджуна, а куда-то в сторону, избегая прямого зрительного контакта.       — Я сделаю ей только хорошо. Очень хорошо, — ухмыльнувшись, Ёнджун стукнул дном стакана по поверхности стола, а затем демонстративно вернулся к экрану ноутбука, начав что-то активно печатать.       Разговор был окончен.       — Иди, малыш. И подумай о том, что я сказал.       Пытаясь унять дрожь в ногах, Рики встал со стула и сразу же развернулся, быстрым шагом покидая штаб.       Оставаться здесь больше не хотелось.       Он шёл по улице, не видя ничего и никого перед собой, крепко сжимая кулаки в карманах поношенной старой куртки. Холодный осенний воздух бил в лицо, заставляя щуриться от летящих крупиц песка.       В голове на адском повторе крутились слова Ёнджуна. Лучше бы он накричал на него, наорал так, как это делал отец. Лучше бы ударил, доведя до сотрясения, но не до колющей сердце боли.       Неужели он правда был таким ужасным братом?       Неужели он правда душил её, родную сестру, своей заботой?       Неужели она правда сбежала от него к Ёнджуну?       Неужели он правда так виноват перед Конон?       Остановившись посреди незнакомой улицы, в которую забрёл, не разбирая дороги, Рики прислонился спиной к грязной стене жилого дома, и закрыл глаза. Под темнотой уставших век возникло лицо сестры. Заплаканное, печальное, потерянное...       И лицо Сонхуна. Спокойное, расслабленное.       Сделав глубокий вдох, Рики открыл глаза, уткнувшись затылком в стену, и поймал себя на жуткой мысли.       Он верил Ёнджуну. Верил каждому чёртовому слову. Та часть внутри, которая всегда тянулась к авторитетному старшему, к тому, кто не бросил его, а помог, поддержал, дал кров и работу, всё равно верила.

***

      Сизый сумрак за окном был густым и непроглядным. Вечер затягивался, наполняя холодную квартиру на окраине Сеула чем-то тягучим, ледяным и нездоровым.       Рики сидел на кухне в темноте, не решаясь включить свет. Всё равно лампочка перегорела. Бесцельно листая ленту социальных сетей, он никак не мог переключить рой мыслей на что-то более позитивное. В висках колотило, от черепа отскакивали ядовитые слова старшего. Каждое из них, словно червь, методично разъедало мозг, заставляя сомневаться в любом движении, реплике, во взгляде, брошенном в сторону сестры за последние дни.       Скрип тормозов на улице заставил его вздрогнуть. Вскочив, Рики подошёл к окну. У их подъезда, прямо под тем еле живым фонарём, остановился чёрный внедорожник. Из него вышел Ёнджун.       Рики застыл, чувствуя, как волна страха окутывает всё тело, и, словно болчанвик, наблюдал за тем, как тот исчезает из поля зрения.       Тяжёлые шаги по ступенькам. Бряканье ключа в скважине.       Но у Ёнджуна ведь нет... Или есть? Откуда у него ключ от их квартиры?       Сердце бухнуло вниз.       Нет. Нет. Нет. Нет. Нет.       Только не сейчас.       Скрипнула дверь. Рики стоял, вцепившись пальцами в подоконник, и слушал. Из прихожей доносились два голова: низкий, почти бархатный Ёнджуна, и взволнованный, принадлежащий Конон.       — Не надо, Рики дома...       — Тем лучше. Пусть знает, что его сестра в надёжных руках.       Судя по звуку шагов и их протяжённости, они ушли в комнату Конон. Закрывшаяся дверь эту мысль подтвердила. Рики чувствовал, как по спине пополз ледяной пот. Каждая клетка тела кричала, нет, требовала ворваться туда, вышвырнуть Ёнджуна, чтобы защитить сестру, и он уже было ринулся к двери, рука потянулась к ручке, но... замерла.       Он не мог.       Что он сделает?       Устроит громкую сцену? Закатит истерику? Будет умолять? Унижаться перед Ёнджуном на глазах у сестры?       Вдруг до него донёсся сдавленный смех Ёнджуна, потом — покорный вздох Конон. Рики отшатнулся от двери, словно от огня, сжав кулаки с такой силой, что короткостриженые обкусанные ногти впились в ладони. Ярость и беспомощность разрывали его изнутри.       Нет, он не мог вытолкать его. Не мог ударить.       Он ничего не мог. Любое его действие только подтвердит Ёнджуновы слова.       «Доверять ей. Доверять мне...»       «Я же не какой-то уёбок, малыш. Я твой партнёр...»       «Если ты действительно любишь её, то отпустишь...»       «А то она возненавидит тебя...»       «И я забочусь о тебе. И о ней тоже...»       Каждая фраза, умело вложенная в голову, сковывала тело.       Конон смеялась за дверью, но её смех не казался весёлым. Он был нервным, испуганным. Потом он резко прервался поцелуем. Фразы Ёнджуна разобрать не получалось, как и ответы сестры.       Пока она вдруг не застонала.        Тот был самый стон, от которого в жилах всегда стыла кровь.       Рики зажмурился, пытаясь вычеркнуть из головы картинку, которую мозг начал рисовать с пугающей чёткостью. Заткнул уши. Не помогало. Он видел это, видел всё, даже с закрытой дверью. Её испуганное лицо. Властные руки на теле.       И звуки. Страшные звуки.       Кровать заскрипела сильнее. Стоны сестры стали громче. Рики начал медленно отходить назад, не заботясь о том, что его могут услышать. Не факт, что вообще слышат. Так он дошёл обратно до кухни и рухнул прямо на потрескавшийся кафель. Ноги больше не слушались. Глаза зажгло.       Это была пытка. Самая изощрённая и жестокая пытка, какую только можно было придумать.       Рики стоял на коленях, и его всего трясло. Слёзы унижения и бессилья потекли по его щекам, но он не мог позволить себе разрыдаться вслух, прикусив губы до крови. Тело сковал страх. Такой парализующий, дикий. Горло словно сжала когтистая лапа, не позволяя нормально вдохнуть.       Рики всё слышал. Так отчётливо, словно вокруг не было ни единой преграды. Тонкие стены снова стали проклятием.       Прямо как в детстве.              Ему было шесть.       Отец снова вернулся злой как собака. Мать пыталась успокоить. Не получилось. Сестра пряталась в комнате. Она всегда боялась родительской ругани. Рики тоже боялся, но мамины крики стали настолько ужасающими, что он побежал на помощь.       В гостиной развернулось нечто жуткое: отец завалил маму на прямо на низкий столик, крепко держа за шею, и делал... что-то страшное. Шестилетний мальчик, стоящий в дверном проёме, не понимал, что происходит. Мама плакала, дёргала руками, а отец только сильнее прижимал её своим крупным телом, не позволяя вырваться.       Что может сделать маленький ребёнок с взрослым мужчиной, который издевается над беззащитной хрупкой женщиной? Один удар отцовского кулака снесёт его с ног, словно тростинку. В лучшем случае он сломает сыну нос. В худшем — почти мгновенно убьёт.       Тогда Рики просто сбежал, надеясь, что ни отец, ни мама не увидели его.       Вернувшись в комнату, он забился в угол, прижав к себе дрожащую в слезах сестру, и крепко обнял.       Когда Конон рядом, кажется, не так страшно.       Только вот сейчас Конон рядом не было. Точнее, была. Всего-то в паре метров, за тонкой дверью.       Теперь это была не история о тиране-отце и бедной матери, которая не могла уйти от него, а о них самих. Как тринадцать лет назад, шестилетний Рики не смог защитить маму, так и девятнадцатилетний Рики не смог ничего сделать, когда сделали больно его старшей сестре.       Он не мог спасти никого.       Судорожно глотая спёртый воздух, Рики пытался не закричать. Перед глазами плыли круги. От бессилия тошнило. Он так и сидел на полу, хватаясь за голову, и трясся. От звуков за стенкой, грязных и пошлых, становилось только хуже.

«Доверять ей. Доверять мне...»

«Если ты действительно любишь её, то отпустишь...»

«Доверять мне...»

«А то она возненавидит тебя...»

«Я же не какой-то уёбок, малыш. Я твой партнёр...»

«Доверять ей...»

«И я забочусь о тебе. И о ней тоже...»

«Доверять мне...»

      Одни и те же фразы бесконечно прокручивались в голове, отскакивая от стенок черепа. Ещё секунда, и тот расколется надвое, не выдержав перегруза. Уткнувшись лицом в колени, Рики пытался подавить рвущиеся наружу крик, сжимая то уши, то своё лицо, то ударяя кулаками по полу, не заботясь о том, что раздирает костяшки о старые половицы.       Рики всегда защищал Конон, с самого детства, не позволяя никому обижать крошечную девчонку, но сегодня не смог защитить её под крышей их собственного дома.       Через тернии страдающего сознания, для которого случилось самое страшное, та самая ситуация, сработавшая как триггер для неокрепшей, ещё совсем детской психики, для мальчика, которому слишком быстро пришлось повзрослеть не по своей воле, прорвалось пугающее осознание: Ёнджун сделал это специально. Он победил его, придавил подошвой тяжёлых берцев прямо к грязному асфальту, триумфально улыбаясь.       Это не был акт любви, не поведение влюблённого мужчины, даже не животное желание обладать кем-то слабым, тем, кто не может воспротивиться его силе — это был хитрый план, цель которого Рики не понял с самого начала.       Ёнджун прижал его не своим авторитетом, не угрозами, не стальным взглядом. Он сделал Рики соучастником своего преступления, заставив сидеть и слушать.       Невозможность капитуляции и признание собственной никчёмности через преданное собачье послушание.       Браво, Чхве Ёнджун.

***

      Звуки за дверью постепенно стихли. Сдавленный крик сестры перебил низкий хриплый стон Ёнджуна. Рики слышал каждый шорох постельного белья, каждый вдох, мокрый поцелуй и разговоры, смысл которых до него не долетал.       Через целую вечность наконец открылась дверь. Ёнджун вышел из комнаты, застёгивая пуговицы на помятой чёрной рубашке. Его волосы были слегка растрёпаны, лицо немного покраснело, но даже при всём этом выглядел он довольным и сытым.       Рики поднял голову, и в этот самый момент их глаза встретились. Ёнджун медленно улыбнулся — это была улыбка человека, который смотрит на что-то абсолютно жалкое и ничтожное. На грязь под ногами, на маленькую букашку, которую так и хочется раздавить ботинком.       — Всё в порядке, малыш? — спросил он. Только бы глухой не услышал насмешку.        Рики ничего не ответил. Он даже пошевелиться в этот момент не мог, ни то что говорить. Ёнджуна это нисколько не волновало. Пожав плечами, он закончил с рубашкой и прошёл в прихожую, тихонько напевая что-то себе под нос.       Когда за ним закрылась входная дверь, Рики поднялся на ноги и, пошатываясь, хватаясь за стену потными ладонями, добрался до раковины на кухне. Его вырвало остатками непереваренного скромного ужина, сварганенного за быструю руку. Из глаз так и лились обжигающие слёзы, хотя, казалось, что их совсем не осталось. Голова раскалывалась надвое, но Рики снова свалился на пол, не в силах удержать своё дрожащее в истерике тело, и стал биться лбом о кухонную тумбу, пытаясь заглушить физической болью ту, что разрывала его на куски изнутри.       История циклична. История повторяется. И снова, и снова Рики проигрывает более сильным, более опытным, более взрослым. Сейчас он опять чувствовал себя тем самым шестилетним мальчишкой, который не мог ничего сделать против собственного отца, жестоко насиловавшего маму прямо на глазах у детей.       И не важно, сколько ему лет. Шесть, тринадцать, девятнадцать... он всё равно проиграл, позволив забрать самое дорогое, что у него осталось. Конон была его старшей сестрой, но он всё равно был обязан защищать её, потому что... а кто ещё, если не он?       История повторяется.

«Доверять ей. Доверять мне...»

«Я же не какой-то уёбок, малыш...»

«И я забочусь о ней...»

      Это он должен был позаботиться о Конон.       Рики не смог сдержать обещание.       И самое страшное то, что часть его винила в этом не Ёнджуна, а себя самого.

***

      В крошечной ванной было слишком душно. Конон заперлась, щёлкнув ржавой задвижкой, прислонилась спиной к стене и скатилась вниз на холодный кафельный пол.       Тело всё ещё гудело от прикосновений Ёнджуна; аромат его парфюма, его пота, его самого словно прилип к коже, въелся в каждую клеточку, пророс метастазами в лёгких, и даже душ не мог смыть всё это. Горячая вода распаривала кожу, делая каждый запах ещё более насыщенным, более пронзительным.       Конон смотрела на своё отражение в запотевшем зеркале: красные глаза, распухшие от поцелуев и укусов губы, синяк на острой ключице, который он оставил сегодня. Смотрела и пыталась увидеть ту «сильную», ту «особенную», которой Ёнджун называл её, но видела только маленькую испуганную девочку.       Вдруг из горла вырвался стон. Надорванный, наполненный таким отчаянием, что её даже передёрнуло. Зажав рот рукой, Конон пыталась заглушить саму себя, но рыдания вырвались наружу. И это были не те тихие слёзы, которые она молча проливала лёжа в своей комнате по ночам, не те, которые щипали глаза каждый раз, когда он был особенно груб.       Это была подступающая истерика. Конон плакала, уткнувшись лицом в мокрую ткань полотенца. Её адски трясло, словно в лихорадке, а поперёк горла встал липкий ком, не позволяющий дышать.       Что-то внутри треснуло. Наверное, это была та самая хрупкая, позолоченная дешёвыми блёстками и пайетками скорлупа, за которой она пряталась последнее время, овеянная порочным восторгом и напускной уверенностью.       Сегодня всё разбилось вдребезги.       Конон видела лицо Ёнджуна, когда он уходил. Видела улыбку, в которой не было ни грамма нежности и заботы. Так улыбались только те, кто только что поставил очередную галочку рядом с пунктом своего хитрого плана. И теперь каждое Ёнджуново слово, каждая сладкая лесть, каждый комплимент, которыми он щедро одаривал её, казались наглой ложью и напоминанием о собственной глупости и наивности.       Она никогда не была важна. Никогда не была дорога. Никогда не была любима. Конон всегда была просто вещью — игрушкой для снятия стресса, так удобно подвернувшейся под руку.       Смотря на своё отражение в зеркале, она будто увидела себя со стороны: сломанная, использованная кукла, жалкая дура, которая продолжает молиться на своего мучителя, несмотря ни на что.       Блестящая пелена спала с её глаз. От осознания стало очень больно.       Конон не знала, сколько времени провела в ванной, рыдая на холодном полу, не знала, сколько слёз выплакала, прежде чем их совсем не осталось. Голова раскалывалась, руки сводило тремором, а ноги, которые слишком долго были разведены в стороны, сводило лёгкой судорогой.       Когда рыдания наконец стихли, оставив после себя лишь звенящую пустоту, Конон осторожно поднялась, натянула на замёрзшее тело пижамные штаны и тот самый любимый свитер.       В квартире было темно и тихо. Слишком тихо. Но Конон чувствовала, что Рики всё ещё дома. Босиком ступая по коридору, она остановилась у двери в его комнату, собираясь с духом, и легонько толкнула её.       Рики сидел на краю футона, уставившись в пол. Даже не заметил, как она пришла.       — Р-Рики... — сорвалось с искусанных губ.       Наконец услышал. Вздрогнув, он даже не успел ничего ответить: Конон бросилась вперёд и вмиг оказалась рядом, рухнув на пол. Обняв Рики за плечи, она прижалась щекой к его груди.       — Прости меня, — из опухших глаз снова хлынули слёзы. И вот она снова плакала, но уже громко, во весь голос. Так, как обычно плачут дети. — Прости, прости, прости, прости меня. Я такая дура, прости меня, пожалуйста...       Ошеломлённый Рики замер, не зная, что делать, пока его дрожащая ладонь не поднялась выше, чтобы осторожно устроиться на затылке Конон, неловко поглаживая. Он всегда делал так, когда они ещё были маленькими, особенно, когда родители ругались за стенкой, не давая им спокойно спать.       — Тише, — прошептал Рики, не в силах говорить громче. Голос охрип. — Тише, тише, нуна. Я рядом, я с тобой.       — Это ненормально, ненормально, — захлёбываясь в слезах, продолжала она. — Всё ненормально, я... я такая дура. Я не... Он просто...       Рики обнял Конон по-настоящему. Крепко, так, как обнимают любящие братья, прижав её трясущееся тело к себе. Выстроенная годами недопонимания и разрозненности стена в одночасье рассыпалась на тысячи маленьких камешков, разлетевшись по сторонам. И даже в этом страшном мире, пропахшем порохом, страхом и болью, стало не так мрачно.       — Он... он никогда… — попыталась сказать Конон, но слова застряли в глотке.       — Знаю, — шептал Рики, и так всё прекрасно понимая. — Знаю, нуна. Он больше тебя не тронет, хорошо? Я тебе обещаю.       Конон подняла своё мокрое от слёз лицо и всмотрелась в глаза брата, заметив в них упёртую решимость, которую она так боялась в нём раньше, зная, чем всё обычно оборачивается.       — Я обещаю.       Больше Рики ничего не говорил. Позволяя старшей сестре прижаться к нему, словно маленькому побитому котёнку, он продолжал гладить её голову и спину, успокаивая. И это было именно тем, что придало ей чуть больше сил, чтобы начать дышать спокойнее.

***

      Рики был здесь только один раз, когда приезжал за сменной одеждой и учебниками, но дорогу запомнил отчётливо. Стоя перед нужной дверью, он снова нажал на звонок, не отпуская. Противный писк по ту сторону давил на виски, но ему было плевать, потому что в голове и так гудело, как в пчелином улье, а всё вокруг плыло размытыми волнами.       Последний сорт сативы оказался слишком крепким. Кажется, что-то импортное. Вроде, Владивосток. Или Хабаровск. Чёрт его знает. Да и не так важно.       Наконец дверь открылась. На пороге появился Сонхун в растянутой домашней футболке и спортивных штанах, с очками, идеально сидящими на красивом носу. Сначала его глаза распахнулись от удивления, а потом сузились от беспокойства, когда до ноздрей дошёл знакомый запах.       — Рики? Что ты тут?..       — Я войду, — хмыкнул Рики, вваливаясь внутрь квартиры и задевая плечом косяк.       Он по-свойски прошёл в небольшую гостиную тире кухню и плюхнулся на диван, раскинув руки. Сонхун закрыл дверь и медленно последовал за ним, рассматривая и изучая. Он видел этот неестественный блеск в его глазах, неровную походку, развязную позу и чувствовал пугающую ауру.       Такого от Рики не наблюдалось даже в их самые неприятные моменты.       — Что ты... принял?       — Правду, — усмехнулся Рики, растянув губы в кривой улыбке. — Она так, знаешь... обжигает. Просто пиздец.       После этого он замолчал, тупо уставившись в потолок, словно размышляя о чём-то. Пользуясь случаем, Сонхун быстро налил воды в стакан и вернулся обратно, аккуратно опускаясь на диван рядом.       — Пожалуйста, попей.       Рики молча взял стакан, за пару секунд осушив всё одним глотком, смахнул капли с подбородка, и поставил пустую тару на кофейный столик, на котором расположилась небольшая кипа архитектурных журналов, пару книжек и горшок с цветущим кактусом. Сонхун смотрел на него, не давя, просто ожидая. Знал, что пришёл Рики не просто так, но предчувствие было... нехорошим.       — Ёнджун-хён приходил к ней, пока я был дома, — вдруг прервал тишину Рики. Его голос был плоским и мёртвым, почти бесчувственным.       — Рики...       — Нет, послушай, — вскинув руку, прервал он. — Я был дома. И слушал всё. Как он её... как нуна... — ком в горле мешал говорить, а от нахлынувших воспоминаний, ещё свежих, было трудно дышать. — А потом он вышел, посмотрел на меня. И улыбнулся.       Резко встав, Рики начал мерить небольшую гостиную шагами. Сонхун так и сидел на диване, не зная, что будет лучше: попробовать снова усадить его на диван или дать организму, отравленному каким-то невероятным наркотическим и алкогольным коктейлем, возможность выместить эмоции. Тут даже и учебники не жалко, и кактус тоже. Лишь бы только не поранился в спонтанном порыве, вызванном замутнённым сознанием.       — А я ничего не сделал. Ни-че-го. Потому что он промыл мне мозги, — Рики с силой ткнул пальцем себе в висок, громко засмеявшись. — А нуна потом пришла ко мне и плакала.       Наконец он остановился перед Сонхуном, глядя бешено, почти маниакально.       — Я так не могу больше. Не могу это терпеть. Он же не уйдёт, понимаешь? Он будет всегда, будет приходить к нуне, трогать её, насиловать её, просто потому что может. Потому что я ему это позволил.       Сонхун смотрел на Рики, сжимая и разжимая кулаки. Пытался собрать себя в кучу но все разумные и логичные мысли просто испарились.       — Что ты планируешь делать? — наконец спросил он, заранее боясь услышать ответ.       Рики фыркнул и вытер лицо ладонями, зачёсывая грязные волосы назад. Когда он вообще последний раз мыл голову?       — А что можно сделать с таким, как он? Поговорить по душам? Вежливо попросить отъебаться? Нет, — он покачал головой. — С ним можно говорить только на том же языке, что и он сам.       Наклонившись, Рики опёрся руками о спинку, заключая Сонхуна между своим телом и диваном, и понизил голос до опасного шёпота:       — Хочу его убрать. Навсегда.       Сонхун почувствовал, как внутри начинает зарождаться паника.       Неужели это правда происходит прямо сейчас?       — Рики, подожди, ты не в себе...       — Никогда в жизни не был так в себе! — рявкнул тот, ударив кулаком по спинке дивана. Сонхун вздрогнул, прикрыв глаза на секунду.       Отойдя, Рики снова начал ходить по комнате. Сонхуну не оставалось ничего другого, кроме как наблюдать и просто слушать его, пытаясь не сойти с ума.       — Я даже знаю, как это сделать. Кто может знать своего хозяина лучше, чем его самая верная шавка, правда? — усмехнувшись, Рики замер. — Только мне нужно кое-что.       Сонхун тяжело сглотнул, будто уже начиная догадываться.       — Нужно, чтобы ты отвёл нуну куда-нибудь после учёбы. В кино, в парк, кафе. Плевать куда. Главное, чтобы она была как можно дальше. Чтобы ничего не видела...       — Чтобы у неё было алиби.       — Да.       В гостиной повисла тишина. Густая, прямо как серый смог за окном. Сонхун вглядывался в лицо Рики, в его глаза, полные жуткой, но неотвратимой уверенности. Смотрел и видел в нём не только младшего брата лучшей подруги, не озлобленного на весь мир волчонка, готового покусать любого врага, не того парня, к которому проникся чувствами, себе до этого незнакомыми, почти несвойственными в силу характера и довольно консервативного воспитания, а отчаявшегося человека, готового совершить преступление ради родной сестры.       Больше всего Сонхуна ужаснуло то, что та самая часть его собственного сердца, в котором поселилась Конон, понимала и поддерживала.       — Рики, это же... непоправимо. Ты угробишь свою жизнь.       — Какую жизнь? — тот горько усмехнулся. — Жизнь, где я каждый день боюсь за неё? Где трясусь от звука двигателя под окном и впадаю в истерику от стонов за стенкой? Это не жизнь, Сонхун. Это пиздец. И мы выберемся из него, любой ценой. Даже такой.       Рики подошёл к Сонхуну и опустился перед ним на колени, взяв его ладони в свои.       — Ты поможешь мне? Ради нуны? — прошептал он, поглаживая холодные руки своими мозолистыми тёплыми пальцами. — Ради нас?       Сонхун смотрел в его глаза, такие безумные, полные решительности и ненависти. Он знал, что никакие слова Рики уже не остановят. Хоть вались рядом, кричи и бейся лбом в пол — бесполезно.       Было только два варианта: послать куда подальше или пойти в пекло вместе.       — Я... я помогу тебе, но, Рики... — Сонхун крепче сжал его ладони в своих. — Подумай ещё раз. Пожалуйста.       — Я уже всё обдумал. Слишком много думал. Теперь время действовать.       На губах Рики появилась слабая улыбка. Не тот оскал умалишённого, которым он одарил его совсем недавно — настоящая улыбка, уставшая, но самая искренняя.       Поднявшись с пола, он потянулся вперёд и обнял Сонхуна.       — Ты мне очень нужен, — потеревшись носом о чужую щёку, Рики оставил на манящих, чуть приоткрытых губах почти невесомый поцелуй. — Очень-очень нужен.       И даже когда Рики ушёл, сославшись на важные дела, Сонхун ещё долго не мог отойти от их разговора. К конспекту по экономике строительства он так и не притронулся.       Лёжа в кровати поздней ночью, Сонхун смотрел в стену, ощущая на своих плечах тяжёлый, неподъёмный камень.       Неужели он действительно дал согласие на убийство?       И неужели... неужели какая-то часть его души даже не сожалела об этом?