Огонь и искры

      Несмотря на бурную жизнь в Хогвартсе — с её бесконечной чередой забот, тревог и изматывающих зачётов — Лив всегда с особой нежностью думала о возвращении домой. Именно там, в родных стенах, её душа и сердце обретали долгожданный покой, словно уставшая птица, вернувшаяся в гнездо.              Рождественские каникулы обещали стать для девушки настоящей передышкой — тихим островком между бурями прошедшего учебного года и неизвестностью грядущего. С каждым километром, который отсчитывал «Хогвартс‑Экспресс», нетерпение Лив росло: она всё яснее представляла тот миг, когда ступит на перрон конечной станции.              В купе вместе с ней ехали Гвен и ещё две когтевранки, приятельницы Арденн. Дорога незаметно заполнилась разговорами: сначала вспоминали сдаваемые зачёты, потом дружно посетовали на вечно недовольного Снейпа, а затем перешли к обсуждению предстоящего СОВ. При одном упоминании об экзамене Лив невольно ощутила, как сводит зубы — так и подмывало зевнуть во весь рот.              Девушка сознательно избегала этих бесед. Зачем заранее накручивать себя? Она предпочитала готовиться к экзаменам размеренно, словно наблюдая за медленным приливом: шаг за шагом, без суеты и паники. В то время как Гвен и её подруги хранили в домашних библиотеках куда больше учебных фолиантов, нежели книг для души.              Лив порой становилось их жалко. В мире, где магия способна творить чудеса, отдавать все силы и нервы учёбе казалось почти неблагодарным занятием. Экзамены рано или поздно пройдут, а вот расшатанные нервы останутся — как незримое напоминание о приближающейся ЖАБА, которая неумолимо надвигалась на их жизнь.              Вот о чём действительно стоило переживать.              Но Лив держала эти мысли при себе. Она почти не вступала в разговоры, лишь молча наблюдала, как когтевранки и Гвен оживлённо обмениваются конспектами, сверяя ответы и уточняя детали. Глаза сами слипались — сон подкрадывался незаметно, обещая укутать её мягкой пеленой.              Однако вся дремота мгновенно испарилась, когда поезд с протяжным гудком остановился у перрона. Лив схватила чемоданы и поспешила вниз. Оказавшись на платформе, она окунулась в шумную суету: люди сновали туда‑сюда, выкрикивали имена, обнимались, смеялись — каждый искал своих, а кто‑то, наоборот, пытался отыскать взглядом родных среди толпы.              Лив огляделась, и взгляд тут же выхватил из толпы знакомые рыжие макушки. Вдалеке семейство Уизли вовсю воссоединялось с родителями: доносились громогласные перепалки Перси, задорные поддёвки близнецов, а поверх всего этого — властные окрики матери и добродушные попытки отца утихомирить бурлящий рой.              Тьюксбери тихо усмехнулась. Она скользнула взглядом по толпе, надеясь разглядеть Седрика или Гвен, но те, в отличие от ярко‑рыжего и громогласного клана, растворились в людском море без следа. Лив махнула рукой — искать их сейчас было всё равно что ловить ветер в поле.              И тут за спиной раздался тёплый, знакомый голос — ласковый и чуть насмешливый:              — Лив, солнышко! Решила поиграть в прятки посреди толпы?              Она обернулась и увидела отца — Марселя Тьюксбери. Он улыбался так, словно они расстались не несколько месяцев назад, а пару минут назад.              Лив тут же бросилась к нему, пытаясь обхватить его руками, но чемоданы в её руках громко стукнулись друг о друга.              — Так, тихо‑тихо, золотце, — с мягкой усмешкой произнёс Марсель, ловко перехватывая чемоданы, — обняться мы ещё успеем. А сейчас — идём. За платформой нас ждёт дедушка, а потом поймаем такси.              — Дедушка здесь? — удивлённо вскинула брови Лив.              Они двинулись вперёд, ловко лавируя в людском потоке — словно две рыбы, скользящие по течению. Чтобы не потеряться, Марсель приобнял дочь за плечо, время от времени поглядывая на неё, пока она рассказывала о своём пути.              — Да, решил составить компанию, — с тёплой улыбкой ответил Тьюксбери‑старший. Они вышли из‑за массивной стены вокзала и зашагали дальше с таким спокойствием, будто весь этот хаос вокруг них — не более чем фоновый шум.               «Про Римуса будет спрашивать», — мелькнуло в голове у Лив. Но она промолчала, позволив отцу вести её сквозь толпу, отвечая на привычные вопросы об учёбе. Девушка кратко обрисовала сложности, с которыми столкнулась, а потом с воодушевлением рассказала о последнем матче по квиддичу.              Марсель внимательно слушал, но вдруг его брови сошлись на переносице — в глазах промелькнуло беспокойство. Он окинул дочь пристальным взглядом, словно пытаясь разглядеть, что‑то скрытое за её словами.              Лив лишь улыбнулась, давая понять: поводов для тревоги нет.              — Мне нужна твоя помощь, — мягко произнесла она, снова одарив отца улыбкой. Ей хотелось уйти от лишних расспросов о своём состоянии — разговоры об этом ещё впереди. К тому же у неё накопилось немало вопросов к нему.              — В чём? — с искренним интересом откликнулся Марсель, глядя на дочь с неподдельной готовностью поддержать любую её затею.              — Помнишь, ты рассказывал, как вы с братом оживляли игрушечных солдатиков? Ты даже научил меня этому заклинанию, — Лив замолчала, наблюдая, как на лице отца проступает тёплая улыбка воспоминаний. Ему всегда доставляло удовольствие возвращаться мыслями в прошлое, особенно к таким моментам, — а можно как‑то усилить этот эффект? Сделать его более подконтрольным?              Марсель задумчиво поднял взгляд к потолку, словно вопрос и впрямь требовал серьёзного осмысления. Лив была уверена: у него уже есть ответ. Просто он любил растягивать момент, наслаждаясь самим процессом размышления.              Лив не отводила взгляда, упорно дожидаясь ответа, и наконец её настойчивость вызвала у отца лёгкий смешок. Но едва Марсель приоткрыл рот, чтобы заговорить, из‑за массивной колонны раздался знакомый голос:              — Ливи, Марсель!              Лайелл Люпин выступил навстречу, опираясь на трость с достоинством, которое не могли сломить ни годы, ни пережитые испытания. В его осанке читалась непоколебимая сила — словно буря могла сломать ветви, но не корень.              Седые волосы старика переливались в солнечных лучах, а аккуратно подстриженные усы, слегка закрученные на концах, придавали его облику особую выразительность. В нём не было ни следа увядания — лишь мудрость, отчеканенная временем. Даже отсутствие в его образе курительной трубки (которую он никогда и не курил, предпочитая держаться подальше от вредных привычек и сомнительных знакомств) лишь подчёркивало его принципиальность.              — Дедушка! — Лив бросилась к нему, обхватив так крепко, что старик невольно охнул, но тут же рассмеялся, позволяя ей даже слегка покружить его.              — Сломаешь меня, Ливи, — добродушно проворчал он, похлопывая внучку по спине. Его взгляд скользнул по её фигуре с тёплой иронией, — я уже не тот кремень, что раньше. Особенно теперь, когда ты гоняешь бладжеров на квиддичном поле.              — Извини, — мягко улыбнулась Лив, чуть отстраняясь.              Марсель, наблюдавший за этой сценой с нежной улыбкой, шагнул вперёд:              — Ну что, мистер Люпин, такси уже нашли?              Лайелл кивнул, указывая на водителя, который скучающе привалился к капоту машины, выпуская клубы сигаретного дыма.              — И даже заплатил за ожидание, — вздохнул старик, приобнимая внучку за плечи. В его голосе звучала привычная ирония, — конечно, я до сих пор люблю свою Хоуп, но, видит Мерлин, магглы куда пронырливее любого волшебника.              Марсель рассмеялся, легко подталкивая их к машине:              — Поторопимся, пока этот «пронырливый маггл» не взвинтил тариф.       Когда же такси плавно тронулось, увозя их сквозь зимние улицы Лондона, Лив прильнула к окну. За стеклом разворачивалась удивительная картина: суетящиеся пешеходы, мерцающие гирлянды, хлопья снега, кружащиеся в свете фонарей. Даже шум машин, даже эта маггловская суета — всё сливалось в единую симфонию, от которой на душе становилось тепло и спокойно.              — Римус хорошо преподаёт? Нареканий нет? — спросил Лайелл, как только машина набрала скорость. Марсель, устроившийся рядом с водителем, время от времени вставлял реплики в беседу с таксистом, давая внучке и деду возможность поговорить наедине.              — Нет, он отличный преподаватель. Всем нравится, — ответила Лив с лёгкой улыбкой.              Она умолчала о том, что слизеринцы, хоть и признавали Люпина после провального обучения с Локхартом, всё же перешёптывались за его спиной. Их пугал его измождённый вид, их смущала явная бедность его одежды. Но Лив теперь знала, что за всей этой внешней непритязательностью скрывался учитель, чьи знания и терпение стоили куда больше, чем лощеные одежды и аристократический вид.              Лайелл и прежде не находил себе места, узнав, что Римус намерен вернуться в Хогвартс в роли преподавателя. Эта весть обрушилась на семью Лив буквально накануне нового учебного года — как раз в тот день, когда дедушка заглянул к ним в гости. Его волнение было заметно невооружённым глазом: пальцы то и дело сжимались на ручке трости, а взгляд скользил по комнате, словно искал опору.              Роззи, всегда чуткая к переменам в настроении домочадцев — возможно, благодаря своим пророческим сновидениям — тут же взялась за дело. Вскоре дома появился ароматный вишневый пирог — неизменный атрибут семейных размолвок, даже самых незначительных.              Агнесс же, едва услышав имя брата, помрачнела. Лицо её окаменело, а в глазах вспыхнул недобрый огонь. Не говоря ни слова, она уединилась с отцом в дальней комнате, и вскоре оттуда донеслись приглушённые, но отчётливые раскаты спора. Лив, притаившись тогда у двери, сумела уловить лишь обрывки фраз. Было ясно: мать не желала идти на сближение с Римусом. Более того — она категорически возражала против его участия в жизни дочери. «Раз он всегда был один, то пусть и не старается стать дядей», — звучало резко, как удар хлыста.              В итоге дед и мать всё же повздорили — и снова из‑за Римуса. У каждого была своя правда, своя боль, свои невысказанные обиды, которые они так до конца и не выплеснули. Вечером семья собралась за столом, чтобы разделить тот самый пирог. Напряжённость в семейных отношениях витала в воздухе, словно невидимый туман, но все делали вид, будто ничего не произошло.              Теперь, спустя время, отношения между Лайеллом и Агнесс вроде бы наладились — достаточно, чтобы дедушка смог приехать к ним на Рождество. Однако Лив отчётливо понимала: стоит ему лишь коснуться запретной темы под названием «Римус», и хрупкая идиллия рассыплется, как песочный замок под натиском волн.              Лайелл улыбнулся, услышав ответ Лив, и на мгновение его лицо разгладилось, освободившись от тени тревоги. Но вскоре, наблюдая, как лондонские здания сменяют друг друга в оконном просвете — величественные, изысканные, непохожие — он осторожно задал новый вопрос:              — Вы… общались?              Он произнёс это едва слышно, краем глаза следя за Марселем. Тот, в свою очередь, лишь мельком взглянул на деда, а затем вновь погрузился в беседу с таксистом, рассуждая о маггловской политике так, словно что-то в этом понимал.              Лив же знала, что Марсель Тьюксбери, несмотря на безграничную любовь к её матери, относился к Римусу с ровным, спокойным пониманием. Ведь именно через него дядя смог выбрать для Лив подарок. Потому тревоги Лайелла, будто Марсель может донести Агнесс какие‑то детали, казались девушке почти наивными. Отец скорее умолчит о паре мелочей, чем станет раздувать конфликт.              Лив кивнула, подбирая слова с осторожностью:              — Да, пару раз, — она перевела взгляд на свои чемоданы, слегка покачивающиеся в такт движению машины, — он поздравил меня с днём рождения, подарил книги. Спрашивал о маме, обо мне… Ничего особенного, в общем.              Она умолчала о подлинной сути их разговоров и о том, чем они завершились. Не рассказала так же, как узнала от Гвен, кто вынес её с квиддичного поля после падения. Как потом пыталась подойти к дяде, но всякий раз находила предлог отложить разговор. Как в разгар зачётов Римус был слишком занят, чтобы уделить ей время.              Вместо слов Лив оставила ему подарок — пару деревянных фигурок, искусно вырезанных и раскрашенных. Каждая изображала существо, связанное с предметом, который он преподавал.              Спустя время сова принесла ей ответ — крохотный листок бумаги. На нём аккуратным, неизменно чётким почерком было выведено всего одно слово:              «Спасибо».              Вот и всё их общение — такое сдержанное, такое… родственное для них.              Лайеллу хватило и этих скупых сведений. В его глазах промелькнуло явное облегчение, почти радость. Сам факт, что Лив всё же смогла поговорить с Римусом — вопреки словам Агнесс, — согревал его сердце.              Он улыбнулся ей — тепло, ободряюще, и в этом взгляде Лив без слов прочла глубокую благодарность. Благодарность за то, что она не отвернулась от Римуса, хотя вполне могла бы.              Лив ответила улыбкой, но в душе у неё царил смятенный хаос. Мысли о дяде путались, наплывали одна на другую. Почему‑то ей по‑прежнему было нелегко воспринимать Люпина как родного человека — словно между ними всегда оставалась невидимая грань, которую она никак не могла переступить.              И переступит ли хоть когда-то?              — О, скоро будем дома, — довольным тоном голоса проговорил Марсель, бросив на них через плечо сияющий взгляд.              Лив тут же отвернулась к окну, впиваясь глазами в любимые, до боли знакомые очертания улиц.              Они жили неподалёку от Лондона — в графстве Беркшир, в старинном Виндзоре. Лив никогда не уставала любоваться им. Особенно летом, когда утром город тонул в призрачном тумане, а к полудню проступал во всей красе, где были столь любимые ею — уютные улочки, благородные фасады, игра света и тени на каменных стенах.              И сейчас перед ней разворачивалась та же чарующая картина. Взгляд скользил по вымощенным бурым камнем мостовым, где жизнь текла размеренно и неторопливо. Машина плавно прокатила мимо Пискод‑стрит, и Лив с тихим восторгом разглядывала старинные дома со светлыми фасадами, узкие переулки, манящие в тихие дворы, вывески лавок, словно сошедшие с викторианских гравюр.              Вскоре такси свернуло на другую улицу. Они продвигались к окраине, туда, где Новый Виндзор постепенно растворялся в тишине пригорода. Марсель остановил машину, быстро рассчитался с водителем и вместе с Лив вытащил её чемоданы. Рядом стоял дедушка, задумчиво оглядывая неприметную, умиротворённую улицу.              Лив глубоко вдохнула, оглядывая Уолтер‑стрит — улицу, которую полюбила за все эти годы. Здесь царила особая атмосфера: небольшие домики, скромные, без изысков, населённые простыми людьми. Эти люди не стремились к роскоши, не пытались привлечь чужое внимание — и в этом всем была своя тихая прелесть.              Их же дом выделялся среди прочих — единственный двухэтажный на всей улице. Он стоял чуть в стороне, словно охраняя покой семьи, и в его окнах всегда горел тёплый, манящий свет.              Лив, сияя от радости, почти вприпрыжку взбежала по ступенькам. Дождавшись отца и дедушку, она трижды быстро постучала в дверь.              Дверь мгновенно распахнулась — и на пороге возникла молодая девушка. Ей было чуть за двадцать пять, но в её облике читалась удивительная гармония зрелости и юной живости. Её лицо мгновенно озарилось улыбкой и, не дожидаясь ни секунды, девушка заключила Лив в тёплые объятия.                     — Привет, птенчик, — прошептала она мягко, и её дыхание слегка пощекотало кожу. Отстранившись, девушка поправила волосы, отливающие каштановым оттенком. Её тёплые глаза внимательно оглядели Лив, словно впитывая каждую деталь во внешности девочки, — мне снилось, что в наш дом залетит жёлтая птичка… Я сразу поняла — это про тебя.       — И тебе привет, тётя Роззи, — с лёгкой усмешкой отозвалась Лив. В это время отец и дедушка переступили порог, аккуратно прикрыв за собой дверь, — ты себе не изменяешь — всё знаешь наперёд.              — Жизнь такая, милая, — с довольной улыбкой ответила Роззи, жестом приглашая их пройти дальше. Семья сменила зимнюю обувь на мягкие тапочки и направилась в гостиную. Дедушка не спеша устроился на диване, положил рядом трость и взял в руки газету, отложенную ещё утром, — дар видеть будущее никогда не дремлет. Особенно во сне.              Лив кивнула, прекрасно понимая: именно эта необычная способность отделяла тётю от обыденной жизни, напоминая о том, из какой она семьи. Впрочем, Роззи совершенно не тяготилась этим. Она работала психологом, с нежностью ухаживала за растениями и ничуть не переживала из‑за отсутствия у себя других магических талантов.              Вдруг из глубины дома донёсся мягкий, трепетный голос:              — Лия?              Лив обернулась. К ней медленно подъезжала мама в инвалидной коляске. Девушка тут же бросилась к Агнесс, наклонилась и крепко обняла её, тихо прошептав:              — Привет, мам. Я скучала.              — И я по тебе скучала, мой маленький чемпион, — ответила Агнесс, нежно поглаживая дочь по спине. Её пальцы ласково пробежали по кудрявым прядям, на мгновение сжав их. Лив рассмеялась, слегка отстранилась и встретилась взглядом с цепкими карими глазами матери, — как твои успехи в учёбе? Как квиддич?              Лив улыбнулась — искренне, чуть лукаво — и бодро ответила:              — Всё нормально, долгов нет. Снейп всё так же ворчит, Хагрид начал вести курсы по магическим зверям, а квиддич… Ну, у нас всё стабильно. Сейчас готовимся к матчу со Слизерином, но он только в начале мая будет. Время ещё есть.              Она отошла от матери, выпрямившись. Агнесс наблюдала за дочерью с лёгким прищуром.              В душе матери зрело смутное понимание того, что Лив наверняка умолчала о чём‑то важном — то ли чтобы не расстраивать её, то ли чтобы избежать лишних споров. С детства в дочери жила непоколебимая самостоятельность, и порой Агнесс словно натыкалась на невидимую стену, за которой скрывалась подлинная жизнь Лив.              — Без долгов? Это какое-то особое достижение? — насмешливо отозвалась на их разговор Роззи, поймав гневный взгляд Лив.              — Да, особое достижение! Особенно, когда ты на пятом курсе, а твой преподователь по зельеварению, хочет удушить каждого из вас. Изощрённо! Давит тем, что он опытнее! — проговорила девушка, сложив руки на груди, выглядя, как обиженный ребёнок.              Агнесс едва слышно усмехнулась, и на её лице расцвела тёплая улыбка. В этот момент в гостиную спустился Марсель. Окинув взглядом собравшуюся семью, он торжественно провозгласил:              — Дамы и господа, в честь столь радостного события — прошу к столу!              С деликатной заботой он поддержал жену под руку, другой рукой мягко покатив инвалидную коляску. Остальные последовали за ними. Лив, как обычно, заняла место рядом с матерью и отцом. Она с умилением наблюдала, как Марсель заботливо придвигает Агнесс поближе к столу.              — Марс, стой, а как же… — попыталась возразить Агнесс.              Но Тьюксбери‑старший лишь взмахнул волшебной палочкой — и заранее приготовленные блюда стройной чередой поплыли по воздуху, изящно опускаясь на стол.              — Думаю, сегодня мы можем позволить себе немного новогоднего чуда, — с ласковой улыбкой произнёс он, подмигнув жене и дочери.              Лив тут же расплылась в счастливой улыбке. Как же она соскучилась по этому искрящемуся взгляду отца, по его неугасимой способности удивлять всех вокруг.              За обедом Лив с воодушевлением поделилась впечатлениями о первой половине учебного года. С живыми жестами, сопровождаемые её задорным смехом — она без тени смущения рассказывала о двух матчах по квиддичу, в которых ей довелось участвовать.              Роззи слушала её с неподдельным интересом, время от времени задавая уточняющие вопросы. Марсель и дедушка улыбались, а в глазах Агнесс, несмотря на внешнее спокойствие, горел яркий огонёк — свидетельство глубокой вовлеченности и ностальгии по тем временам, когда она сама могла парить над полем. Но Лив не заметила в материнском взгляде горечи — Агнесс давно приняла свой недуг, научившись жить с ним в гармонии, окружённая нежной заботой Марселя, хотя, конечно, иногда её всё же было с ним непросто. Даже несмотря на всю любовь, которую она получала от родни.              Поведав ещё несколько историй — правда, умолчав о дружбе с близнецами, завязавшейся после дерзкого проникновения в запретную теплицу, и о любопытном осмотре маггловского волшебного автомобиля — Лив вдруг решительно произнесла:              — Мам, пап, тётя Роззи, дедушка, — она обвела всех тёплым взглядом, — спасибо за чудесный обед! Но мне нужно на каток.              — Твои друзья ждут? — мягко поинтересовалась Агнесс.              — Думаю, Сара уже знает, что я приехала. Скорее всего, она со Стивом и Питом уже там, — Лив обхватила тарелку руками, — так что, я могу убраться, а потом…              — Сегодня ни к чему так трудиться, — перебил её Марсель, нежно положив ладонь на руку жены, которая тут же улыбнулась, — отдыхай, встречайся с друзьями. Успеешь ещё похозяйничать в доме.              Радость озарила лицо Лив. Она вскочила, порывисто обняла родителей и стрелой метнулась в свою комнату, не услышав вопроса дедушки, обращённого к Марселю и Агнесс:              — Сара — это случайно не та девчонка, что вечно кричит и едва не сбивает её с ног? — старик покачал головой, — весьма ветреная особа, Марсель, скажу я тебе.              — Та самая, — со смехом ответил Марсель, мягко усмехнувшись, — но она хорошая девушка, мистер Люпин. А её дедушка — сквиб, так что, какое-никакое отношение к магическому миру она имеет, пусть сама и не знает об этом. Можете не переживать. Лив в надёжных руках.              Лив же стремительно сменила одежду, схватила коньки и бросилась вниз по лестнице. Она ловко перепрыгивала со ступеньки на ступеньку, играя с капризными деревянными ступеньками, то появлявшимися, то исчезавшими под ногами.              Всё это было делом рук Марселя Тьюксбери. Ещё до переезда Лив и Агнесс он наложил особое заклинание, преобразив дом. Теперь каждая деталь служила тому, чтобы Агнесс могла свободно перемещаться без чьей‑либо помощи.              И дом словно ожил — чутко откликался на магические импульсы своих обитателей, впитывая и отражая волшебство, вложенное Марселем. Со временем он даже перенял характер хозяина, позволяя себе безобидные шалости. Но стоило в дверях появиться маглу, дом тут же становился обычным — ни малейших признаков магии, ни намёка на чудеса.              Лив обожала эту особенность их жилища. Она восхищалась отцом — его даром вплетать магию в повседневность с лёгкостью искусного ткача, который держит волшебную нить в умелых руках.              И вот, пролетев сквозь игру с исчезающими ступеньками, Лив выскользнула на улицу. Она бежала, лишь мельком замечая наряженные дома и витрины магазинов. Воздух был напоён чудесными ароматами: пряничных человечков, сладкой карамели, чего‑то ещё — липкого, манящего, по‑рождественски уютного.              Девушка с наслаждением вдыхала эти запахи, ускоряя шаг, пока впереди не замаячил просторный каток, уже заполненный весёлой гурьбой ребят. Лив неслась всё быстрее, пока вдруг не раздался оглушительный вопль:              — ЛИ‑И‑И‑ИВ!              Она едва успела раскинуть руки, когда на неё обрушилась рыжеволосая стихия. Обе рухнули в мягкий снег, заливаясь звонким, безудержным смехом.              Снежное покрывало приняло их ласково, и на миг Лив вспомнила, как однажды скатилась со склона с Фредом, крепко сжимая его ладонь. Она едва успела смутиться от этой мысли, когда над ней нависла рыжая макушка, чьи карие глаза вспыхнули радостным огнём.              — Наконец‑то ты приехала! — воскликнула Сара, навалившись на подругу так, что Лив не могла и пошевелиться, — боже, я так скучала! Честное слово, Лив, твоя закрытая школа — это вообще не здорово! — она укоризненно покачала головой, глядя на виновато улыбающуюся Тьюксбери, — эх, защипать бы тебя сейчас, да уж больно добрая я сегодня!              — Ну спасибо, — с насмешкой отозвалась Лив, едва ощущая прохладу снега под собой, — надеюсь, ничего важного не произошло?              Сара усмехнулась, растягивая слова с нарочитой медлительностью:              — Ну, помимо того, что в одном из комиксов ты упустила, целую сюжетную арку, которую теперь придётся наверстывать в срочном порядке.              — Обязательно займусь этим в ближайшее время, — отозвалась Лив, и в её голосе невольно зазвучало предвкушение. Она уже представляла себе тихие вечера, когда, уютно устроившись, будет листать страницы, где герои ведут нешуточные битвы — то за покой города, то, быть может, за судьбу целой вселенной.              Ранее она уже видела стопки журналов, заботливо оставленных отцом в её комнате. Он прекрасно знал: именно туда Лив первым делом нырнёт, чтобы набраться сил и вдохновения перед новыми свершениями.              Но Сара, судя по лукавой усмешке, явно готовила для неё ещё один сюрприз. Подруга помогла ей подняться, и пока Лив отряхивала снег, успевший прилипнуть к одежде, неожиданно выпалила:              — Я, кстати, теперь встречаюсь с одним милым парнем, — на губах Сары расцвела мягкая улыбка, — его зовут Эдвард. Ну, скажи, разве не милое имя?              Лив замерла, рука повисла в воздухе над шерстяным пальто. Она уставилась на лучшую подругу — ту, что жила в маггловском мире, — с неподдельным изумлением.              Новость ошеломила.       И отчего‑то заставила внутренности сжаться в тугой узел.              — Что? — выдохнула Лив, пытаясь унять бешеный пульс, который колотился в горле, словно комок, что никак не проглотить, — серьёзно?              — Более чем! — Сара сияла так, будто стояла на сцене перед восторженными зрителями, — пойдём на каток, я вас познакомлю. Он такой… такой невероятный, Лив. Ты только взглянешь на него — и сразу всё поймёшь. Это как первая страничка комикса, которая затягивает, будто в омут!              Лив выдавила улыбку, пробормотала поздравления — но они вышли какими‑то тяжёлыми, будто отлитыми из свинца. Она, конечно, догадывалась, что подруга может поделиться подобной новостью, но всё же в глубине души надеялась на иной исход.               «А как же Питер? Как он живет с этой новостью?» — мелькнуло в голове у Лив. Их общий друг был влюблён в Сару уже года два, а может, и дольше. Сама Лив знала об этом примерно столько же — и теперь невольно задавалась вопросом, хватает ли Питеру сил вновь смириться с этой реальностью.              — Пойдём скорее на каток! Мне уже не терпится снова станцевать с тобой на льду. Коньки взяла? — громко восклицала подруга, отчего бойкость Тьюксбери замирала где-то в углу.              Лив тут же продемонстрировала коньки, и Сара расплылась в довольной улыбке:              — Класс! Тогда вперёд!              Не дожидаясь ответа, подруга схватила её за руку и устремилась к катку, который раскинулся перед ними, словно драгоценная чаша, полная искрящегося льда.              Лив с тёплой улыбкой последовала за ней, размышляя о том, что без этой яркой, неугомонной спутницы её жизнь вне Хогвартса была бы совсем иной. Ведь именно Сара помогла ей стать той, кого теперь знали все вокруг.              Их знакомство случилось ещё в детстве — почти сразу после переезда из серого Лондона в тихий Виндзор. Тогда отец показывал Лив город, который отныне должен был стать её домом. Они прогуливались по улочкам, когда к ним внезапно подбежала бойкая девочка. Оказалось, Марсель был знаком с её дедушкой. И уже через пару минут экскурсию по самым интересным местам города вела не Лив с отцом, а Сара — с энтузиазмом, достойным опытного гида.              Дружба между ними вспыхнула практически мгновенно, и даже легко, словно сама судьба подсказывала: так и должно быть. Для Лив Сара стала настоящим ураганом — вихрем идей, предложений и безудержного веселья, тем живительным потоком, что высвободил давно запертые внутри эмоции. Наверное, отец понимал, кому можно доверить дочь, чтобы помочь ей оставить позади тяготы прошлого.              Сара открыла для неё мир комиксов, щедро делясь своими журналами. Она познакомила Лив со своими друзьями — Стивеном и Питером — не как с новенькой, а как с равной, не дав никому и шанса отнестись к ней с предубеждением.              А дедушка Сары… Лив до сих пор относилась к нему с глубоким уважением. Он стал для неё настоящим наставником, пробудил страсть к механизмам, разжёг интерес к смешению несовместимого. Именно он создал вместе с ней Тони и подарил его Лив, словно зная, на какие чудеса способна юная волшебница в теле подростка.              С этими мыслями, Лив твёрдо решила навестить его в ближайшие дни. Она хорошо помнила, что отец Сары имел отношение к машинам, а значит, у неё появится шанс узнать побольше о «фордике».              Но не сегодня.              Сегодня — день её радости. День праздника. День, когда можно просто быть собой, скользить по льду и смеяться вместе с лучшей подругой.              — Как там мистер Берри? — вежливо поинтересовалась Лив, слегка сбавляя шаг, пока они спускались к катку, — не вспоминал меня на днях? А то не так давно икотой мучилась, а как подумала про твоего дедушку — всё прошло…              Сара рассмеялась, крепче сжимая её ладонь. Подойдя к ближайшей лавочке, девушки присели, расцепили руки и принялись снимать обувь, чтобы сменить её на коньки. Свои ботинки они аккуратно сложили в рюкзак Сары — обе не слишком доверяли мужчине за прилавком, куда остальные посетители складывали обувь.              — С ним всё в порядке, — ответила Сара, фыркнув. — да, недавно вспоминал тебя. Зайдешь к нему? Он хочет, что‑то починить вместе с тобой — знает, как ты всем этим увлекаешься.              Они вновь вышли на лёд, осторожно оглядываясь: Лив искала взглядом их привычную компанию, а Сара — разумеется, Эдварда.              — Конечно, с радостью, приду к нему на помощь, — с искренней теплотой отозвалась Лив.              Сара лишь закатила глаза, пока они неспешно скользили вдоль края ледяной глади, оставляя на поверхности тонкие, мерцающие царапины от лезвий.              — И зачем тебе это? — с лёгкой насмешкой спросила она, — в мире кучу интересных вещей, а ты, как Старк — планируешь создать свой ядерный реактор, поэтому у деда учишься?              Лив фыркнула и легонько толкнула подругу в бок, не собираясь поддаваться на провокацию. Она давно привыкла к этим добродушным подколкам с её стороны.              — Возможно, и планирую, — с напускной важностью ответила она, гордо вздёрнув подбородок, — посмотрим, куда заведёт меня дорога.              Сара уже открыла рот, чтобы отпустить очередную шутку о том, кем Лив станет в ближайшем будущем, если продолжит в том же духе, но в этот момент их едва не сбили с ног двое парней, вихрем налетевших на девушек. Один из них явно решил проверить их стойкость, пытаясь повалить на лёд.              Лив, закалённая квиддичем, мгновенно пригнулась, уйдя от столкновения. А вот Сара оказалась в крепких объятиях одного из наглецов и тут же разразилась громким возмущением, привлекая внимание всех вокруг:              — Стивен, гад такой! — вопила она, размахивая руками и пытаясь вырваться, — нашел время свои приёмчики отрабатывать!              — Это чтобы ты не расслаблялась, подруга! — со смехом ответил блондин. На нём сидела нелепая шапка, криво сползшая набок. Он заметно выделялся габаритами на фоне друга и девушек — сразу было видно, что спорт занимает в его жизни не последнее место.              Лив, кстати, и сама нередко тренировалась со Стивеном, отрабатывая по его просьбы новые приёмы (проще говоря, был тренировочной грушей). Он был парнем простым, без затей: говорил, что думал, и делал, что взбредало в голову. Словно неуловимая волна на сёрфинге — непредсказуемый, но притягательный. И хотя его импульсивность порой доставляла хлопоты, друзья легко мирились с этими мелкими погрешностями его характера.              Сара, наконец, вырвавшись из цепких рук Стивена, раздражённо отряхнулась. Её лицо на миг стало суровым, почти грозным.              — Я и так всё время в напряжении с вами двумя! — выпалила она, обводя парней яростным взглядом. Те лишь равнодушно отвели глаза, — Лив‑то повезло — она не так часто видит ваши самодовольные лица! — девушка мельком улыбнулась, глядя на ругающуюся подругу, — иначе у неё бы давно нервный тик начался от вас! И вообще… — внезапно её пыл угас, словно свеча на ветру. Сара растерянно огляделась по сторонам, — мне сейчас не до ваших шуточек. Я должна познакомить Лив с Эдвардом. Это важно.              Стивен лишь хмыкнул в ответ. А Питер расплылся в улыбке, обнажив аккуратные верхние клыки зубов — особенность, придававшую его облику некую загадочность.              — Решила познакомить подругу с мелким репертуаром из театра? — небрежно бросил он.              Сара метнула в его сторону обиженный взгляд. Питер тут же вскинул руки в обезоруживающем жесте:              — Шучу‑шучу, Сэлли. Где он, а где мы, конечно… — он воодушевлённо возвёл глаза к небу, и Сара не удержалась от усмешки.              — То‑то же, Кроуфорд, — проговорила она, привычно используя фамилии друзей, когда сердилась. Но улыбка Питера мгновенно растопила остатки раздражения. Махнув на него рукой, Сара подозвала, наконец появившегося на катке Эдварда.              — Лив, это Эдвард. Он играет в нашем Виндзорском театре, — с гордостью представила она молодого человека, который подкатился к ним, возвышаясь над Сарой на целую голову. Светловолосый, с карими глазами, он выглядел по‑настоящему симпатично. Его улыбка была тёплой, обращённой и к Лив, и к стоявшим поодаль парням, — пока у него небольшой репертуар — он недавно присоединился к группе. Но у него всё впереди…              — Как и у тебя, — мягко произнёс Эдвард, легонько коснувшись спины зардевшейся Сары, — я верю, что в будущем ты тоже проявишь себя на сцене, когда устроишься к нам.              Пока Сара краснела, смущалась и запиналась, Эдвард протянул руку к Лив. Та с некоторым сомнением оглядела происходящее — и в особенности юношу, сумевшего очаровать её лучшую подругу.              — Приятно познакомиться, Лив… Ливелия. Твоя подруга без умолку рассказывала о тебе. Очень рад с тобой встретиться, — произнёс он.              — Взаимно, — сдержанно ответила Лив, едва не поморщившись от полного звучания своего имени. Тем не менее, она пожала протянутую руку.              — Сара говорила, что ты учишься в каком‑то закрытом заведении, — вежливо продолжил Эдвард, с интересом разглядывая Лив, — там лучше, чем в обычных школах?              Лив равнодушно повела плечом:              — Не знаю, мне не с чем сравнивать. Я долго была на домашнем обучении, а потом уже пошла в школу.              Она отвечала мягко, с лёгкой улыбкой, ничем не выдавая раздражения. Но внутри всё сжималось: подобные расспросы всегда будили в ней неприятную настороженность. Попытки выведать что‑то о её жизни, вторгнуться в её личное пространство — всё это неизменно вызывало у Лив глухое раздражение.              Возможно, виной тому была детская травма — воспоминания о навязчивых журналистах из «Пророка» и прочих изданий, жадно охотившихся за сенсациями о ней в дни судебных разбирательств. Лив не терпела чрезмерного любопытства, если оно не было оправдано близкими отношениями.              Вот с близнецами Уизли всё было иначе. Им она отчего-то доверяла, показала Тони, поделилась своим умением смешивать маггловскую технику с магией. Всё же между ними возникла особая связь — та самая общая тайна, которую нельзя было раскрыть никому. С ними было легко говорить, потому что они её понимали.              А вот с Гвен, выросшей в иной среде, или с Седриком, воспитанным домовиками в их замкнутом мире, Лив так и не смогла поделиться этой правдой. И не знала, сможет ли когда-нибудь в ближайшем будущем. Хотя они, конечно, о чём‑то догадывались.              Но догадываться и знать — не одно и то же, не так ли?              — Ясно, — произнёс Эдвард, прерывая краткий вихрь мыслей, застигший Лив врасплох.              Его улыбка вышла чуть натянутой, будто он вдруг осознал неловкость своего положения рядом с ней. Притом что Лив вовсе не кичилась своим достатком — хотя тот, безусловно, имелся.              — Извиняюсь за вопрос. Просто хотелось понять, в чём разница объёмов знаний — там и здесь, — поспешил оправдаться он.              Лив фыркнула, сдувая упрямую кудрявую прядь, щекочущую щеку.              — Не думаю, что разница уж настолько велика. Знания — они везде знания, — пожала она плечами, — просто там, кроме учёбы, особо нечем заняться.              Эдвард кивнул, принимая её точку зрения. Ещё раз одарив Лив вежливой улыбкой, он увлёк за собой Сару. Та, забыв обо всём на свете, покатилась рядом с ним, лишь на прощание, махнув друзьям и пообещав скоро вернуться.              — Щегол, — буркнул Стивен, явно не в восторге от выбора Сары, — тебе и вправду повезло, Лив, с твоей учёбой. Не видела ты этих печально‑влюблённых глаз Сэди, которые она строила при каждом появлении этого Эдварда, пока они не начали встречаться.              Лив мягко улыбнулась вспыльчивому другу. Стивен всегда относился к Саре как к младшей сестре, поэтому новые кавалеры подруги неизменно вызывали у него лёгкое раздражение — впрочем, вполне терпимое.              Питер, казалось, разделял его чувства, хотя внешне оставался невозмутим. Его взгляд, льдисто‑голубых глаз на фоне смуглой кожи, равнодушно следил за парой, устремившейся к центру катка.              — Мне кажется, я наоборот всегда упускаю всё самое интересное, — призналась Лив, улыбнувшись друзьям, — уже третья история любви Сары проходит мимо меня… Как они вообще познакомились?              — Ты разве не знаешь Салли? — отозвался Питер, отрываясь от созерцания парочки, — у неё талант заводить знакомства… Но нам она сказала, что случайно столкнулась с ним в театре. Подробностей, увы, не раскрыла. С нами не поделилась, но тебе, думаю, всё выложит, стоит только присесть ей на уши.              Лив кивнула, наблюдая за Питером. Внешне он казался весьма спокойным, даже равнодушным, но она догадывалась о буре чувств, клокотавшей внутри него. Он слегка морщил нос от мороза, а его взгляд скользил по миру с едва уловимым укором, причину которого невозможно было разгадать.              Питер рос с матерью, которая тянула всё на себе, — оттого он был куда ответственнее и рассудительнее своих друзей. В отличие от Сары, окружённой большой семьёй, или Стивена, у которого было несколько братьев и который обожал влипать в крупные неприятности.              Их квартет выглядел необычно для Виндзора — компания, вечно ищущая приключений на свою голову.              — Что ж, тогда узнаю всё позже. Не беда, — улыбнулась Лив.              Вскоре между ними завязалась непринуждённая беседа — друзья делились новостями из школьной жизни, пока Лив отсутствовала в Хогвартсе. Она расспрашивала об их семьях, о самих ребятах, живо отвечала на вопросы о своей учёбе. Лив умело обходила острые углы, и хоть не могла рассказать правду о себе, но ловко адаптировала историю под маггловский мир, оставляя за кадром всё магическое и мистическое.              Вскоре Стивен покинул их компанию, сославшись на интересную девчонку, вдруг появившуюся на катке. Он помчался к ней, оставив Лив и с Питером наедине.              Лив тихо вздохнула, не отводя взгляда от Питера. Тот, встретившись с ней глазами, глубоко втянул воздух — он без слов понял, какой вопрос таится в глубине её голубых очей.              — Всё нормально, — произнёс он глухо, выдавив улыбку, — разве это впервые? Я уже привык. Смирился. Не переживай за меня, Лив.              Она покачала головой, снова тяжело выдохнув. Лив знала, что Питер давно свыкся с безответностью своих чувств, наблюдая за чередой кавалеров Сары. И всё же… сердце сжималось от беспокойства. Она помнила, как он стойко переносил и восторженные рассказы подруги о новом избраннике, и её горькие слёзы, когда очередной роман рушился. Лив втайне надеялась, что однажды найдётся тот, кто сумеет удержать Сару дольше обычного — и тогда израненное сердце Питера, возможно, наконец, начнёт исцеляться.              — Я знаю, но… — Лив поджала губы, подбирая слова, — я вижу, как тебе тяжело. Вижу и… не понимаю, откуда у тебя столько сил. И знаешь… иногда мне становится страшно.              Питер удивлённо приподнял бровь.              — Да, страшно, — настойчиво повторила она, — страшно, что в один из моих приездов вы уже не будете друзьями. Что ты отстранишься от неё… от нас. А я не хочу выбирать, с кем мне дружить. Не хочу терять никого.              Кроуфорд мягко усмехнулся. Он ценил эту искренность Лив, где за бойким нравом, за склонностью ввязываться в авантюры вместе с Сарой, он всегда видел чуткую, внимательную подругу, готовую выслушать и понять.              Именно поэтому однажды он решился открыть ей душу. Рассказал о терзавших его чувствах — и Лив, выслушав, успокоила, пообещав сохранить его тайну даже от Стивена.              Питер протянул руку и легонько потрепал её по голове. Лив тут же отстранилась, с наигранным раздражением сверкнув глазами. Этот жест вызвал у Питера искренний, светлый смех.              — Понимаю, понимаю, — отсмеявшись, произнёс он, — но тебе правда не стоит об этом переживать. Вряд ли Салли станет ставить вам со Стивом ультиматум, даже если между нами произойдёт откровенный разговор. Это не в её характере. И всё же… — он на миг задержал взгляд на подруге, кружившейся в объятиях Эдварда на льду, — пока мне дорога наша дружба, я не стану рушить её своими чувствами. Ведь… в нашем мире всё так переменчиво, правда? Что думаешь?              Лив кивнула, задумчиво склонив голову. Её взгляд невольно вернулся к Саре — та кружилась на льду, сияя от счастья.              — Думаю, ты прав, — тихо произнесла Лив, — чувства… они ведь способны меняться со временем. Или, наоборот, стираться настолько, что их уже не разглядеть.              Она глубоко вздохнула, и перед глазами тут же вспыхнули воспоминания: та ночь, слёзы, дрожащие в горле слова. А потом — уже день, где был спокойный голос Фреда, его внимательный взгляд, в котором не было ни тени насмешки, а лишь чистое, искреннее сочувствие и желание поддержать.              Тепло разлилось по груди девушки — мягкое, обволакивающее, такое редкое и драгоценное. Лив не стала прогонять это чувство, напротив — позволила ему наполнить себя, наслаждаясь мимолетным утешением, отчего-то даже не вспомнив о Диггори.              Ведь в вопросах чувств, она всё ещё ощущала себя неопытным ребёнком, который осторожно пробует почву, боясь сделать неверный шаг.              Питер, уловив оттенок её голоса, прищурил льдистые глаза:              — А как твои дела с тем парнем?              Лив вздрогнула. Резко вскинула голову, встретившись с его испытующим взглядом.              — Что? Ах, нет… — она запнулась, поспешно отводя глаза от его насмешливо приподнятых бровей, — ты всё не так понял…              Её дыхание участилось, словно после долгого бега. Она попыталась взять себя в руки и выпалила:              — Он просто мне нравится.               «Просто нравится? Просто нравится, Лив? — тут же ехидно отозвался внутренний голос, — «поэтому ты последние месяцы из кожи вон лезешь, чтобы… просто ему понравиться?»              Лив ощутила странную растерянность. Почему она вдруг начала оправдываться? Ещё недавно, разговаривая с Гвен, она спокойно рассуждала о чувствах. Но сейчас… Почему слово «влюблена» застряло в горле, словно колючка?              Ведь это правда.              Она влюблена.              Влюблена в Диггори.              Да.              Но произнести это вслух перед Питером оказалось неожиданно сложно.              Кроуфорд, кажется, не придал значения её замешательству — или, напротив, понял гораздо больше, чем она сама. Он лишь коротко усмехнулся.              — Не расскажешь о нём? — мягко спросил он.              Нервозность накрыла Лив с новой силой.              Они ведь столько всего обсуждали — его чувства к Саре, её собственные наблюдения за друзьями. Ещё летом она без стеснения говорила о вспыхнувшей симпатии... Но почему же сейчас, зимой, от его вопроса её охватывает такая растерянность?              — А почему спрашиваешь? — спросила она, пытаясь скрыть минутную слабость.              Питер улыбнулся — тепло, понимающе, чуть ли не сочувственно. Так, словно невзаимная любовь была её бременем, а не его.              — Просто помню тот прошлый разговор, — спокойно пояснил он.              Лив поморщилась. Сердце в груди пропустило неприятный удар.              — Хотел убедиться, что у тебя всё хорошо, — добавил Питер.              Тьюксбери сглотнула, ощутив, как внутри всё перевернулось. Она прекрасно поняла, о каком разговоре упомянул Питер. Воспоминания вспыхнули с болезненной ясностью — тот момент, когда она, словно обнажённая, излила ему душу, раскрыв чувства, о которых знали... возможно, догадывался, лишь один человек. Питер тогда, кажется, не до конца уловил суть, но сохранил её тайну с преданностью, достойной клятвы Фиделиуса.              — А всё и хорошо, — выдавила Лив, но Питер лишь покачал головой.              — Не пытайся меня обмануть сейчас. Я чувствую: тебя терзают сомнения, которые ты и сама до конца не осознала, — его взгляд был пронзительным, внимательным, — возможно, я не знаю о тебе всего — ты ведь не каждый день с нами. Но… Похоже, тебя снова мучает то же, что и тогда, верно? Потому ты и не решаешься облечь чувства в слова?              Лив ощутила, как внутри, что‑то рухнуло. Она потеряла нить разговора, не знала, как защититься, как скрыть то, что Питер так легко вытащил на поверхность.              Она отвела взгляд, пытаясь собраться с мыслями, найти способ перевести разговор в другое русло. Но в голове стояла лишь удушающая пустота. Губы ещё помнили её собственные нервные уверения в «простой симпатии» к юноше, ради которого она набивала синяки, осваивая полёт на метле.              Да, всё это было не просто так… Но ещё недавно она говорила об этом с такой уверенностью! А стоило Питеру — её достаточно близкому, понимающему другу, слышавшему её откровения — спросить — как все слова испарились, оставив лишь пугающую пустоту.              Мысли унесли её назад — к тому разговору. Она вспомнила, почему, мечтая о Диггори, представляя, как добивается его внимания, никогда не видела себя в его объятиях. Вспомнила ту ночную истерику, которая, словно остриё ножа, вонзилась в грудь, напомнив, почему она так осторожничает, так медлит, так боится сделать шаг вперёд, будто он не человек, а её хрупкое изобретение, которое может взорваться от неосторожного прикосновения.              Лив не стыдилась своих чувств — любых чувств, что переполняли её. Но вот форма, в которую она их облекала… Вера, на которую она где‑то глубоко надеялась… Именно это Питер видел с поразительной ясностью — ведь он слышал её чистые откровения не так давно.              Ведь она…              Она даже ни разу не представляла, как говорит Седрику: «я люблю тебя».              Слова «люблю» никогда не касались её губ.              Лив уже собиралась что‑то ответить — хрипло, сбивчиво, — но тут рядом возникла Сара. Она мгновенно заметила растерянность подруги и метнула на Питера раздражённый взгляд.              Не говоря ни слова, Сара потянула подругу за собой, увлекая в центр. Лив, собрав остатки сил, улыбнулась Саре и, обхватив подругу за талию, закружилась с ней в танце. Они скользили по льду, шаг в шаг, словно действительно оказались на танцполе, а не на замёрзшей поверхности катка.              Этот танец, эти плавные движения на короткое мгновение помогли Лив отвлечься от слов Питера, от осознания того, от чего она бежала последние месяцы.              Но, увы, у приятных мгновений всегда есть только миг.              

***

             Дни текли легко и стремительно, окутывая Лив атмосферой безмятежности. В Виндзоре её жизнь обретала совершенно иные очертания — здесь не было места магическим заботам, тревогам о Хогвартсе, грядущих СОВ или квиддиче. Ничто не напоминало о том, что она — юная волшебница, обременённая особыми обязанностями.              Здесь Лив могла быть просто собой.              Она позволяла себе нежиться в постели до полудня или, напротив, вставать с первыми лучами солнца, чтобы вместе с Роззи заняться уборкой или приготовить завтрак. Могла провести утро в беседах с дедушкой, погружаясь в мир его научных изысканий и перелистывая свежие газеты. А иногда усаживалась рядом с отцом, зачарованно наблюдая, как он творит волшебство над её настольной игрой, превращая обычную забаву в настоящее магическое приключение.              В этом доме Лив ощущала себя свободной — по‑настоящему свободной.              Она могла забыть о своей истинной сущности, о том, кем была за стенами этого уютного мира. На короткое время стать обычным подростком со своими причудами и увлечениями, чьи заботы не простираются дальше школьных заданий на каникулах и встреч с друзьями.              Лив часто гуляла с Сарой и их общими приятелями, изредка пересекаясь с её новым возлюбленным. Юноша держался сдержанно и уважительно, больше не задавая неловких вопросов. Стивен как‑то шепнул ей, что Сара, вероятно, отчитала его за прошлый промах — и Лив охотно верила в это. Её подруга никогда не стеснялась высказывать своё мнение, даже если речь шла о тех, кто был ей дорог.              Нередко Лив наведывалась в дом Сары, особенно к её дедушке — Джону Берри. Тот неизменно находил для неё занятие: то просил починить старые часы, то разобраться с какой‑нибудь неисправной техникой. Он терпеливо объяснял устройство каждой детали, побуждал её действовать самостоятельно, вкладывая в каждое движение смысл и уверенность.              Благодаря ему Лив удалось узнать немало нового о «фордике». Отец Сары, как выяснилось, недавно приобрёл похожую машину, и Лив не упускала возможности расспросить его обо всех тонкостях. Она жадно впитывала каждую деталь, фиксируя в памяти всё, что могло пригодиться. Близнецы пообещали раздобыть у своего отца чертежи, связанные с «фордиком» — а это означало, что с началом учёбы в январе Лив сможет наконец вплотную заняться машиной, не отвлекаясь ни на что другое.              Эта мысль воодушевляла её. Пожалуй, это было едва ли не единственное, что — наряду с поутихшими после разговора с Питом мечтами о Седрике — заставляло её с нетерпением ждать возвращения в школу.              Ведь свои успехи Тьюксбери измеряла не школьными оценками и не вниманием одноклассников. Для неё истинным мерилом были вспышки озарения, когда изобретательская жилка, будоражащая кровь, рвалась наружу, требуя воплощения.              Эта неуёмная тяга гнала её вниз — в полутёмный подвал, где она проводила ночные часы до рези в глазах, до оглушительных зевков, до состояния, когда сознание затуманивалось от усталости. Но Лив не останавливалась. В этом упорстве пробуждалась её пуффендуйская сущность — та самая твёрдость, что заставляла стоять на своём до конца. Идти вперёд, несмотря ни на что. Не сдаваться, даже когда на глаза наворачивались слёзы, а душа молила о передышке.              Особенно когда на кону стояло нечто по‑настоящему важное. Не просто очередная затея, а то, что могло перевернуть не только магический мир, но и крохотную вселенную её семьи.              — Да как же… — Лив раздражённо фыркнула, вглядываясь в железную конструкцию перед собой.              Перед ней лежал один из первых образцов — грубая модель того, что она стремилась воссоздать. Железная пластина, скреплённая тонкими прутьями, с прикреплённым светящимся шариком. Механизм щёлкнул, выбросив сноп искр.              Плохо. Очень плохо.              Лив отодвинула магический предмет в сторону, оперлась локтями о стол, сжала ладонями виски. Усталый взгляд скользнул по фрагментам экспериментального образца.              Ничего не получалось.              Три года. Целых три года бесплодных попыток.              Суть замысла была ясна: создать механизм, напоминающий часть ноги — открытую, чтобы вместить настоящую конечность. Но главная задача заключалась в ином — внедрить магические атрибуты, способные транслировать энергию в металл. Чтобы затем, подпитываясь магией, устройство поддерживало волшебника при ходьбе.              Проблема крылась в самом фундаменте. Магия, текущая в жилах и заключённая в ядре волшебника, отказывалась взаимодействовать с холодной железной бронёй. Она не желала подчиняться, не стремилась к симбиозу.              Лив пробовала всё. Проверяла на себе. Искала амулеты‑проводники, способные стать мостом между двумя стихиями. Напитывала камни магией, надеясь пробудить в них жизнь. Но каждый эксперимент завершался тишиной.              Пустотой.              Она не понимала, где ошибается. Сколько ни перебирала проекты, ни всматривалась в чертежи, ни искала изъяны в самой сути замысла — результат оставался нулевым.              Не получалось.              И от этого осознания внутри разрасталась ледяная пустота. Потому что за всем этим стояло не просто любопытство изобретателя. За этим скрывалась боль. Желание помочь матери.              Но пока — с ней было только бессилие.              «Никчёмная», — шелестел в голове безжалостный голос.              Лив зажмурилась, пытаясь отогнать воспоминание о разговоре с Питером. Нет. Это не связано. Совсем не связано.              — Всем юным исследователям — доброй ночи, — прозвучал мягкий, тёплый голос, пронизанный нежностью.              Лив даже не услышала скрипа ступенек — знака того, что кто‑то спускается в подвал. Она вздрогнула, резко подняла голову и встретилась с обеспокоенным взглядом отцовских глаз.              — Солнце, ты плачешь? — тихо спросил Марсель.              — А?.. Нет, — сдавленно отозвалась Лив, поспешно потирая уголки глаз у переносицы. Она отстранилась от стола, убрала в шкафчик образец, с которым экспериментировала, и добавила: — просто… слегка задремала стоя.              Марсель кивнул, кажется, не совсем поверив ей, но решил не давить. Это была его особая чёрта — понимать и знать всё, но никогда не акцентировать на чём-то внимание.              Он спустился в подвал — когда‑то принадлежавший ему, а теперь являющийся царством Лив. По стенам были приклеены чертежи и заметки, повсюду валялись механизмы, гаечные ключи и прочие инструменты. Здесь царил хаос — но это был её хаос, упорядоченный лишь ей одной.              Мужчина остановился напротив дочери. Лив окинула взглядом его вполне маггловский облик — простую футболку и джинсы, в карманы которых он небрежно спрятал ладони, пока разглядывал дочь.              — Хотел предложить… Раз твоя игра готова, может, завтра попробуем её всей семьёй? Что скажешь? — спросил Тьюксбери-старший, мельком взглянув туда, куда Лив убрала одну из своих разработок, пока он спускался.              Марсель знал о мечте дочери. Однажды она обмолвилась о ней, но тут же осеклась, словно опасаясь, что он начнёт её переубеждать.              Но он и не собирался. Даже мог бы предложить помощь — однако понимал, как важно для Лив сделать всё самой. Самостоятельно достичь того, чего жаждет её сердце.              К тому же, он и правда, не до конца понимал, как воплотить в жизнь её замысел.              Да, он провёл больше тридцати лет в мире магии. Да, последние пятнадцать лет он жил среди маггловской суеты. Но это не делало его экспертом в маггловских механизмах — не в той степени, в какой разбиралась в них Лив.              В конце концов, он был специалистом по заклинаниям. И это было его призванием.              — Да, это было бы здорово, — согласилась Лив, и в её голосе прозвучала искренняя теплота, — надо будет опробовать. А то мало ли — вдруг какие‑то осечки вылезут…              — Осечек быть не должно, — с мягкой улыбкой возразил Марсель. Он вытащил ладонь из кармана и слегка коснулся массивной серебряной цепочки на шее, — это заклинание, одно из лучших, что мне приходилось разрабатывать за последнее время. Оно хорошее, должно сработать. Но даже если нет… Ничего страшного. Время ещё есть. Всегда можно всё исправить.              Лив кивнула, одарив отца благодарной улыбкой. Даже после тяжёлого дня в Мунго он находил силы вникать в её проект, помогал с игрой, поддерживал её задумки — и ни разу не спросил, зачем всё это нужно для Хогвартса. За это она была ему безмерно благодарна.              — Ты… пришёл отправить меня в кровать? — наконец спросила она, осознавая, что час для их беседы действительно поздний. Отец редко спускался в её подвал просто так. Даже над игрой они работали в гостиной — Марсель не стеснялся на глазах семьи экспериментировать с тем, что приносила дочь, не боясь получить насмешливые комментарии от Роззи.              Тьюксбери‑старший мягко улыбнулся. Вытащив вторую руку из кармана, он протянул ей аккуратно сложенный конверт.              — Сова принесла письмо. На твоё имя. Решил отдать и заодно напомнить о важности сна для юного гения, — пояснил он, наблюдая, как Лив берёт конверт.              Её взгляд тут же упал на имя отправителя — «Диггори С.». Сердце пропустило короткий, взволнованный удар.              Она ведь сама дала ему свой адрес, ранее успев отправить поздравления. И вот теперь — наконец — получила ответ. Лив хмыкнула, ощущая, как в душе смешиваются самые разные чувства, пока она вчитывалась в ровные строки, где Седрик поздравлял её с праздником.              Где‑то на задворках сознания мелькнула мысль: она же забыла обменяться почтовыми данными с близнецами… Возможно, потому, что не знала, чего ждать от их писем. И что написала бы им сама?              — Это парень? — тихий голос отца вырвал её из размышлений, заставив вздрогнуть, — у вас с ним…              — Ничего, — поспешно отозвалась Лив, словно пытаясь успокоить не столько отца, сколько саму себя. Слова прозвучали резко, будто она обрубала собственные мысли на корню, — ничего, пап. Мы… дружим.              — Просто дружите? — с едва уловимой улыбкой уточнил он. Марсель хорошо понимал: наступает тот самый возраст, когда первая влюблённость пронзает сердце острым копьём, но вместе с тем дарит сладостное, ни с чем не сравнимое наслаждение.              Лив нахмурилась, словно и сама не знала ответа на его вопрос — несмотря на всю очевидность ситуации.              — Он подарил мне музыкальную шкатулку на день рождения, — заговорила Лив осторожно, словно боясь, что с губ сорвётся нечто лишнее, не готовое к произнесению вслух, — я… заинтересовалась квиддичем из‑за него. Он… он нравится мне, но… — она глубоко вздохнула, пытаясь подобрать слова, которые сумели бы вместить в себя всю путаницу чувств.              Стоит ли открыть отцу давние опасения, рождённые тем разговором с Питером? Или лучше поделиться девичьими тревогами, что то и дело накатывают волной?              Марсель молчал, внимательно вглядываясь в лицо дочери. Он замечал: с возрастом Лив всё чаще оставляла мысли при себе, делилась лишь тем, что не требовало глубокого погружения в тайники её души.       Эта наблюдательность невольно вызвала у Марселя улыбку. В её годы он был таким же — и, пожалуй, отчасти остался до сих пор. Всё же отрочество оставляет свой след, формирует характер, пусть и не всегда заметный с первого взгляда.              Наконец, Лив выдохнула:       — Но я не знаю, нравлюсь ли я ему… как девушка. Есть ли у меня шанс — или это всё равно, что барахтаться в воде, уже теряя силы? — последние слова она произнесла с кривой усмешкой, и отец не сдержал лёгкой улыбки.              Он мягко коснулся её головы, взъерошив непокорные пряди. Лив тут же издала возмущённое «Эй!», но в этом возгласе не было настоящей досады.       Подростковые тревоги… Марсель давно перерос их, но с какой же охотой он бы взялся их решать — куда охотнее, чем те, что выпадали на его долю сейчас.              — Чувства, Лив, — это штука неуловимая, — негромко проговорил он, — их нельзя взять под контроль. Они либо есть, либо могут появиться позже. Можно ждать ответа — а можно оставить их ради чего‑то другого, — мужчина обвёл взглядом подвал, где повсюду царил творческий хаос, где каждая деталь напоминала о том, что зажигало в дочери огонь сильнее любых романтических грёз, — я понимаю твои опасения. Невзаимность… Она всегда горька. Будем надеяться, что это не твой случай, — Лив кивнула, и он продолжил: — ты ведь знаешь, что не только девушки бывают робкими? Парни тоже порой боятся сделать первый шаг.              — Я знаю, — тихо ответила она, мысленно возвращаясь к Питеру, который годами хранил чувства к её подруге, боясь разрушить их хрупкую дружбу.              — Иногда важно не бояться самой делать первые шаги, — Марсель встретился взглядом с дочерью. В его глазах читалась спокойная уверенность, — попробуй куда‑нибудь позвать его вдвоём. Посмотри на его реакцию. Думаю, он не упустит шанса побыть с тобой, если что‑то к тебе испытывает…              — А если нет? — Лив вскинула на него взгляд, и в её голубых глазах мелькнула лёгкая паника, — тогда я просто‑напросто выдам себя с головой.              — Солнце, парни ведь не такие глупые, как ты можешь подумать, — мягко улыбнулся Марсель, — иногда мы, как и девушки, чувствуем, когда в нас кто‑то влюблён. Возможно, неосознанно это понимаем. Порой даже поощряем подобное, теша своё самолюбие.              Лив замерла, впитывая смысл его слов. Значит ли это, что Седрик в курсе её чувств? А если знает — поощряет их? Играет с ними? Она тут же мысленно отмахнулась от этой мысли: нет, Диггори не такой. Он не стал бы играть с её сердцем.              Но что, если…              Что, если он просто боится отказать ей? Боится разрушить их тёплое, складное общение — так же, как Питер боится разрушить дружбу с Сарой?              Чувства — хрупкий инструмент. Один неосторожный взмах руки — и всё, что кропотливо склеивалось годами, может разлететься вдребезги.              Лив тряхнула головой, отгоняя тревожные мысли. Хватит накручивать себя. Хватит вспоминать тот разговор с Питером и сомневаться в собственных чувствах.              Нет.              Она будет действовать. Действовать — и наблюдать.              В конце концов, она не Питер. Она не сможет долго оставаться в стороне, прячась за маской безразличия.              — Хорошо, я… я попробую твой совет. Посмотрю на его реакцию, — Лив слабо усмехнулась, поймав одобрительную улыбку отца, — спасибо тебе.              Марсель кивнул. В его взгляде читалась безмерная готовность помочь дочери разобраться с внутренними терзаниями, избавить её от гнетущих переживаний, что въелись под кожу, раздирая изнутри.              И Лив это знала. Знала и доверяла. Пусть она и не раскрывала ему всех своих порывов и сомнений, но всегда могла обратиться к отцу — зная, что он никогда не упрекнёт её за прошлое молчание.              Атмосфера между ними неожиданно стала особенно доверительной, мягкой и обволакивающей сознание, словно сама судьба подталкивала её к важному разговору. И Лив, собравшись с духом, произнесла то, чего Марсель одновременно ждал и боялся услышать:              — Пап, у меня было видение. Воспоминание, — он уже собирался подняться наверх, но замер, встретив её взгляд — пристальный, сосредоточенный, от которого по спине пробежал холодок, — я вспомнила ту ночь, пап.              Марсель замер. Кивнул — хоть лицо его слегка помрачнело — и, не говоря ни слова, усадил Лив на ближайший стул. Сам присел на корточки напротив, всем видом показывая: он здесь, он слушает и он готов принять всё, что она скажет.              Девушка заговорила — тихо, но твёрдо. Она рассказала обо всём: как видение терзало её почти два года, то отступая, то накатывая новой волной, и лишь сейчас, наконец, сложилась в цельную, пугающую картину. Детально описала то, что увидела, особенно заострив внимание на мужчине — на его лице, на странных знаках, выступивших на его коже, словно пугающее предзнаменование.       Когда Лив замолкла, в подвале повисла тяжёлая тишина. Каждый погрузился в свои мысли. Каждый взвешивал, что стоит спросить, а о чём лучше промолчать. Лив нервно сжимала ладони в кулаки, а Марсель бесцельно обводил взглядом захламлённое пространство вокруг, будто надеялся, что среди чертежей и инструментов найдётся ответ, который он так ищет.              Наконец, Лив не выдержала. Бросив на отца осторожный взгляд, она тихо спросила:       — Как думаешь… это может быть связано с Дариусом Лестрейнджем? — увидев в его глазах недоумение, поспешила пояснить, — ну, что этот мужчина появился по его инициативе? Чтобы защитить жену и дочь… если он… — она оборвала фразу, не сумев произнести вслух то, что отзывалось в груди неприятным спазмом.       Марсель тяжело вздохнул.       — Возможно, моя милая. Но лишь в том случае, если они заключили договор поистине невероятной силы. Сильнее даже Непреложного Обета.       Он внимательно посмотрел на дочь. В её глазах читались и жгучее любопытство, и растерянность — она узнала нечто важное, но не понимала, как теперь жить с этим знанием.       В груди Марселя шевельнулось чувство вины. Он ведь знал. Понял с самого начала, что означает то, что увидела Лив. Её слова лишь подтвердили его давние догадки — и от этого все подозрения, которые он так тщательно хранил в глубине души, обрели пугающую реальность.              Но он не мог — не должен был — показывать ей свои сомнения. Не мог заставить её тревожиться ещё сильнее, задавать вопросы, ответы на которые, скорее всего, принесут Лив лишь боль.       Конечно, он мог рассказать ей всё прямо сейчас: всё, что знал, о чём догадывался, что лишь предполагал. Но вдруг он ошибается? Или, хуже того, не видит всей правды, которая, возможно, лежит у него под носом? Нет, он не вправе окунать дочь в эту пучину. Не вправе заставлять её бояться каждого нового дня.        «Дети должны оставаться детьми», — мысленно повторил Марсель, глядя на Лив, — «подростки должны проживать свои подростковые проблемы, не взваливая на себя груз, который им не по силам. А Лив… она уже слишком долго была взрослой. Я не могу позволить ей снова нести эту тяжесть. Она и так умудряется навешивать на себя цепи, которые я не в силах разорвать».              Марсель слегка откашлялся, скрывая волнение за мягкой, чуть наигранной улыбкой. Он демонстративно зевнул, и Лив, словно поддавшись неосознанному рефлексу, повторила за ним это движение. Отец не удержался — легонько щёлкнул её по носу.              — Думаю, тебе точно пора спать, солнце, — в его голосе звучала тёплая насмешка, — всем великим творениям нужен их хорошо выспавшийся изобретатель.              Лив слегка поморщилась, но в глазах уже мелькнула привычная искра упорства.              — А что касается твоих слов… — Марсель сделал паузу, понимая: дочь не отступится, будет допытываться, искать ответы на вопросы, которые он так старательно обходит с ней.              Возможно, его следующие слова станут поводом для нового разговора — более напряжённого, более требовательного. Взгляд Лив станет жёстче, голос — настойчивее. Но… пусть так. Пусть она идёт своим путём, ищет то, что ей нужно. Если он скажет всё сейчас — пока ситуация ещё относительно спокойна — лишь напугает её. А этого он не хотел.              Нет. Точно не сейчас.              — В Хогвартсе ведь работает ваш бывший домовик. Попробуй как-нибудь встретиться с ней. Возможно, она наведёт тебя на нужные мысли.              Лив кивнула, и на её лице вновь расцвела благодарная улыбка. Она аккуратно убрала со стола все инструменты, выключила свет в подвале и, выйдя вслед за отцом наверх, неожиданно крепко обняла его в коридоре, возле лестницы.              Марсель мягко ответил на объятие, ощущая, как в груди теплеет. Он понимал: Лив по‑прежнему хранит в себе множество переживаний, так же, как и он сам. Удивительно, но, несмотря на отсутствие кровного родства, они были так похожи — в упорстве, в стремлении докопаться до сути, в умении молчать о том, что болит сильнее всего.              От этой мысли его сердце сжалось. Он вновь вспомнил, через что ей пришлось пройти в детстве, сколько испытаний она выдержала — и как он не мог быть рядом с ними, чтобы помочь, ибо тогда они ещё не были знакомы.              Вскоре они разошлись по комнатам. Лив, уже более оживлённая, с задорной улыбкой, затопала вверх по лестнице, бросив на прощание:       — Добрых снов, пап.       Марсель тихо фыркнул. Он прекрасно понимал: спать она не пойдёт. Скорее, засядет за свои журналы, будет вновь читать про приключения супергероев, которыми она восхищалась. И все её тревоги останутся точно позади.       Сам он направился в комнату на первом этаже — ту, что они делили с Агнесс. Она не особо пользовалась лестницей, пусть магия и облегчала ей передвижение. Но даже так Агнесс избегала её, словно ступеньки молчаливо напоминали о её ограниченных возможностях, о той самой инвалидности, которую она так старалась не замечать, делая вид, что привыкла, свыклась. Она явно не хотела расстраивать Лив, прекрасно видя, как дочь по сей день переживает за неё (и это ещё Агнесс не знала об изобретении, над которым Лив билась так нещадно на протяжении нескольких лет).              Марсель тихо переступил порог комнаты. Взгляд тут же выхватил уютную картину: Агнесс склонилась над тетрадью, изящно выводя строки черновой версии романа. Её лицо, обычно столь выразительное, сейчас было сосредоточено, озарено мягким светом лампы, а перо плавно скользило по бумаге, рождая новые миры.              Рядом, в кресле у окна, расположилась Роззи. В руках её неспешно перетекали петли светло‑розового шарфа — движения были размеренными, почти медитативными. Время от времени женщины обменивались короткими фразами, но по большей части молчали, погружённые в свои занятия. В этом молчании между ними не было неловкости — лишь глубокое, выстраданное годами взаимопонимание. Они умели быть рядом, не нарушая личного пространства друг друга, поддерживая одним лишь присутствием.              Марсель устало опустился на стул, глубоко вдохнул. Поймал взгляд Роззи — в её глазах читался немой вопрос, отголосок утреннего пророчества. Он помнил её слова: «Тебя ждёт интересный разговор, который я увидела во сне». Мужчина слегка поморщился. Ох уж, эти её сны… Порой они были как шифр, который невозможно было разгадать до конца.              Он придвинулся к Агнесс, уткнулся носом в её плечо, вдыхая знакомый, успокаивающий аромат духов. Женщина оторвалась от тетради, повернула к нему голову — в её взгляде мелькнуло удивление, тут же сменившееся тревогой. Мягким движением она коснулась губами его макушки, словно пыталась передать ему часть своих сил.              Роззи, заметив эту сцену, лишь закатила глаза и отвернулась, снова погружаясь в вязание.              — Что случилось? — тихо спросила Агнесс, поглаживая его плечо. Она знала, куда он уходил, с кем говорил. И потому тревога в её голосе звучала особенно остро, — у Лив какие‑то проблемы?              — Я видела сон, где… — начала Роззи, но Марсель резко оборвал её:              — Роззи, перестань, прошу. И так всё не очень радужно.              Карие глаза Агнесс расширились. Она сжала его ладонь, будто пытаясь удержать момент, прежде чем прозвучат слова, которых она так боялась. Роззи прищурилась, словно уже видела продолжение этого разговора в своём сне: Лив, барахтающаяся в снегу, который медленно, неумолимо становился алым…              Марсель глубоко вздохнул, обводя взглядом двух женщин, которые были посвящены в тайну, слишком тяжёлую для их хрупкого волшебного мира. Они знали: опасность не всегда приходит в облике злого волшебника. Порой она таится в тени прошлого, в забытых клятвах, в словах, произнесённых десятилетия назад.              — Лив вспомнила ту ночь, когда на вас напали, — произнёс он, наконец, — вспомнила свой первый магический выброс.              Агнесс побледнела, пальцы её сжали его руку сильнее.              — Мои подозрения подтвердились. Он, действительно, в этом замешан.              Роззи нахмурилась. Спицы в её руках замерли, а затем резко сжались. Новость ударила по ним, как холодный ветер, срывающий последние листья с деревьев.              — И… — начала она, но Марсель снова оборвал её.              — Ничего. Ничего не будет, — его взгляд, твёрдый и непреклонный, встретился с глазами младшей сестры, — Далия ничего о ней не узнает.              — А если узнает? — голос Роззи звучал твёрдо, без тени сомнения.              Агнесс же в этот момент смотрела на мужа. В его глазах горел тот самый огонь, который она знала и любила: огонь человека, готового стоять на защите своей семьи до последнего вздоха.              — Я костьми лягу перед ней, но о Лив она ничего не узнает. Ни‑ког‑да.              Его слова повисли в воздухе, тяжёлые, как молот, как клятва, высеченная в камне. Оно эхом отозвалось в стенах дома, в сердцах тех, кто слышал его, поддерживая решение хозяина.              Хозяина этого дома. Волка, готового рвать зубами любую угрозу, нависшую над его стаей. Даже если эта угроза — тень забытого всеми прошлого, которую он и сам едва может разглядеть.              Даже если битва с ней может стоить ему всего.